Глава 22. Шествие.

Прежде чем Гестер Прин успела собраться с мыслями и решить, что следуетпредпринять  при  этом  новом  и тревожном обороте  дел,  послышались  звукиприближавшейся  военной  музыки.  Они  возвещали  о том,  что  торжественнаяпроцессия  судей и именитых  граждан  двинулась к молитвенному  дому, где подавно  установившемуся  обычаю  преподобный   мистер  Димсдейл   должен  былпроизнести проповедь в честь дня выборов.     Вскоре  из-за  угла показалась  голова  шествия, вступившего на площадьмедленно и в стройном порядке. Впереди шел оркестр. Он состоял  из различныхинструментов, возможно  не совсем  подходивших друг к другу; да и играли  наних  без  большого  умения. Все  же его музыка достигала главной  цели, радикоторой  барабан  и рожок  обращаются  к  толпе:  их звуки  придавали  болеевозвышенный, более героический  оттенок сцене,  разыгрывавшейся на  глазах узрителей.  Маленькая  Перл  сначала  захлопала  в  ладоши,  но  затем  вдругприсмирела, на мгновение утратив ту  неугомонность,  которая владела  ею всеутро;  с  широко  открытыми  глазами  она,  подобно парящей  чайке,  как  быподнималась  на  волнах нарастающих  звуков. Однако прежнее настроение сновавернулось  к  ней, когда  она увидела  игру солнечного  света  на  оружии  иблестящих  доспехах  военных,  которые  шли  вслед  за музыкантами,  образуяпочетный  эскорт  процессии.  Этот  отряд  солдат,  -  который  до  сих  порсохранился  как  военная  единица и марширует из  прошлых веков,  увенчанныйдревней и  честной славой, - состоял  не  из наемников. Его ряды пополнялисьгражданами, испытывавшими  призвание  к ратному делу  и  жаждавшими учредитьнечто   вроде    специального    учебного    заведения,    где,    наподобиерыцарей-храмовников,  они могли  бы изучать военную  науку и - насколько этовозможно путем упражнений в мирной обстановке -  также и  практику войны.  Отом, какое  высокое уважение в те  годы питали к военным,  свидетельствовалагорделивая  осанка  каждого  из  членов  этого  отряда.  Некоторые  из  них,подлинные  участники  сражений в  Нидерландах  или в  других  частях Европы,честно  завоевали   право  носить  звание  и  мундир  солдата.  Весь  отряд,закованный  в   сверкающую  сталь,  в  блестящих  шлемах   с  развевающимисяплюмажами, производил то яркое впечатление, с которым  не  может  сравнитьсязрелище современного парада.     Но гражданские чиновники, которые следовали непосредственно за воинскимэскортом,  еще  более  заслуживали  внимания  вдумчивого  наблюдателя.  Дажевнешние их манеры были отмечены такой величественностью,  что  надменный шагвоинов  казался  грубым  и  почти смешным. Это  был век, когда  то,  что  мыназываем талантом, ценили значительно меньше, чем сейчас, а уравновешенностьи достоинства характера  -  гораздо больше. В  те времена люди обладали,  поправу   наследования,   потребностью  кого-либо  почитать,  которая  если  исвойственна еще  их  потомкам, то в гораздо меньшей степени  и весьма  слабопроявляется при  выборах общественных деятелей и при их оценке. Эта переменаможет  быть и  к добру и не к добру, а  вернее - она и хороша и плоха.  В тедалекие дни  поселенец, прибыв из Англии на эти дикие берега, оставил позадикороля,  дворян и все  внушительные  звания;  однако,  сохранив стремление ипотребность к  благоговейному уважению, он перенес его на седины и почтенноечело  старости,  на  испытанную честность,  на  трезвую мудрость  и  тяжелыйжитейский  опыт,  то  есть на те  суровые и  существенные качества,  которыесвязаны с  мыслью о  постоянстве  и называются порядочностью. Поэтому первыегосударственные  деятели  -  Брэдстрит,  Эндикот,  Дадли,  Беллингхем  и  ихтоварищи,  которые  раньше  других  были  облечены  властью по воле  народа,отличались  тяжеловесным  здравомыслием,  но  не  блистали  ярким умом.  Ониобладали силой  воли и  уверенностью в себе  и,  в  трудные или  опасные длястраны  дни стояли  несокрушимо, как  утесы,  о которые  разбивается  бурныйприбой. Эти  свойства  характера были ясно  выражены в крупных чертах лица имогучем телосложении  выборных судей колонии. Что  же касается  естественнойвластности  их манер,  то  отчизне  нечего было  бы  стыдиться,  увидев этихвыдающихся  людей  истинной  демократии  среди  членов палаты  лордов или  всоставе тайного совета при монархе.     Следом за судьями шел талантливый молодой богослов, от которого сегодняожидали проповеди  в  честь  ежегодного  события.  В  те  времена  люди  егопрофессии чаще проявляли свою одаренность, чем участники политической жизни,ибо - оставляя в стороне высшую побудительную  причину - сама почтительностьтолпы,  доходившая   до  благоговения,   уже  была  стимулом,  вдохновлявшимсвященников на высшее  напряжение  своих  духовных  сил.  Даже  политическаявласть,  как  показывает пример  Инкриса Мэзера,  не  была  недосягаемой дляспособного пастыря.     Однако  тем,  кто  видел,  как  мистер  Димсдейл  шел  теперь  в  рядахпроцессии,  казалось, что,  ступив  на  берег  Новой  Англии,  он никогда непроявлял такой  энергии в походке  и осанке, как сейчас. Его шаг был  тверд,стан  выпрямлен,  а рука не покоилась зловеще  на сердце. Все же если бы  насвященника  взглянули  более внимательно,  то  могли  бы  заметить, что  этаэнергия проистекала не от бодрости тела. Ее источником была  бодрость  духа,которую  он  обрел  с помощью ангелов. А может быть, ее породило то  могучеесердечное лекарство, которое готовится только в горниле серьезного и долгогораздумья.   Или,   возможно,  на   его  чувствительную  натуру   благотворнодействовали громкие и пронзительные звуки музыки, которые, поднимаясь ввысь,вздымали  его на  своих  волнах. Однако мистер Димсдейл смотрел перед  собойтаким отрешенным взглядом, что  можно было  усомниться даже в том, слышит лион вообще эту музыку. Его тело двигалось вперед с необычной энергией. Но гдебыл его  разум?  Од был  далеко, и глубоко  погружен в себя,  ибо производилсмотр тем величественным  мыслям, которые готовился поведать. Поэтому пасторничего не  видел, ничего не слышал, ничего не замечал из того, что творилосьвокруг него; только дух поддерживал слабое тело и нес, не чувствуя тяжести ипревращая его в такой  же дух, как он сам. Люди большого ума, но болезненныеи слабые, обладают  этой способностью к мгновенному и  могучему  напряжению:они  вкладывают  в него всю  жизненную силу  многих дней, а потом столько жедней лежат в изнеможении.     Гестер Прин,  не  сводившая  глаз  с  пастора,  почувствовала,  что  еюовладевает мрачное предчувствие. Она сама не могла бы объяснить его причину,но видела, что пастор теперь бесконечно далек, недосягаем для нее. А ведь ейнужен  был  лишь  один его взгляд!  Она вспоминала  темный лес  с  маленькойуединенной лощиной любви и страданий, заросший мхом ствол дерева, на которомони  сидели  рука об  руку, их печальные и  страстные  речи,  сливавшиеся  смеланхоличным журчанием ручья. Как хорошо они тогда понимали  друг друга!  Иэто тот  самый человек? Она с  трудом узнавала его! Он, гордо прошедший мимопод  громкие  звуки музыки вслед  за почтенными и именитыми гражданами;  он,такой далекий и недоступный, особенно теперь, когда между ними была вереницачуждых ей мыслей, волновавших его! Она с тоской поняла, что все было миражеми что,  как бы  она о том ни мечтала, между ней и  священником не могло бытьнастоящей душевной близости. И так много от женщины  было в  Гестер, что онане могла простить пастору, - особенно в эту минуту, когда тяжелая поступь ихсудьбы слышалась ближе, и ближе, и ближе, - что он ушел из их общего мира, вто время как она ощупью брела  во тьме, протягивая холодные руки и не находядруга.     Перл, по-видимому, заметила  волнение матери или сама  почувствовала туотчужденность  и  неприкосновенность,  которые  окружали  священника.  Когдапроцессия проходила мимо, девочка не могла устоять на месте и трепетала, какптица перед полетом. Когда все прошли, она подняла глаза на Гестер.     -  Мама, - сказала  она, -  это  был  тот же  самый  священник, которыйпоцеловал меня в лесу у ручья?     -  Тише, моя дорогая Перл!  - зашептала мать.  - На рыночной площади неместо говорить о том, что случилось с нами в лесу.     - Мне кажется, это не он; этот человек показался  мне очень странным, -продолжала девочка. -  Не  то  я подбежала бы  к нему и попросила поцеловатьменя сейчас на глазах  у всех, как он  это сделал в темном старом  лесу. Чтоответил бы священник,  мама? Прижал бы руку  к сердцу, рассердился и прогналменя?     - Он ответил бы тебе, -  сказала мать, - что теперь не время целоватьсяи что поцелуи не раздают на рыночной площади. Счастье твое, глупышка, что тыне заговорила с ним!     Такое  же  впечатление, но с несколько иным  оттенком, произвел  мистерДимсдейл  на особу,  чьи  странности  -  или, лучше сказать,  чье безумие  -позволили  ей  сделать  то, на что решились  бы  немногие жители города:  наглазах у всего народа  она  заговорила с носительницей алой  буквы. Это быламиссис Хиббинс, одетая в великолепное  платье из дорогого бархата с тройнымибрыжами и  вышитым корсажем; опираясь на трость с золотым набалдашником, онапришла посмотреть на торжественное шествие. Поскольку  престарелая леди былаизвестна  (эта известность впоследствии стоила ей жизни)  своим  непременнымучастием  во  всех деяниях  черной  магии,  процветавшей  в то время,  толпарасступилась  перед ней, боясь, казалось,  даже  прикосновения к  ее платью,словно в его пышных складках  таилась чума. Когда ее увидели  рядом с ГестерПрин, -  как ни благосклонно смотрели многие на последнюю, - ужас, внушаемыймиссис Хиббинс, удвоился,  и все отхлынули с той  части площади,  где стоялиэти две женщины.     - Нет, вы  только подумайте! - доверительно  зашептала старуха. - Такойблагочестивый  человек! Люди считают  его святым,  и, должна признаться,  ондействительно похож на святого! Разве  можно подумать,  глядя на него, когдаон  идет  в  рядах  процессии, что  лишь  недавно  он  отправился  из своегокабинета,  -  наверно,  вспоминая  какой-нибудь  древнееврейский  библейскийтекст, - на прогулку в лес. Ха-ха! Мы-то  знаем,  что это  означает,  ГестерПрин! Но,  честно говоря, я  не уверена,  что это тот самый  человек. Многихпочтенных  прихожан, идущих  сейчас  за  музыкантами,  видела  я,  когда ониплясали  со  мной под скрипку, на которой играл сама знаешь кто, а  рука  обруку с нами кружился индейский колдун или лапландский шаман! Этим не удивишьженщину,  которая знает свет.  Но  священник! Ты уверена, Гестер, что он тотсамый человек, который встретился с тобой на лесной тропинке?     - Сударыня,  я  не понимаю, о чем вы говорите,  - ответила Гестер Прин,видя, что миссис Хиббинс не в своем уме, но все же смущенная и напуганная ееуверенностью  в существовании связи  между многими  людьми (в том числе и еюсамой) и дьяволом. - Мне не подобает непочтительно отзываться о таком ученоми набожном проповеднике слова божьего, как преподобный мистер Димсдейл!     - Стыдно, милая,  стыдно! - закричала старуха, грозя  Гестер пальцем. -Неужели ты думаешь, что я, так часто  бывая в лесу, не знаю о  том, кто  ещеходит  туда? Я все знаю, хотя ни  одного лепестка из венков,  в  которых онипляшут,  не остается  в их волосах!  Я знаю  и тебя,  Гестер,  ибо ты носишьклеймо. Оно видно при  солнечном свете, а в темноте горит ярким пламенем. Тыносишь  его открыто, поэтому незачем говорить о  тебе. Но священник! Позвольмне  шепнуть  тебе на  ушко! Когда  Черный человек  замечает, что его слуга,который скрепил  с ним  договор  подписью  и печатью, стыдится своей связи сним,  как  стыдится  мистер  Димсдейл,  он устраивает так,  что клеймо  самопредстает  перед  глазами  всего  мира  при  дневном свете! Ты  знаешь,  чтосвященник  прикрывает рукой, которую он всегда держит  на сердце? А,  ГестерПрин?     -  Что,  добрая  миссис  Хиббинс?  -  с  жадным  любопытством  спросиламаленькая Перл. - Ты видела?     - Это неважно, дорогая! - ответила миссис Хиббинс, низко приседая передПерл. - Ты сама увидишь не сегодня, так завтра. Говорят, дитя, что твой отец- князь  воздуха! Полетишь  ли ты со  мной как-нибудь ночью навестить своегоотца? Тогда ты узнаешь, почему священник держит руку на сердце!     С пронзительным смехом, огласившим всю рыночную площадь, жуткая старухаудалилась.     К  этому  времени  в  церкви  закончилось  предварительное  моление,  ипослышался  голос преподобного мистера Димсдейла,  начавшего свою проповедь.Непреодолимое влечение заставило Гестер подойти ближе. Но так как в церкви ибез нее было полно народу, она остановилась  у  помоста с  позорным столбом.Отсюда можно  было  услышать всю проповедь;  правда, слова  были  неясны, носвоеобразный,  богатый  оттенками,  журчащий  и  льющийся  голос  священникадоносился отчетливо.     Этот  голос сам  по  себе был  богатейшим даром,  и  слушатель, даже непонимая языка проповедника, все же бывал  захвачен тембром и ритмом. Подобновсякой музыке,  он дышал  страстью  и пафосом, чувствами высокими и нежными.Это был родной язык для  человеческого сердца, где бы оно ни было воспитано.Гестер  Прин так  жадно внимала этим  звукам, хотя и заглушенным  церковнымистенами, и так была полна ответного чувства, что сама проповедь,  независимоот слов, которых она не различала, все время была ей понятна. Возможно даже,что  если бы слова  были слышны более отчетливо, они могли бы явиться толькопреградой,  мешающей духовному восприятию.  Звуки, которые  она  ловила,  топонижались, как  будто это стихал ветер,  ложась  на  покой,  то повышались,сладостные  и  мощные,  пока  не  окутали  ее  атмосферой  благоговейного  иторжественного величия. И все же, несмотря на стихийную силу, которую иногдаприобретал этот голос, в нем все время таилась невыразимая грусть. Громок онбыл или тих, был  ли то шепот или вопль страждущего человечества, - он будилчувство в каждом сердце! Временами  можно было  уловить только эту  глубокуюноту отчаяния,  подобную  вздоху в  безмолвной тишине. Но  даже  когда голоссвященника  становился твердым  и властным,  когда он неудержимо устремлялсяввысь,  когда  он  достигал наибольшей широты и мощи, наполняя  церковь так,что,  казалось,  готов  был  прорваться сквозь толстые  стены и рассеяться ввоздухе, - даже тогда, если внимательно прислушаться, можно было уловить тотже мучительный стон.  Что же это  было? Это  был  вопль  человеческой  души,удрученной  горем, быть  может  виновной,  раскрывающей тайну своей тоски  -своего  греха или горя  - перед  великой душой человечества, каждым словом извуком молящей об участии или прощении - и не напрасно! Именно эти глубокие,едва уловимые ноты в голосе священника и придавали  ему такую могучую властьнад людьми.     Неподвижно, как статуя, стояла Гестер у подножья эшафота. Если бы голоссвященника  и  не  удерживал  ее  там,  все равно  какая-то  магическая силаприковывала ее к месту,  где она  перенесла первые часы своего позора. В нейжило какое-то ощущение - слишком  неопределенное, чтобы  назвать его мыслью,но  непрерывно сверлившее мозг,  - что вся орбита  ее жизни  - и  прежней  идальнейшей - связана с этим местом, которое одно придает ей единство.     Тем  временем маленькая Перл отошла от матери и  развлекалась по-своемуна рыночной площади.  Мелькая  светлым, игривым  лучом, она оживляла мрачнуютолпу, подобно тому как птичка с ярким оперением, то скрываясь в гуще темнойлиствы, то  появляясь из нее, освещает все дерево. Ее быстрые движения  былито плавны, то порывисты и причудливы. Они  указывали на непоседливую живостьнатуры, а сегодня девочка была  особенно неутомима; она  то  поднималась  нацыпочки,  то  приплясывала,  ибо  тревога  матери  заражала ее.  Как  толькочто-нибудь возбуждало ее всегда живое, но мимолетное любопытство, она, можносказать,  летела к занимавшему ее человеку или вещи и  немедленно овладевалаими  как  своей  собственностью, но даже  при этом ни на минуту не допускалахотя бы малейшего притязания на свои чувства. Пуритане глядели на нее и еслиулыбались,  то все  же были  склонны  считать ее  дьявольским  отродьем:  ужслишком  она  была  хороша,  слишком  необычна  -  ее  сиявшая и  сверкавшаямаленькая фигурка, слишком неожиданны - ее поступки. Она подбежала  к дикарюиндейцу, заглянула ему прямо в лицо, и он почувствовал, что перед ним натураеще более дикая, чем он сам. Затем, смелая от природы, - хотя умевшая быть исдержанной, -  она  влетела в  толпу  матросов,  загорелых  дикарей  океана,подобно тому как  индейцы были дикарями суши. Смуглолицые моряки не отрывалиудивленных  и  восхищенных  глаз от  Перл;  им  казалось, будто эта  девочкасоткана из  брызг пены,  а душа ее  сотворена из  того  блеска, которым моресверкает за кормой по ночам.     Один из этих мореходов - шкипер, который разговаривал с Гестер  Прин, -был так восхищен  наружностью Перл, что попытался  поймать ее и  поцеловать.Убедившись, что  дотронуться  до  нее  так же трудно, как  поймать  на  летуколибри, он снял с шляпы  золотую цепочку и  бросил девочке. Перл  тотчас жетак искусно расположила  ее на шее и груди, что цепочка вдруг  сделалась  еенеотъемлемой  принадлежностью  и  потом  уже  трудно было  представить  себедевочку без этого украшения.     -  Та  женщина с алой  буквой твоя мать?  - спросил  моряк. - Ты можешьпередать ей несколько слов от меня?     - Если эти слова понравятся мне, передам, - ответила Перл.     - Тогда скажи ей, - продолжал  он, - что  я  снова  разговаривал с этимугрюмым  кривобоким  стариком  врачом;  он  берется сам привести  на корабльсвоего приятеля, джентльмена, о котором  она хлопочет. Так пусть  твоя  матьпозаботится только о себе и о тебе. Ты передашь ей это, маленькая колдунья?     - Миссис Хиббинс сказала, что мой папа - князь воздуха! - крикнула Перлс  недоброй улыбкой. - Если ты будешь  называть меня таким  гадким именем, ярасскажу ему про тебя, и он нашлет бурю на твой корабль!     Девочка зигзагами  пробралась через  площадь и,  вернувшись  к  матери,передала ей слова  моряка.  Твердый, спокойный, закаленный в страданиях  духГестер, наконец, почти изнемог, ибо она увидела перед собой темный и мрачныйлик неизбежного рока, который в тот самый день, когда, казалось, священник иГестер нашли выход из тупика бедствий, с жестокой улыбкой встал на их пути.     Потрясенная ужасным  сообщением  шкипера, не зная  на что решиться, онаизнывала еще и от  другой пытки. На праздник явилось много народу из ближнейокруги: до этих людей доходили ложные и преувеличенные слухи о страшной алойбукве, но  они  никогда  не видели  ее  своими глазами. Исчерпав  все другиезабавы,  они теперь грубо и назойливо толпились вокруг  Гестер Прин,  однакопри  всей своей беззастенчивости все же  держались на расстоянии  несколькихшагов.  Так  они  стояли,  удерживаемые  центробежной силой  боязни, которуювнушал всем  таинственный знак. Матросы, заметив  толпу зрителей и  узнав  означении  алой  буквы,  тоже  подошли  ближе,  просунув  в  круг   загорелыеразбойничьи лица. Даже на индейцев  пала холодная тень любопытства белых, и,проскользнув в  толпу,  они  уставились своими змеиными черными  глазами  нагрудь  Гестер, вероятно  принимая ту, которая носила  такое  чудесно вышитоеукрашение,  за  особу,  занимавшую  важное  положение  среди своего  народа.Наконец  и  жители города  от  нечего  делать (их собственный интерес к этойстарой  истории  отчасти пробудился  вновь при виде любопытства посторонних)тоже  присоединились к толпе,  причиняя  Гестер своими  равнодушными,  давнопривычными  взглядами, пожалуй, больше мучений,  чем  все  остальные. Гестерузнавала  в толпе тех самых женщин, которые семь лет назад ожидали ее выходаиз  дверей  тюрьмы;  не  было  лишь  одной,  самой  молодой  и  единственнойсострадательной: Гестер сама сшила для нее саван. Как странно, что  именно вэтот последний час, когда она уже готова была сбросить с себя горящую букву,та внезапно стала  предметом особенного внимания и поэтому терзала ей  грудьне менее мучительно, чем в тот день, когда она впервые надела ее.     А  пока Гестер стояла  в  этом  магическом  кругу позора,  на  который,казалось,  навсегда  обрек  ее коварный приговор, замечательный  проповедниквзирал с высоты священной кафедры на своих слушателей, чьи самые сокровенныедумы подчинялись  его власти.  Священнослужитель во  храме!  Женщина с  алойбуквой на  рыночной площади! Чье воображение осмелилось бы предположить, чтона них было одинаковое жгучее клеймо!