Глава 22. Маленький принц

Тишина в коридорах Эребора была теперь иного свойства. Раньше она была живой, наполненной отзвуками великой гномьей работы — гулким перестуком молотов из глубин Нижних Кузниц, словно биение каменного сердца горы; мерным скрипом вагонеток, везущих руду по рельсам, проложенным в толще скалы; приглушёнными голосами стражи, перекликающимися на поворотах галерей; смехом служанок, доносившимся из открытых дверей кладовых, пахнущих сушёными грибами, специями и воском. И над всем этим — мелодичный, чуть печальный голос матери, напевавшей свои странные песни на забытом языке, слова которого тонули в мягком шелесте её платьев по отполированному граниту пола.

Теперь тишина была тяжёлой, безжизненной, как сама порода в самых глухих, заброшенных туннелях. Она давила на уши, нависала каменным сводом над душой. Эребор всё ещё жил, работал, дышал — но это было дыхание механизма, лишённого души. Сердце горы, её король и королева, отсутствовало.

Траин III, принц Эребора, шёл своим привычным маршрутом — из своих покоев, через длинную Галерею Предков, где в нишах стояли каменные изваяния королей рода Дурина, мимо Зала Героев с его гобеленами, изображавшими битвы с драконами и орками, к покоям отца. Двери были заперты, но стражники, зная волю принца, молча отпирали их тяжелым ключом. Траин заходил внутрь и стоял там, среди знакомых вещей: массивный дубовый стол, заваленный картами и недописанными приказами; стойка для доспехов, где висели латы Торина, отполированные до зеркального блеска, но холодные; камин, в котором уже полгода не разводили огонь. Здесь пахло пылью, стальным маслом и тоской.

Ему было восемь лет, но за последние полтора года детство ушло от него, как вода в песок. Он больше не был тем весёлым, озорным «зайчонком», которого все баловали, которому прощали любые шалости. Он был Траином, наследником Торина Дубощита, и гора, даже в своём безмолвии, требовала от него не улыбок, а решений. Его маленькие, но уже твёрдые ноги, обутые в прочные сапоги из дублёной шкуры барана, отстукивали чёткий ритм по каменному полу. Эхо разносилось по пустым галереям, и это эхо звучало одиноко, как стук одинокого молота в заброшенной шахте.

Его мысли, неизменно, кружились вокруг пропавших. Отец, ушедший шесть месяцев назад с небольшим, но верным отрядом — Балином, Двалином, Глоином, Оином, Бифуром, Бофуром, Бомбуром, Ори, Нори, Дори, Фили и Кили — на поиски матери. Не на войну, не за сокровищами, а в неизвестность, по смутным намёкам и снам. Сестра Мерид, исчезнувшая три месяца спустя после того, как неделями не выходила из библиотеки, а потом из своей мастерской. Она нашла что-то в материнских книгах и дневниках, что-то, отчего её и без того бледное лицо стало совсем бескровным, а в серых, умных глазах поселилась лихорадочная решимость. Она ушла тихо, ночью, оставив лишь короткую записку мастеру Борину (своему учителю), написанную острым, угловатым почерком: «Я знаю, куда смотреть. Береги братьев. Не ищи. М.»

Братьев. Фрерина, который теперь сидел в Зале Совета Семи Кланов, пытаясь с неподдельной мукой исполнять роль регента. И самого Траина, который бродил по опустевшим залам, словно призрак, которого никто не замечал, но который всё видел и слышал.

«Почему они все ушли?» — думал Траин, его пальцы, ещё короткие и пухловатые, скользнули по резному, холодному изображению Дурина-Бессмертного на стене галереи. Глубокие борозды рун, означавших «Непоколебимый», «Вечный», казались ему сейчас насмешкой. «Разве мы, оставшиеся, не важнее? Разве Эребор, наше наследие, наша обязанность, не важнее одной, даже самой любимой, жены? Даже если она — наша мать?»

Но тут же перед его внутренним взором вставали глаза отца в ту последнюю ночь перед уходом. Они горели тёмным, почти безумным огнём. Торин, уже в дорожном плаще, положил свою тяжёлую, мозолистую руку на голову младшего сына. Шершавые пальцы вцепились в каштановые волосы Траина почти больно.

— Ты — камень этой горы теперь, сын мой, — проговорил он хрипло, и его голос звучал глухо, как из глубокого колодца. — Крепкий, надёжный камень в её фундаменте. Держи её. Держи всё, пока я не вернусь. С ней.

Он не сказал «если». Он сказал «пока». И ушёл, не оглядываясь, его плащ мелькнул в проёме двери и растворился в темноте коридора. И Траин остался. Камнем.

Сегодня его путь лежал не в покои отца, а к Залу Совета. Он подошёл к огромным, двойным бронзовым дверям, украшенным барельефами семи звёзд, семи кланов, и сплетёнными воедино бородами семи праотцов. Перед дверями, недвижно, как изваяния, стояли двое стражей в сверкающих мифриловых кирасах, с алебардами в руках. Их шлемы были увенчаны крыльями орлов, отлитых из червлёного золота. Узнав принца, они, не нарушая строя, склонили головы, и свет факелов отразился в полированных поверхностях их доспехов.

— Принц Траин, — почтительно произнёс старший, Ури, его борода, заплетённая в две толстые косы с вплетёнными медными кольцами, не шелохнулась.

— Оставьте меня, — сказал Траин. Его голос, ещё детский, звонкий, прозвучал с такой абсолютной, не допускающей возражений властностью, что опытные воины лишь молча кивнули и, щёлкнув каблуками, бесшумно отошли в тени массивных каменных колонн, обрамлявших вход.

Траин не вошёл сразу. Он прислонился ухом к холодной, узорчатой поверхности бронзовой двери. Металл был тонким в этом месте, специально для таких случаев — как учил его Балин в те дни, когда рассказывал о политике и «ушах стены». Из-за двери доносились голоса. Глухие, гулкие, полные показного почтения и скрытого раздражения.

***

В Зале Совета Семи Кланов воздух был густым от запахов: дым от трубок грубого, крепкого табака «Долгого Корня»; воск от массивных свечей в железных канделябрах; старое пергаментное дыхание свитков; дорогое масло для бород с ароматом сосны и кедра; и под всем этим — едкий, липкий запах напряжённой, нечестной политики.

Длинный стол из чёрного дуба Мглистых Гор, привезённый ещё королём Трором в дни его величия, был завален документами, картами рудников, образцами руды и кучей восковых табличек для подсчётов. Во главе стола, на массивном, резном троне, украшенном изображениями драконов, поверженных молотами, сидел Фрерин.

Он выглядел потерянным и не на своём месте. Его рост, почти человеческий, уже сравнявшийся с ростом многих взрослых гномов, заставлял его неловко сутулиться в кресле, вырезанном для приземистой, могучей фигуры его отца. Тёмные, как вороново крыло, волосы были стянуты у него на затылке простым кожаным шнуром, а не золотыми кольцами, как полагалось принцу. На лице, с пронзительными сине-серыми глазами Торина и утончёнными чертами Ариэль, лежала печать усталости и растерянности. На нём была хорошая, но простая одежда воина: поношенная кожаная куртка поверх стальной кольчуги тонкой работы, набедренники и сапоги для верховой езды. Он больше походил на капитана стражи, случайно забредшего на совет старейшин, чем на регента великой горы.

Вокруг стола, на резных креслах поменьше, восседали главы шести других великих кланов Эребора (седьмое место, почётное, правящего клана Длиннобородов, было формально занято Фрерином). Они представляли собой галерею гномьей мощи и хитроумия. Их бороды, предмет гордости и тщательного ухода, сверкали в свете огней: рыжие, как медь, седые, как иней, чёрные, как уголь, все они были умащены благовониями, заплетены в сложные косы, украшены золотыми и серебряными зажимами, бусинами из яшмы и оникса. Их лица, обветренные, испещрённые шрамами трудов и битв, морщинами от смеха (часто фальшивого) и хмурого раздумья, были сейчас масками вежливого, почтительного внимания. Почтительного. Но в глубине маленьких, цепких глаз плескалось иное: скука, раздражение, высокомерие и холодный расчёт.

Справа от Фрерина, в почтительной позе, но с выражением непоколебимой твёрдости на лице, сидела леди Дис. Сестра Торина, мать Фили и Кили. Она не была главой клана, но её присутствие как члена правящей семьи и самой уважаемой женщины в Эреборе, после королевы, было обязательным. Она была одета не в пышные женские юбки, а в практичное платье тёмно-зелёного цвета, подпоясанное широким кожаным поясом с серебряной пряжкой в виде молота. Её тёмные волосы, с проседью у висков, были собраны в тугой, строгий узел. На её лице, столь похожем на лицо Торина, но более одухотворённом и резком, читалась усталость и железная воля. Её руки, сильные, с короткими пальцами, лежали на столе, и время от времени один из них сжимался в кулак, белея в суставах.

Слева от кресла Торина сидел Даин Железностоп, лорд Железных Холмов, двоюродный брат Торина. Он прибыл в Эребор несколько месяцев назад, узнав об уходе короля, чтобы «присмотреть за порядком и поддержать семью». Его мощная, квадратная фигура, густая медная, с проседью, борода, заправленная за широкий пояс, усыпанный железными шипами, и боевой топор, прислонённый к его креслу (никто и не думал требовать оставить оружие у входа), внушали уважение и лёгкий страх. Его маленькие, колючие глаза, как у дикого кабана, медленно обводили присутствующих, и в них читалось плохо скрываемое презрение к этой бюрократической возне.

— …и потому, уважаемый принц-регент, добыча в северных шахтах Мглистых Гор, на участках клана Широкозадов, упала на три десятка процентов за последнюю четверть года, — гудел, растягивая слова, глава упомянутого клана. Он был толстым, дородным гномом с бородой цвета жжёной охры, заправленной за массивный золотой пояс, от которого, казалось, ломился его живот. Он постукивал коротким, обкуренным трубкой пальцем, на котором сверкал огромный рубиновый перстень, по столбцам цифр на развёрнутом перед ним пергаменте. — Руда, видите ли, оскудела, жилы капризничают, уходят вглубь, требуются новые укрепления, новые насосы для откачки грунтовых вод… А казна, — он многозначительно взглянул на пухлую пачку счетов, лежащих перед Фрерином, — как мы видим из отчётов лорда над казной, Глоина, не спешит выделять средства. Требуется ваше решение, принц. Мудрое и быстрое.

Фрерин нахмурился, его брови, такие же густые и тёмные, как у отца, сошлись на переносице. Он смотрел на цифры, но они плясали у него перед глазами, сливаясь в бессмысленные каракули. Он прекрасно знал, как оценить дистанцию для броска боевого топора, как рубить орка, попав в слабое место между пластинами доспеха, как построить оборону в узком проходе. Но эти колонки чисел, эти «проценты», «квоты» и «амортизации» были для него тёмной магией, куда более загадочной, чем любые эльфийские заклинания.

— Механизмы… насосы… — проговорил он неуверенно, чувствуя, как взгляды всех присутствующих впиваются в него, словно буравчики. — Моя сестра, принцесса Мерид, она… она много работала над улучшением подъёмных механизмов и систем вентиляции. Её чертежи, я думаю, хранятся в архивах мастеров. Возможно, стоит…

— Увы, дорогой принц, — мягко, но с лёгкой, едва уловимой сладостью в голосе, вклинился Наин Камнелоб, глава клана Твердоруков. Он был сухим, жилистым гномом, похожим на высушенный корень, с пронзительным взглядом из-под нависших седых бровей. — Принцесса, как мы все знаем, в отъезде. А её ученики, хоть и старательны, но… не обладают её своеобразным гением. Чертежи остаются чертежами. Нам нужны реальные действия. Золотые монеты, принц. Золото, которое плавится в горне, куётся на наковальне и звенит в кошельке, а не рисуется чернилами на овечьей шкуре.

В голосе Наина прозвучала та самая, тончайшая нота снисхождения, которую Фрерин научился улавливать с детства. Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

«Полукровка». «Недогном». «Человеческие фантазии». Он слышал эти шёпоты, эти взгляды, скользящие мимо, будто он — не принц крови, а какая-то неудобная, временная мебель, которую терпят из уважения к отцу.

— Казна не бездонна, лорд Наин, — сказал Фрерин, заставляя себя вспомнить голос Балина, его терпеливые объяснения. — Мы должны учитывать все расходы. Оборона границ, содержание Великой Восточной Дороги, выплаты семьям погибших в битве при Лонели-Маунтин… Приоритеты…

— Оборона? — перебил его на этот раз Грор Огнебород. Его знаменитая рыжая борода, сияющая здоровьем и тщательным уходом, тряслась от сдерживаемого возмущения. Медные зажимы в форме языков пламени поблёскивали в её гуще. — От кого, позвольте спросить? Дракон Смауг мёртв, его кости белеют на дне Озёрного Города! Орки Азога разбиты и рассеяны! Гоблины Мории не сунутся к нашим сильным воротам! А эльфы… — он буркнул что-то невнятное и презрительное, — сидят в своём позолоченном лесу, щебечут с деревьями. На что тратить сокровища Под Горой, если не на то, что приносит новые сокровища? Горные кланы на севере ропщут, им нужны твёрдые монеты на новые кирки, верные поножи и провизию для рабочих, а не на абстрактные проекты и пустые галереи!

Грор говорил громко, уверенно, опираясь кулаками на стол. Его маленькие, острые глазки сверкали. Он смотрел на Фрерина не как на регента, а как на мальчишку, случайно оказавшегося в кресле мужчины. В кресле, которое, как он считал, должно было принадлежать кому-то с более… гномьей головой на плечах. Кому-то из его, Грора, круга.

— Король Торин, — продолжил Грор, и его голос приобрёл оттенок почти отеческого сожаления, за которым, однако, сквозила сталь, — гном, безусловно, великой судьбы и несгибаемой воли. И его решение взять в жёны… представительницу иного народа, было, без сомнения, актом великодушия и широты души. Однако, — он сделал паузу, давая словам осесть, — его первейший долг перед родом, перед гномами Эребора, коих он поклялся защищать и вести к процветанию, — это благополучие горы. А не… погоня за миражами и призраками прошлого.

В зале наступила тяжёлая, густая тишина. Даже Наин перестал постукивать перстнем. Все знали, куда клонит Грор. Все помнили старый, покрытый пылью веков, но оттого не менее весомый договор времён короля Трора (деда Торина) — договор о союзе между кланами Длиннобородов и Огнебородов, скреплённый будущим браком.

Леди Дис медленно подняла глаза и устремила на Грора взгляд, холодный, как ледник у вершины Одинокой Горы.

— Вы что-то хотели сказать о моей невестке, лорд Грор? — спросила она тихо, но так, что её голос прозвучал громче любого крика.

Грор слегка откинулся в кресле, но не спасовал.

— Я говорю о долге, леди Дис. О долге короля перед своим народом. Договор, заключённый нашими отцами, не был исполнен. Ваш брат, Фрерин старший, пал в битве при Азанулбизаре, не успев взять в жёны мою покойную сестру, как было обещано. Но договор скреплён бородами и клятвами на наковальне! Он жив, пока жив наш род! И пока король отлучился по своим делам, регент, как его заместитель, должен думать о будущем династии. О её прочности. Моя дочь, Сив, — он выпрямился с гордостью, — уже достигла возраста замужества. Она гномья девушка чистейшей крови, сильная телом, здоровая духом, воспитанная в лучших традициях нашего рода! Она могла бы стать подлинной опорой…

Фрерин встал. Его стул с резким скрипом отъехал назад и грохнулся на каменный пол. Звук был подобен выстрелу.

— Вы предлагаете мне… жениться? — Его голос, обычно низкий и спокойный, теперь дрожал от сдерживаемой ярости и глубочайшего унижения. — Сейчас? Когда мой отец ищет мою мать в неизвестности? Когда моя сестра пропала? Вы считаете это уместным?

— Я предлагаю думать о государстве, принц! — рявкнул Грор, тоже вставая, его лицо покраснело. — Сив даст вам настоящих наследников, гномьих наследников, которые укрепят трон и развеют любые сомнения в преданности вашей линии нашим древним обычаям!

Слово «сомнения» повисло в воздухе, отягощённое всем своим подтекстом. Фрерин стоял, тяжело дыша, его пальцы непроизвольно потянулись к эфесу меча, который всегда носил сбоку. Он видел перед собой не Грора, а всю эту стену предубеждения, высокомерия и холодного расчёта, которая стояла перед ним всю жизнь. Он хотел разрубить её. Разрубить на куски.

Но прежде, чем он смог что-то сказать или сделать, раздался голос Даина Железностопа. Лорд Железных Холмов не встал. Он лишь откинулся на спинку кресла, сложил руки на своём мощном животе и произнёс густым, хриплым басом, который заполнил весь зал:

— Интересная речь, Грор. Очень патриотичная. А мне вот интересно: этот твой знаменитый договор: он золотом скреплён или честью?

Огнебород обернулся к нему, нахмурившись.

— Он скреплён клятвами, лорд Даин! Клятвами, данными у наковальни!

— Клятвами, — кивнул Даин. — Данными, когда твой клан дрожал за свои шахты от набегов истерлингов, а Трор предложил защиту в обмен на союз. Деловая сделка, приправленная родственными чувствами. А теперь, когда Длиннобороды вернули себе трон и богатство, ты вспоминаешь о клятвах. Удобно.

— Это несправедливое обвинение! — вспыхнул Грор.

— Справедливость, — перебила леди Дис, её голос резал, как отточенный клинок, — это когда не тыкают в сына отсутствующего короля его же предполагаемым долгом, о котором все благополучно забыли на шестьдесят лет. Моя невестка, Ариэль, была королевой, признанной всеми кланами. Её мудрость принесла Эребору больше пользы, чем иная гора золота. Её дети — мои племянники и племянница — кровь от крови Торина, и в их жилах течёт кровь Дурина. Это священно. И любые разговоры о «ненастоящих наследниках» я считаю не просто оскорблением, а прямой изменой короне, которую вы все присягали защищать.

Она говорила, не повышая голоса, но каждое её слово падало, как камень. Даин одобрительно хмыкнул. Некоторые советники потупили взоры. Грор, пойманный между молотом Даина и наковальней Дис, бушевал, но уже не так уверенно.

— Я не говорил об измене! Я забочусь о стабильности!

— Стабильность, — сказал Фрерин, наконец обретя голос. Он больше не дрожал. Он звучал холодно и устало. — Стабильность не купишь браком, лорд. Она куётся трудом и справедливым правлением. Что касается вашей дочери, я уверен, она найдёт себе достойного мужа среди своего народа. Мои мысли сейчас заняты другими делами. Совет, — он обвёл взглядом стол, — я объявляю оконченным. Вопрос о рудниках клана Широкозадов будет рассмотрен после предоставления детальных отчётов сметы и проверки независимыми смотрителями из клана Камнеруков. Остальные вопросы в следующий раз.

Он не стал ждать ответов. Он просто развернулся и вышел через маленькую боковую дверь, ведущую в его личные покои, походкой человека, бегущего с поля боя, где он не потерпел поражения, но и не одержал победы — лишь исчерпал силы.

Дверь за ним тихо закрылась.

***

В наступившей тишине советы переглянулись. Маски почтительного внимания сползли с их лиц, обнажив усталость, раздражение и цинизм.

— Ну и дела, — протянул Наин, с шумом опускаясь в кресло и доставая свою трубку. — Чувствительный молодой принц. Обиделся.

— Не гномья черта обижаться на правду, — буркнул другой, аккуратно складывая свои свитки. — Человеческая кровь даёт о себе знать. Чувства, эмоции… Они затуманивают ясность ума, необходимую для управления.

— Он молод, Наин, — вздохнул старый Фундин пятый, глава клана Камнеруков, самый нейтральный и миролюбивый из всех. Его длинная седая борода была разделена на три аккуратные косы. — Ему ведь и шестидесяти нет! А на него свалилась ноша, к которой он не готов. Отец ушёл в неизвестность, сестра сбежала как ночной воришка. А он должен тут сидеть и слушать о добыче руды. Жаль парня. Истинно жаль.

— Жаль? — фыркнул Грор, наливая себе из хрустального графина густого, тёмного как смоль эля «Чёрная Глубина». — Он регент! Исполняющий обязанности короля! Он должен править с твёрдой рукой и ясной головой! А он сидит и, я уверен, мечтает не о налоговых ставках, а о подвигах, как его тёзка-дядя. Тот хоть пал в бою с честью, защищая короля. А этот… — он махнул рукой, — не сможет и казну свести без помощи того эльфийского абакá, что придумала его мать. Удобный, конечно, регент. Пока он у руля, мы можем направлять политику горы в нужное, разумное русло. Без этих странных, человеческих заскоков.

— Осторожнее в словах, Грор, — спокойно, но с лёгким предостерегающим тоном произнёс Даин, не открывая глаз. Он казался дремлющим, но все знали, что он всё слышит. — Принц Фрерин сын Торина Дубощита. Плоть от плоти его. В нём течёт кровь самого Дурина. И он не дурак. Обижен, да. Сбит с толку, да. Но не дурак. И не слабак. Я видел, как он держит меч. Учился у Двалина. Это кое-что значит.

— Кровь Дурина, разбавленная, — проворчал Грор, но уже тише, бросая осторожный взгляд на леди Дис, которая молча сидела, устремив взгляд в пустоту. — А где теперь сам Торин? Гонится за своей человеческой женой, бросив трон, сокровища, детей! А если не вернётся? Что тогда? Этот «удобный» принц будет коронован? Или, того хуже, корону наденет малолетний Траин, а при нём регентом станет эта… женщина-призрак, если её вдруг найдут? Нет, мои лорды. Эребору нужен сильный, чистокровный, гномий король. И союз с моим кланом первый и логичный шаг к укреплению трона. Мой отец и Трор клялись на бородах! Эта клятва висеть над нами, пока…

— Пока её не снимут те, кто её давал, или их законные наследники, — закончила за него леди Дис. Она медленно повернула голову к Огнебороду, и в её глазах горел холодный огонь. — Мой брат, законный наследник Трора. Он принял свои решения. Его жена была его выбором, и она была моей королевой и моей подругой. Её дети моя плоть и кровь. И пока я дышу, любые разговоры о  «неполноценности» моих племянников я буду считать личным оскорблением. И отвечать на него соответственно. Вы поняли меня, лорд Грор Огнебород?

Её тон не оставлял сомнений. Грор смерил её взглядом, оценивая твёрдость стали. Он видел в её лице ту же непреклонность, что и у Торина, помноженную на материнскую ярость волчицы. Он сдержанно кивнул, отводя взгляд.

— Я выражал лишь заботу о государстве, леди Дис. Не более.

— Вашу заботу лучше направить на ваши шахты, — сухо парировала Дис. — Отчёты, которые я видела, оставляют желать лучшего. Особенно в части безопасности. Не дай Махал, повторится история с обвалом в шахте №5.

Грор снова покраснел, но промолчал. История с той шахтой, где погибли два десятка гномов из-за халтурных укреплений, была его больным местом.

В этот момент главная бронзовая дверь Зала Совета медленно, беззвучно отворилась.

На пороге стоял Траин.

Он был одет не по-детски строго: тёмно-синий бархатный дублет, отороченный серебристым мехом молодого горного козла, короткий плащ из плотной шерсти, застёгнутый на простую, но массивную серебряную пряжку в виде перекрещенных молота и кирки — символа власти короля Эребора. Его каштановые волосы, ещё пушистые и мягкие, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, упрямый лоб. Ярко-голубые глаза, унаследованные от какого-то дальнего предка-человека, смотрели на собравшихся с ледяным, оценивающим спокойствием, совершенно недетским. В его осанке, в том, как он сложил руки за спиной, подражая любимой позе отца, было что-то от Торина в его самые непреклонные, царственные моменты.

Все замолкли. Грор замер с кубком на полпути ко рту. Даин приоткрыл один глаз. Леди Дис слегка выпрямилась, и в её взгляде мелькнуло что-то сложное — тревога, гордость, печаль.

Советники, мгновение назад позволявшие себе вольности, поспешно встали, их кресла заскрежетали по каменному полу. Они кланялись — низко, с показным, подобострастным почтением, которого только что и не думали оказывать Фрерину.

— Принц Траин! Мы не ожидали… Вы оказали нам честь…

— Очевидно, — тихо, но чётко перебил мальчик. Его голосок, ещё звонкий, не обладал раскатистым басом отца или дяди Даина, но в нём звучала та же неумолимая воля. — Очевидно, вы не ожидали. Иначе ваша дискуссия, которую я имел возможность частично услышать, была бы куда более… сдержанной в выражениях.

Он вошёл в зал. Его шаги были не быстрыми, но уверенными. Он не походил на ребёнка, вбегающего в комнату взрослых. Он был похож на хозяина, входящего в свой дом и застающего слуг за пустопорожней болтовней. Он подошёл к столу, но не сел в своё кресло, которое стояло чуть поодаль. Он обвёл взглядом каждого из лордов кланов по очереди. Его взгляд, детский по форме, но старый по глубине понимания, заставлял седобородых, видавших виды гномов невольно отводить глаза или опускать головы.

— Лорд Диги, — начал Траин, обращаясь к толстяку. — Ваши отчёты по северным рудникам клана Широкозадов. Я изучал их вчера вечером. Меня заинтересовал один момент. Вы указываете падение добычи на тридцать процентов. Однако, сопоставив данные по расходу пороха для проходки, износу инструмента и провизии для рабочих за тот же период, я вижу рост этих расходов лишь на восемь-десять процентов. Объясните, пожалуйста, эту разницу. Если руда стала беднее и её труднее добывать, логично было бы ожидать большего расхода материалов, а не меньшего. Или ваши рудокопы вдруг стали вдвое эффективнее?

Диги побледнел так, что его рыжая борода казалась неестественно яркой на фоне побелевшего лица. Его толстые пальцы нервно забарабанили по столу.

— Юный принц, вы, возможно, не совсем… то есть, вы ещё не изучали тонкости горного учёта… Существуют нюансы, сезонные колебания…

— Я изучаю цифры, лорд, — холодно и бесстрастно сказал Траин. — А цифры, если их правильно сложить, говорят очень красноречиво. Они говорят, что либо отчёт неполный, либо добыча не упала, а была перенаправлена. Не в казну Эребора. Я предлагаю вам в течение недели пересмотреть отчёт и предоставить полные данные. Или я направлю в ваши шахты проверку из клана Камнеруков и клана Железностопов. Они разберутся в этих «нюансах» очень быстро. И очень тщательно.

Он не повысил голос. Он говорил, как будто обсуждал погоду. Но каждое его слово было обточено, как грань алмаза. Диги сглотнул и кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Траин перевёл взгляд на Наина Камнелоба.

— Лорд Наин. Вы сетовали на отсутствие инженерного гения принцессы Мерид. Её чертежи улучшенных подъёмных лебёдок и систем вентиляции были сданы в архив мастерской №4 ещё четыре месяца назад. Я лично проверял журнал выдачи. Чертежи были запрошены вашим кланом, выданы и… не возвращены. Более того, мастерская №4 докладывает о поломке двух лебёдок в шахтах вашего клана из-за «неправильной эксплуатации, не соответствующей инструкциям принцессы». Инструкции, копии которых также были приложены. Вы требуете новых механизмов, не освоив старые. Или, может быть, средства, выделенные на обучение ваших механиков, пошли на иные цели? Например, на закупку очень дорогого, ликёрного мёда из Лихолесья для ваших личных погребов? Таможенные записи такое интересное чтение.

Наин побледнел даже сильнее предыдущего главы клана. Его сухая шея напряглась, на скулах выступили жёлваки.

— Принц, это частные закупки, не относящиеся к…

— Всё, что влияет на казну клана и, как следствие, на его способность выполнять обязательства перед Горой, относится к делу, — отрезал Траин. — Исправьте ситуацию. Обучите механиков. Верните чертежи. Или в следующем квартале финансирование вашего клана на технические нужды будет урезано ровно на стоимость того неосвоенного оборудования и того мёда. Я уже произвёл расчёты.

Он сделал небольшую паузу, давая своим словам врезаться в сознание собравшихся. Воздух в зале стал густым и тяжёлым, как в кузнечном горне перед плавкой. Все смотрели на этого мальчика с растущим, леденящим душу изумлением. Он не просто повторял заученные фразы. Он знал. Он знал детали их отчётов, их скрытые расходы, их маленькие хитрости. Он читал таможенные записи, журналы мастерских, сравнивал цифры. Как? Когда? Откуда у восьмилетнего ребёнка такая дотошность, такая хватка счетовода и бюрократа?

Траин наконец повернулся к Грору Огнебороду. Его взгляд стал особенно пронзительным и холодным.

— Лорд Грор. Ваши рассуждения о долге, договорах и чистоте крови. Они, безусловно, продиктованы заботой о традициях.

Грор, всё ещё стоя (все стояли с момента появления Траина), выпрямился, пытаясь собрать остатки достоинства.

— Я всегда служу интересам Эребора, принц. И говорю то, что считаю нужным для его блага.

— Благо Эребора, — повторил Траин задумчиво, — вы видите в браке моего брата. Любопытно. А в прошлом году, во время спора о квотах на мифрил из шахты «Сердце Горы», вы были готовы, как свидетельствуют протоколы того же Совета, довести дело до разрыва торговых отношений с кланом Широкозадов, если бы они не уступили вам двадцатипроцентную долю в добыче. Где же была ваша забота о единстве кланов тогда, лорд Грор? Или единство важно только тогда, когда оно скреплено браком с вашей дочерью? И не важно, кто именно станет её супругом: мой отец, погибший дядя или брат?

Глоин покраснел, на этот раз от гнева и замешательства.

— Это совсем иное дело! То была деловая необходимость, борьба за ресурсы для развития клана!

— Как и сейчас? — Траин слегка склонил голову набок, и в этом движении была вся обезоруживающая наивность ребёнка, задающего неудобный вопрос. — Деловая необходимость выдать дочь за принца-регента, чтобы обеспечить своему клану преференции? Преференции, которые, если проследить возможные последствия, дали бы клану Огнебородов косвенный контроль над поставками стали из трёх ключевых рудников в течение пяти лет. Это следует из анализа ваших текущих контрактов и долей. Очень стратегически. Очень по-гномьи. Жаль только, что стратегия эта строится на пренебрежении к памяти моей матери и на давлении на моего брата в трудную для него минуту.

Грор аж поперхнулся от неожиданности и ярости.

— Клевета! Я никогда не…

— «Человеческие фантазии», «ненастоящие наследники», «погоня за призраками», — перечислил Траин те самые фразы, что ловил его чуткий слух за дверью. Он произнёс их без эмоций, как констатацию факта. — Стены в Эреборе, не просто камень. Они помнят. И передают эхо. А я имею привычку слушать. И я не единственный, кто слышит.

Он обошёл конец стола и встал прямо перед Грором. Контраст был почти комичным: маленький, щуплый мальчик в бархате перед могучей, бородатой глыбой в доспехах и мехах. Но сила, исходившая от Траина, была не физической. Это была сила его положения, холодного интеллекта и абсолютной, бесстрашной уверенности.

— Вот что будет, лорд Огнебород, — сказал он, понизив голос так, что остальным пришлось замереть, чтобы расслышать. — Вы перестанете говорить о договоре. Перестанете намекать на сватовство. Перестанете позволять себе любые, даже самые намёки, в сторону моей матери, королевы Ариэль, и законности прав её детей. Если я услышу хотя бы шёпот, намёк, недоговорённость на эту тему — от вас или от любого из ваших родичей — я предприму действия.

— Какие действия? — вырвалось у Грора, но в его голосе уже не было прежней напористости, только подавленная злоба и нарастающий страх.

— Клан Огнебородов, — продолжил Траин, как будто не слыша вопроса, — имеет перед казной Эребора ряд долговых обязательств. Неофициальных, под гарантии будущих поставок руды из спорных шахт на восточном склоне. Если эти гарантии внезапно окажутся под сомнением из-за, скажем, проверки земляной службы клана Камнеруков, а долги потребуют к немедленному погашению… это поставит ваш клан в весьма затруднительное положение. Положение, из которого не выведут даже самые удачные браки. Кроме того, — Траин сделал театральную паузу, — мне говорили, ваша дочь, леди Сив, обладает прекрасным голосом и мечтает учиться искусству песни у мастера Грира в Синих Горах. Было бы печально, если бы её приданое, необходимое для такой поездки и обучения неожиданно сократилось из-за финансовых затруднений клана. И её мечте пришёл бы конец.

Грор смотрел на мальчика широко открытыми глазами. В них читался ужас. Не детский страх перед наказанием, а холодный, взрослый ужас политика, который только что увидел, как все его карты, все его тайные ходы, оказываются на столе у противника. И противник этот — ребёнок, который держит в своих пухлых ручках не абстрактные угрозы, а конкретные, смертоносные для его клана рычаги. Он знал их финансы, их тайные амбиции, их слабые места. И был готов нажать без малейшего сомнения или сожаления.

— Вы… Вы не имеете права… — прошептал Грор, но это уже была агония.

— Я наследный принц Эребора, сын Торина Дубощита, внук Траина, правнук Трора, — сказал маленький Траин, и в его голосе впервые прозвучала сталь, та самая, что была в голосе его отца, когда тот стоял перед воротами Мории или на стенах Эребора. — И пока мой отец ищет нашу королеву, а мой брат учится нести его ношу, я слежу за порядком. За тем, чтобы каждый в этой горе помнил о своей клятве трону. Эта клятва давалась моему отцу. Теперь она распространяется на его сыновей. На Фрерина. И на меня. Тон, который я сегодня слышал, более неприемлем. Вы будете оказывать моему брату-регенту подлинное уважение, а не его видимость. Вы будете чтить память моей матери как величайшей королевы, которую знал Эребор. Вы будете исполнять свой долг честно и полностью. Или, — Траин развёл руками в простом, но красноречивом жесте, — я найду тех, кто сможет. А у вас, лорды, как я понимаю, есть много дел в ваших собственных владениях. Особенно на севере. В очень отдалённых шахтах.

Угроза была ясна как день. Ссылка. Изгнание из центра власти. Финансовое и политическое уничтожение.

Одни советники опустили головы, другие побледнели так, что их бороды казались приклеенными к восковым лицам. Даин Железностоп хмыкнул — одобрительно и с некоторым удивлением. Леди Дис смотрела на племянника, и её лицо было непроницаемо, но в глубине глаз что-то дрогнуло — гордость, смешанная с глубокой, пронзительной грустью.

— К следующему заседанию Совета, — продолжил Траин, его голос снова стал ровным, деловым, — лорд Грор озаботится тем, чтобы поднять дух принца-регента. Не пустыми словами. Подарок. Что-нибудь достойное. Не золото и не безделушки. Что-то, что напомнит ему о его истинном призвании. О его мастерстве в тренировочных залах. Вы поняли?

Грор, понурив могучую голову, кивнул. Его рыжая борода, всегда горделиво вздымавшаяся, теперь бессильно свисала на грудь.

— Хорошо, — сказал Траин. — Совет окончен. И помните: сегодняшняя наша беседа остаётся в этих стенах. Если до меня дойдёт малейший слух, что кто-то за пределами этого зала обсуждает мои слова или сам факт моего визита сюда, последствия будут немедленными и необратимыми. Теперь вы свободны.

Он не кричал. Не топал ногой. Но его приказ, отданный тонким детским голосом, прозвучал с силой королевского эдикта.

Седобородые лорды, повелители рудников и мастерских, покорно, не глядя друг на друга, закивали и поспешно, почти бесшумно стали покидать зал. Их спешка, их сгорбленные спины были красноречивее любых извинений. Они боялись. Искренне, глубоко боялись этого восьмилетнего мальчика с ясными голубыми глазами и умом, острым как клинок.

Когда дверь за последним из них закрылась, в зале остались только Траин, леди Дис и лорд Даин.

Даин первым нарушил тишину. Он поднялся со своего кресла, его доспехи мягко звякнули. Он подошёл к Траину и остановился перед ним, склонив свою мощную голову.

— Жёстко, племянник. Чёртовски жёстко. Твой отец на твоём месте, возможно, просто вышвырнул бы Грора из зала через окно. Но твой способ… тоньше. И, чёрт побери, страшнее.

— Это было необходимо, дядя, — сказал Траин, и вдруг его голос снова стал голосом уставшего, одинокого ребёнка. Его маленькие плечи чуть ссутулились. — Они не слушали Фрерина. Они видели в нём слабость. А слабости в горе не прощают. Так говорил отец. Я просто показал им, что слабость может быть иллюзией. А сила тихой.

— Ты говорил и действовал, как король, мальчик, — сказала леди Дис, подходя. Её голос дрогнул. — Как твой отец в его самые мудрые и безжалостные моменты. Ты знал, куда бить, чтобы больнее. Кто обучил тебе всему этому? Кто рассказал о долгах Глоина? О мёде?

Траин посмотрел на тётю. В его глазах, таких ясных, вдруг мелькнула тень недетской печали и усталости.

— Я читаю, тётя. Читаю всё, что попадает в кабинет отца. Все отчёты, все сводки, все протоколы. Мама… мама учила меня читать быстро и видеть суть. А ещё я слушаю. Слуги любят меня. Они видят во мне того самого «зайчонка». И они рассказывают. О болтовне в кладовых. О жалобах управителей. О сплетнях в кузницах. А ещё… — он потупился, рассматривая узор на полу, — мама учила меня видеть связи. Между числами в колонках, между словами в договорах, между поступками людей. Она говорила: «Мир, Траин, — это огромный, сложный механизм. Чтобы им управлять или просто понимать, нужно видеть, как одни шестерёнки цепляются за другие, как движение одной вызывает движение другой». Я просто нашёл их шестерёнки. И показал им, что знаю, где они.

Даин и Дис переглянулись. В глазах старой гномьей леди была смесь эмоций: безмерная гордость, острая боль, страх за этого слишком рано повзрослевшего ребёнка.

— Это опасная игра, дитя моё, — прошептала она, опускаясь на колени перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. Её сильные руки взяли его маленькие ладони. — Ты можешь создать могущественных врагов. Врагов, которые будут ждать твоего малейшего промаха.

— Они уже были врагами, тётя Дис, — просто сказал Траин, глядя ей прямо в глаза. — Они презирали мою мать за её происхождение. Они презирают Фрерина за его кровь и за то, что он не вписывается в их узкие рамки. Они терпят меня только потому, что я выгляжу как «настоящий» гном. Но они ждут. Ждут, чтобы мы оступились. Чтобы отец не вернулся. Чтобы трон зашатался. Я просто дал им понять, что если трон и зашатается, то он рухнет первым на их же головы. Что мы не слабее. Что мы — Длиннобороды.

Даин громко хлопнул себя по ляжке.

— Клянусь бородой Дурина! Вот это дух! Прямо в яблочко! Торин бы прослезился от гордости. Или раскроил бы тебе твой маленький череп за самоуправство. — Он рассмеялся, но смех его был коротким и грустным. — Шутки шутками, но ты прав, мальчик. Иногда только так и можно. Жаль, Фрерин этого не слышал. Ему бы это пошло на пользу.

— Он слышал, — тихо сказала Дис, не отпуская рук Траина. — Он стоял за портьерой у боковой двери. Я видела, как она дрогнула, когда ты говорил о нём.

Траин вздрогнул и обернулся к той двери. Теперь она была закрыта.

— Пусть слышал, — прошептал он. — Может быть, теперь он поймёт, что он не один. Мы семья. И мы держимся вместе. Даже когда нас разбросало по свету.

Он выскользнул из рук тёти и подошёл к огромному гобелену на дальней стене. На нём был выткан Торин II Дубощит во всём королевском величии — в короне из белого золота и мифрила, с рубинами, горящими, как угли; в доспехах, украшенных гравировкой; с Оркристом на боку и сияющим, как живое сердце звезды, Аркенстоном на груди. Его глаза, вышитые чёрным шелком и серебряной нитью, смотрели сурово, прямо и, как казалось Траину, с одобрением.

— Он поступил правильно? — вдруг спросил Траин, не оборачиваясь. — Бросить всё это? Трон, корону, нас и уйти за ней? Ради одной женщины… даже если она его жена, наша мать?

Дис подошла и встала рядом с ним, положив руку на его плечо.

— Любовь, Траин, — это не слабость. Иногда это самая могучая сила в Арде. Сильнее драконьего огня, прочнее мифрила. Именно она заставила твоего отца, самого упрямого и гордого гнома из всех, кого я знаю, измениться. Раскрыться. Именно она принесла в эти древние, сумрачные залы свет, который не давал ни один факел. Твой отец ищет не просто жену. Он ищет часть самого себя. Часть души этой самой горы. Без неё Эребор силён, богат, неприступен, но неполон.

— А мы? — ещё тише, почти шёпотом, спросил Траин, и его голосок задрожал. — Фрерин, Мерид, я… Разве мы — не часть его души? Не часть души горы?

Даин подошёл с другой стороны и опустил свою тяжёлую руку на голову мальчика.

— Ты — его будущее и его надежда, племянник. Прямой наследник. Фрерин — его честь и его воинская доблесть. Мерид — его ум и его любознательность. А твоя мать его сердце. И потерять сердце, где бы оно ни было, это хуже смерти. Твой отец, каким бы суровым гномом он ни был, следует этому закону. Не гномьему. Не эльфийскому. Всеобщему. И, может быть, — Даин хрипло рассмеялся, — в этом его самое большое и самое глупое благородство. От которого мы все и страдаем, и гордимся одновременно.

Траин кивнул, не отрывая взгляда от вышитых глаз отца. Он сжал губы в тонкую, упрямую линию, чтобы они не задрожали.

— Я бы тоже пошёл, — прошептал он. — Если бы это был кто-то из моих. Кто-то, кого я люблю. Я бы тоже бросил всё. Ради этого благородства. Мама всегда говорила, что благородство поступка — это единственное, что остаётся, когда золото потускнеет, а камни рассыплются в песок. И что оно важнее любых сокровищ.

Он обернулся к тёте и дяде. На его лице снова, как маска, легла недетская решимость.

— Так что пусть ищет. А мы будем держать гору. Я присмотрю за Фрерином. Я прослежу за казной. Я буду смотреть, чтобы, когда он вернётся… с ней и с Мерид… он увидел Эребор не просто стоящим, а сияющим. Сильным и цельным. Это моя клятва. Клятва на мою будущую бороду и на память моей матери.

Леди Дис не сдержалась. Она притянула мальчика к себе в объятия, крепко, по-матерински. Её плечи слегка дрожали.

— Ты настоящий сын своего отца, мальчик мой. И такой же настоящий сын своей матери. Она… она бы тобой гордилась до слёз. И я тобой горжусь.

Траин замер в её объятиях, на секунду позволив себе быть просто ребёнком, просто племянником. Потом он осторожно высвободился, выпрямился, откашлялся.

— Мне нужно идти, — сказал он деловым тоном. — У меня урок с учителем истории. А потом я зайду к Фрерину.

Он кивнул Даину, который ответил ему почтительным, полным нового уважения кивком, и вышел из Зала Совета тем же твёрдым, размеренным шагом, каким и вошёл.

Леди Дис и лорд Даин остались одни.

— Ну и ну, — протянул Даин, опускаясь в кресло и снова наливая себе эль. — Вот это отродье. Восемь лет от роду, а уже политический убийца. Изящный, чистый, без крови. Торин воспитал… или та женщина.

— Он воспитал себя сам, — тихо сказала Дис, глядя на закрытую дверь. — Из осколков того, что они оба, Торин и Ариэль, в него заложили. Упрямство отца, ум матери, её чувство справедливости и его бескомпромиссность. И своё, особенное понимание механики власти. Он видит её, как Мерид видела свои чертежи. Как систему. И находит в ней слабые точки.

— Страшно, — констатировал Даин. — Потому что однажды он может решить, что слабое место это ты. Или я. Или его собственный брат.

— Нет, — твёрдо сказала Дис. — Не Фрерин. Фрерин для него часть системы, которую нужно защищать. Как и Мерид. Как и его отец. Он не станет тираном, Даин. Он станет идеальным королём. Таким, каким должен быть король в наше сложное время. Если, — её голос дрогнул, — если его сердце не очерствеет раньше времени. Если он не разучится быть ребёнком.

А в соседнем кабинете, прислонившись лбом к холодному камню стены и сжимая в белых от напряжения пальцах эфес своего меча, стоял Фрерин. Он всё слышал. Каждое слово. И в его глазах, полных стыда за свою слабость, боли от унижения и внезапной, жгучей, невероятной гордости за младшего брата, что-то надломилось навсегда, а что-то новое, твёрдое и решительное, встало на освободившееся место. Он не был один. Он никогда не был один. И теперь он это знал.

Траин же шёл по холодным, тихим коридорам Эребора. Его одиночество больше не давило на него тяжёлым сводом. Оно стало его кольчугой, его доспехами. Он был камнем. Краеугольным камнем. И пока его отец искал потерянное сердце их семьи, а сестра — разгадку к тайне их исчезновения, он, Траин III, наследник Подгорного Королевства, будет держать на своих ещё детских, но уже по недетски крепких плечах всю тяжесть их горного дома. И не даст ему рухнуть. Никогда.