Глава 23. Тайна алой буквы.

    Проникновенный  голос,  звуки которого  возносили души  слушателей, каквздымающиеся морские волны, наконец умолк. На миг воцарилось молчание, такоеглубокое, словно толпа услышала вещания прорицателя. Затем послышался  шепоти заглушенный  гул, как  будто люди  освободились из-под власти высоких чар,перенесших их  в  область  чужого духа, и пришли в себя, все еще исполненныечувства  благоговейного страха.  А через  минуту  толпа  хлынула  из  дверейцеркви. Теперь,  когда все  закончилось,  людям нужен был иной воздух, болееподходящий для того,  чтобы  поддерживать  бренное  земное существование,  ккоторому  они  вновь  возвратились,  чем  та атмосфера,  которую проповедникпревратил в пламенные слова и напоил богатым ароматом своей мысли.     На  свежем воздухе  восторг  толпы  разрядился общим говором.  Рыночнаяплощадь и улица от края до края буквально  кипели похвалами  священнику. Егослушатели не могли  успокоиться, пока  не  поделились друг с другом тем, чтокаждый из них чувствовал  лучше, чем был  в состоянии  высказать. По  общемумнению, никогда еще ни один человек не  говорил так мудро,  так возвышенно итак  благочестиво, как мистер Димсдейл,  и никогда  еще  более  вдохновенныеслова  не  слетали  с  человеческих  уст.  Влияние  этого  вдохновения  былоочевидно:  оно  осеняло  его,  нисходило  на  него,  охватывало  его  всего,заставляя забывать  о той  написанной проповеди,  что  лежала перед  ним,  ивнушая ему мысли, должно быть не менее удивительные для него самого, чем дляего  слушателей.  Он  говорил о  союзе  божества с  христианскими  общинами,особенно с общинами Новой Англии,  которые ее обитатели основывали  здесь, впустыне. И когда он заканчивал проповедь, им овладел дух  пророчества  с  неменьшей силой, чем  он овладевал древними пророками Израиля, с той разницей,что еврейские провидцы возвещали  суд над своей  отчизной и ее гибель, он жепредсказывал высокую и  славную судьбу нации, только что созданной богом. Нои  в  этих торжественных  словах  и во всей его  проповеди  слышался глубокопечальный  пафос; его можно было истолковать только как естественную  грустьчеловека, который вскоре покинет этот мир.  Да, священник, которого  они таклюбили и который так  любил их,  что не  мог  вознестись на  небо без вздохасожаления,  предчувствовал  свою  безвременную кончину и  вскоре должен  былпокинуть  своих  скорбящих  прихожан!  Эта  мысль о  скорой смерти придавалаособую  силу  впечатлению,  производимому  проповедником;  казалось,  ангел,воспаряя в небеса, потряс на мгновение светлыми крылами,  одновременно даруяи тень и блеск, и обронил ливень золотых истин.     Так преподобный  мистер  Димсдейл, подобно  большинству людей  из самыхразличных слоев  общества,  -  хотя  они обычно сознают это слишком  поздно,когда все уже позади, - вступил в новый период жизни, более блистательный  инаполненный торжеством, чем все пройденные  в прошлом и возможные в будущем.В эту минуту он  достиг высочайшей вершины гордого превосходства над людьми,на  которую дар  глубокого ума, обильные знания, убедительное красноречие  ислава  безупречной  святости  могли вознести  священника ранних  дней  НовойАнглии, когда духовный сан сам по себе был достаточно высоким пьедесталом. Втаком  положении находился  пастор,  когда  он  склонял  голову  к  подушкамкафедры, заканчивая  проповедь в честь дня выборов. А Гестер  Прин  в это жевремя  стояла  у  помоста  с позорным столбом, и алая  буква горела у нее нагруди!     Вновь  загремела  музыка,  и  послышались мерные шаги воинского отряда,выходившего  из  дверей церкви.  Отсюда  процессии предстояло проследовать вратушу, где торжественный банкет должен был завершить все церемонии дня.     И  вновь  шествие  почтенных  и  величественных  старцев,  во  главе  сгубернатором, судьями, священнослужителями  и  всеми  именитыми и известнымилюдьми,   двинулось   по   широкому   проходу,   образованному   почтительнорасступавшейся толпой. Когда они вступили  на рыночную площадь, их появлениебыло встречено громкими приветственными возгласами. Хотя громогласность этихвозгласов усиливалась детской преданностью, которой  тот век награждал своихправителей, однако здесь не мог не  сказаться неудержимый взрыв  энтузиазма,возбужденный  высоким  красноречием,  все  еще  звеневшим в ушах слушателей.Каждый ощущал в себе какой-то порыв и улавливал его в соседе.  В церкви этотпорыв  еще сдерживался, но под открытым  небом он  рвался вверх.  Здесь былодостаточно  человеческих  существ  и  достаточно  разгоряченных и  созвучныхчувств, чтобы издать крик более внушительный, чем  органные ноты  бури,  илигром, или  рев  моря,  -  могучий  глас всеобщего  восторга, который  сливалвоедино  все  сердца и  все голоса. Никогда  еще  с  земли  Новой Англии  невозносился  подобный возглас!  Никогда  еще. на земле Новой Англии  не стоялчеловек, чтимый своими согражданами так, как этот проповедник!     А как  же сам священник? Не сверкали ли  в воздухе частицы нимба вокругего головы? Неужели шаги его еще  оставляли  след в земной пыли,  когда  он,столь  вознесенный   устремлением  своего   духа   и   столь  обожествляемыйпочитателями, шел вместе с процессией?     Ряды  воинов  и  отцов  города  проходили  по  площади,  и  взоры  всехустремились туда, где среди других  шествовал священник. Но по мере того какстоявшие в толпе успевали одни  за другими разглядеть его, восторженный крикзамирал, сменяясь  шепотом.  Каким слабым и бледным  качался он в час своеготриумфа!  Энергия,  нет,  скорее вдохновение, которое  черпало  свою силу  внебесах и поддерживало его,  пока он не передал священную весть, теперь, такдостойно выполнив свою  задачу,  покинуло  его. Жар, еще недавно пылавший наего  щеках, угас, как  безвозвратно гаснет  пламя  среди  остывающего пепла.Глядя  на его  мертвенно-бледное лицо,  трудно было  поверить,  что это лицоживого человека; видя, с  каким трудом  он  передвигал ноги, едва  не падая,трудно было поверить, что это человек, в котором еще теплится жизнь!     Его духовный  собрат, преподобный  Джон  Уилсон, заметив  состояние,  вкотором  находился мистер  Димсдейл, после  того  как  прилив вдохновения  иэнергии покинул его, поспешил  к нему на помощь. Священник неверным  жестом,ко решительно отклонил руку старика. Он все  еще шел вперед, если можно  таксказать  о  его  движениях,  больше  напоминавших  первые  неуверенные  шагиребенка, которого манят вперед  протянутые  руки матери. Пройдя еще немного,он поравнялся  с  тем памятным ему, потемневшим  от  ненастья  помостом, гдемного лет назад  - лет, полных горьких страданий,  - Гестер Прин выдерживалапрезрительные  взоры толпы.  И  снова  Гестер  стояла  там,  держа  за  рукумаленькую Перл! И алая буква сверкала у нее на груди! Музыка  все еще игралавеличественный  и  веселый марш, под звуки которого двигалась  процессия, носвященник остановился. Эти звуки звали его вперед, вперед на праздник! Но онстоял неподвижно.     Уже несколько минут Беллингхем с тревогой следил  за  ним. Покинув своеместо в процессии, он приблизился, чтобы помочь мистеру  Димсдейлу, который,казалось, вот-вот упадет.  Однако  что-то  во  взгляде священника остановилосудью, хотя  он нелегко  поддавался смутным  токам,  передающимся  от одногочеловека  к  другому. Толпа  между тем  продолжала  смотреть на священника сблагоговением  и  трепетом.  Эта  земная  слабость  казалась  ей  лишь новымвыражением  его духовной  силы,  и никто не был  бы  поражен,  если бы такойсвятой человек на глазах у всех вознесся ввысь,  становясь все  прозрачнее исветлее, пока, наконец, не слился бы с сиянием неба.     Пастор повернулся к помосту и простер руки.     - Гестер, - сказал он, - подойди сюда! Подойди, моя маленькая Перл!     В его взоре, устремленном на них, было что-то страдальческое и вместе стем  что-то  нежное  и  странно  торжествующее. Девочка,  всегда легкая, какптичка, подбежала  к нему  и  обхватила  руками его  колени. Гестер  Прин  -медленно, словно побуждаемая неизбежным роком. которому не могла противитьсядаже  ее  сильная воля,  сделала несколько  шагов и  остановилась. В  то  жемгновение старый  Роджер Чиллингуорс, видя, что жертва готова ускользнуть изего рук,  протиснулся сквозь толпу, а может быть, поднялся из преисподней, -настолько мрачным, тревожным и злобным был его взгляд! Собрав все свои силы,старик бросился вперед и схватил священника за руку.     - Остановись,  безумный!  Что  ты делаешь? - зашептал он.  - Удали  этуженщину! Прогони ребенка! Все еще уладится!  Не  губи  своей  славы, сохранисвою честь перед смертью! Я еще могу спасти тебя! Неужели ты  хочешь навлечьпозор на свой священный сан?     - А,  искуситель!  Ты  опоздал!  - ответил священник,  глядя на него сострахом и все же не отводя глаз. - Ты потерял  власть  надо мной! Милосердиебожие спасет меня!     Он снова простер руку к женщине с алой буквой на груди.     -  Гестер  Прин,  -  воскликнул  он, и в его  голосе  звучала  глубокаяискренность,  - именем всеблагого и  всемогущего, дарующего мне  в последниеминуты силы  искупить  мой  тяжкий  грех,  семь  лет  тяготевший надо  мной,заклинаю тебя  подойти  сюда и помочь  мне!  Поделись  со мной  своей силой,Гестер, но  пусть  ею  руководит воля, которую  мне  ниспослал господь! Этотжалкий, обиженный человек противится моему намерению всей силой - всей своейсилой и силой дьявола! Подойди ко мне, Гестер! Помоги мне взойти на помост!     Толпа пришла в смятение. Сановники и старейшины, стоявшие ближе  другихк священнику,  были захвачены врасплох;  их так потрясла происходившая на ихглазах  сцена,  что  они не могли ни  принять напрашивавшееся объяснение, нипридумать  иное  и  оставались  безмолвными  и   бездеятельными  свидетелямиправосудия,  которое  готовилось   свершить  провидение.  Они   видели,  каксвященник, опираясь на плечо Гестер и поддерживаемый ее рукою, приблизился кпомосту и с помощью женщины поднялся по его ступеням, все еще держа в  своейруке ручку рожденного в грехе  ребенка. Старый Роджер Чиллингуорс последовалза  ними, как человек, неразрывно связанный  с этой  драмой  греха и  горя ипоэтому имевший право присутствовать при ее финале.     -  Во  всем мире,  -  сказал  он,  мрачно глядя  на  священника,  -  несуществует такого тайника  ни на вершинах гор, ни в недрах земли, где ты могбы скрыться от меня, кроме этого эшафота!     -  И я благодарю  бога за  то,  что  он  привел  меня  сюда!  - ответилсвященник.     И хотя он весь  дрожал и  смотрел на Гестер с  сомнением и тревогой  вовзоре, на губах его играла легкая улыбка.     - Разве это  не лучше, - прошептал  он, - чем  то,  о чем мы  мечтали влесу?     -  Не знаю! Не знаю! - быстро ответила она. -  Лучше? Так мы,  наверно,оба умрем, и маленькая Перл умрет вместе с нами.     - Ты  и  Перл  должны  ждать веленья божьего, - сказал священник,  -  агосподь милосерд! Теперь дай мне выполнить его святую волю,  которую  он мнеоткрыл. Ибо час мой пробил, Гестер! Я должен поспешить и принять  свой позорна себя!     Опираясь  на  Гестер Прин  и держа за руку маленькую Перл,  преподобныймистер   Димсдейл   обратился  к   уважаемым  и  почтенным   правителям,   кблагочестивым  священникам - своим собратьям, к  народу, чье великое сердце,хотя и сжималось от ужаса, все же было полно горячего сочувствия, словно ужезнало, что  сейчас перед  ним раскроется  глубокая тайна жизни,  исполненнойгреха, но также - страданий и  раскаяния.  Солнце, едва перейдя за  полдень,ярко освещало  священника, придавая четкость его фигуре, когда он, отделяясьот всего земного, предавал себя в руки вечного судии.     -  Народ  Новой Англии,  - воскликнул он, и  голос  его  взлетел ввысь,высокий,  торжественный  и  величественный, хотя в  нем  слышался  трепет, аиногда стон, прорывавшийся из бездонной глубины раскаяния и тоски,  - народ,любивший меня! Ты, считавший меня праведником, взгляни на меня - величайшегогрешника на земле!  Наконец, наконец я  стою  на  том месте,  где должен былстоять семь лет назад  вместе с  женщиной, рука которой  помогла мне  взойтисюда и в эту страшную минуту удерживает меня от падения! Взгляните, вот алаябуква, которую носит Гестер! Вы все содрогались при  виде ее! Куда бы Гестерни шла, сгибаясь под бременем этой страшной  ноши, куда бы она ни обращаласьв  надежде  найти  покой, везде зловеще  светилась  алая буква,  сея страх иотвращение. Но среди вас стоял человек, тоже с клеймом позора на груди, и выне содрогались.     В это мгновение могло показаться,  что священник уже не сможет раскрытьтайну до конца. Но он поборол свою телесную слабость и духовное изнеможение,которое грозило им овладеть. Он отстранил руку помощи и шагнул вперед,  ставперед женщиной и ребенком.     - На этом человеке клеймо! - настойчиво и страстно продолжал священник,ибо  он стремился  высказать  все. -  Взор  божий видел  его!  Ангелы всегдауказывали  на   него!  Дьявол  знал  о   нем  и  постоянно   растравлял  егоприкосновением своего палящего перста! Но человек этот искусно  скрывал своеклеймо от людей; он ходил среди вас, печальный, потому, считали вы, что ему,такому чистому, не место в грешном мире! Он был грустен, и вы думали, что онтоскует по  своим родным небесам! Теперь, в свой смертный  час, он предстаетперед вами! 0л  просит вас снова  взглянуть на алую букву Гестер! Он говоритвам, что,  несмотря  на весь таинственный ужас, внушаемый этой буквой, она -лишь тень того, что  он носит на груди  своей, но и этот красный знак - лишьслабое подобие того клейма, которое  испепелило  его  сердце! Кто здесь  ещесомневается   в   суде  божьем  над  грешником?   Смотрите!   Вот   страшноедоказательство!     Судорожным  движением он сорвал  с  груди свою священническую  повязку.Тайна была раскрыта!  На  мгновение глазам  объятой  ужасом толпы  предсталострашное чудо,  а  лицо  священника светилось  торжеством,  как  у человека,одержавшего победу, несмотря на  невыносимые  страдания.  Потом  он медленноопустился на помост. Гестер приподняла его голову и положила  себе на грудь.Старый  Роджер Чиллингуорс опустился  рядом с ним на колени,  и  на лице егозастыло бессмысленное и безжизненное выражение.     - Ты ускользнул от меня! -  повторил он несколько раз. - Ты  ускользнулот меня!     - Да простит тебя бог! - сказал священник. - Ты тоже тяжко грешил.     Он отвернулся от старика и устремил свой потухающий  взор на  женщину иребенка.     -  Моя малютка Перл,  -  тихо  сказал он, и на лице  его сияла нежная икроткая улыбка,  отсвет  души, готовой уйти  на  вечный покой; теперь, когдатяжесть спала  с  него, казалось,  что  он  даже готов шутить с  ребенком. -Дорогая моя Перл, может, теперь ты поцелуешь  меня? Ты не хотела сделать этов лесу! А теперь?     И  Перл поцеловала  его в губы. Чары развеялись. Великая сцена  горя, вкоторой девочка  принимала участие,  разбудила  в  ней дремавшие чувства;  ислезы ее, упавшие на щеку отца, были залогом того, что она будет расти средичеловеческих  радостей  и  печалей не затем,  чтобы бороться с этим миром, ачтобы  стать в  нем женщиной.  И миссия  Перл  как посланницы страданий  дляматери тоже была теперь выполнена.     - Гестер, - сказал священник, - прощай!     - Неужели мы не встретимся вновь? - прошептала она, склоняя свое лицо кего  лицу. - Неужели и в том, лучшем мире мы не  будем  вместе? Мы  искупилисвоя грех в страданиях! Твой угасающий взор смотрит далеко в вечность! Скажимне, что ты там видишь?     -  Тише,  Гестер, тише! -  с благоговейным трепетом произнес  он. -  Мынарушили закон!.. Наш грех виден всем!.. Пусть только это останется в мысляхтвоих! Я боюсь! Боюсь! Мы забыли нашего бога и нарушили святость чужой души,поэтому,   может  быть,  мы  напрасно  надеемся,  что  встретимся  потом,  внепреходящем и чистом союзе. Об этом  знает лишь бог, но он милосерд! Он былбесконечно  милостив,  послав мне мои страдания, послав  мне огненную пытку,терзавшую мою грудь. Послав того мрачного, страшного старика, который всегдаподдерживал  пламя моей пытки!  Приведя меня сюда, чтобы я умер перед людьмисмертью того, кто  торжественно испил чашу  позора! Не испытав хотя бы однойиз этих пыток, я погиб бы навеки! Да  святится  имя его! Да будет воля  его!Прощай!     Последнее слово слетело с  уст священника вместе  с  последним вздохом.Тысячи  людей, дотоле безмолвных, разразились скорбным  гулом благоговения иудивления, который тяжело прокатился вслед за отлетевшим духом.