Глава 21. Праздник в Новой Англии.

Утром того дня, когда новый губернатор  должен был принять свой пост изрук народа, Гестер Прин и маленькая Перл  заблаговременно пришли на рыночнуюплощадь. Площадь уже была заполнена ремесленниками и прочим простым людом, издесь  же  мелькали  косматые  фигуры  в нарядах  из оленьих  шкур,  которыевыдавали  в них  обитателей лесных  поселков,  окружавших  маленькую столицуколонии.     В этот праздничный день Гестер была одета так же, как она одевалась всеэти семь лет: на ней  было платье  из  грубой  серой  ткани. Как его блеклыйцвет, так и какая-то необъяснимая особенность покроя делали ее малозаметной,контуры фигуры как бы расплывались, в то время как алая буква своим  блескомвновь  выводила  ее  из этой  сумеречной  неопределенности  и  напоминала  оморальном  значении  клейма.  Лицо  Гестер,  уже достаточно  примелькавшеесяжителям города, выражало мраморное  спокойствие, к  которому они также давнопривыкли.  Оно  было  подобно  маске,  или, пожалуй,  черты  его  напоминализастывшее  лицо  мертвой женщины; причина этого ужасного сходства  таилась втом,  что  в сознании всех этих людей  Гестер  действительно  была  мертва иотрешилась от мира, с которым внешне еще общалась.     Но,  пожалуй,  в этот день  на ее лице было еще  какое-то выражение, невиданное  прежде, но, правда,  и недостаточно явственное,  чтобы  его  моглизаметить;   разве   что    какой-нибудь   сверхъестественно   проницательныйнаблюдатель  сперва  прочел  бы тайну  в ее  сердце,  а  потом  уже  поискалотражения на ее лице и во взгляде. Столь тонкий наблюдатель, возможно, понялбы,  что,  выдерживая  взгляды толпы  в течение  семи  мучительных  лет  какнеизбежность, как кару, как нечто предписанное суровой религией, она  теперьв первый  и последний раз встречала их  свободно и охотно, превращая то, чтостолько лет  было  для  нее  пыткой, в  своего рода  торжество.  "Смотрите впоследний раз на алую букву и на ту, которая носит ее! - могла бы сказать имэта пожизненная жертва и раба, какой они ее считали. -  Еще  немного, и  онабудет вне вашей власти! Еще несколько часов, и бездонный, таинственный океанпогасит  и навсегда скроет знак, который вы  зажгли на ее  груди!" Но  мы неприпишем человеческой  натуре чрезмерной противоречивости, если предположим,что в душе Гестер в тот миг, когда она уже почти праздновала свое избавлениеот  боли, жившей  в глубине ее существа, зародилось и  чувство сожаления. Небыло  ли у нее непреодолимого желания в последний  раз  осушить  до  дна, непереводя дыхания, чашу полыни, отравлявшей годы ее молодости?  Нектар жизни,который будет теперь  поднесен  к ее губам  в чеканном золотом кубке, долженбыть поистине крепким, сладостным и живительным, иначе он неизбежно возбудитв ней, привыкшей к дурманной горечи, лишь бессильное томление.     Перл искрилась грацией  и была очень оживлена. Никто не поверил бы, чтоэто сверкающее, солнечное создание  обязано  своим  существованием кому-то всером и мрачном или  что одна и та же фантазия, одновременно столь богатая истоль изящная, придумала и наряд  ребенка и простое  одеяние Гестер,  решив,быть может,  в последнем случае более  сложную задачу, чтобы придать  платьюдостоинство  и  своеобразие.  Платье,  которое  так  шло к  маленькой  Перл,казалось  излучением  или дальнейшим  развитием  и  внешним  проявлением  еехарактера  и было неотъемлемо от нее, как радужный блеск - от крыла бабочки,а красочный рисунок лепестка - от яркого цветка. Как у бабочки и цветка, таки  у девочки наряд вполне гармонировал с ее  природой. В этот знаменательныйдень в поведении Перл  более чем  обычно заметна  была  странная  порывистаяподвижность, напоминавшая игру брильянта, который  сверкает  и  переливаетсяискрами при  каждом движении и  вздохе женской  груди. Дети всегда разделяюттревогу  своих близких,  чувствуют любую беду и надвигающийся переворот в ихдоме, а поэтому Перл -  брильянт на груди  матери, самими колебаниями своегонастроения выдавала  то волнение,  которое трудно было подметить на мраморнонеподвижном лице Гестер.     От возбуждения Перл  не шла, а порхала,  как птичка,  рядом  с матерью.Время  от  времени она издавала какие-то дикие, нечленораздельные  и  иногдапронзительные  звуки,  должно быть изображавшие  музыку.  Когда  мать и дочьдошли до рынка, Перл,  заметив  оживление и суету на  площади,  обычно болеепохожей на  заросший травой  тихий  луг  перед  молитвенным  домом  сельскойобщины, чем на деловой центр города, стала еще более беспокойной.     -  Что  это  значит, мама? - воскликнула  ока.  -  Почему  люди сегоднябросили работу? Это праздник для всех? Посмотри,  вот кузнец! Он смыл сажу слица, надел воскресный костюм и готов повеселиться, если только какая-нибудьдобрая  душа  научит его, как  это  делается. А вот  и мистер Брэкет, стариктюремщик; он кивает мне и улыбается. Зачем это он, мама?     - Он знал тебя еще совсем крошкой, дитя мое, - ответила Гестер.     -  И  только поэтому такой черный,  страшный и уродливый  старик  будеткивать  мне  и  улыбаться?  -  возразила  Перл.  -  Пусть  он,  если  хочет,здоровается с тобой; ведь ты одета в  серое и носишь алую букву. Но взгляни,мама, как много незнакомых лиц: тут и индейцы и моряки! Зачем все они пришлина рыночную площадь?     - Им хочется посмотреть на  торжественное шествие, - ответила Гестер. -В  нем примут  участие и губернатор, и  судьи, и  священники, и все именитыеграждане, и просто горожане, а впереди пойдут музыканты и солдаты.     - А пастор будет там?  - спросила Перл. - Он протянет  ко мне руки, кактогда, когда ты вела меня к нему от ручья?     - Он будет  там,  - ответила мать. -  Но он  не  поздоровается с  тобойсегодня, и ты тоже не должна здороваться с ним.     - Какой он странный и скучный человек! - сказала девочка, как бы говорясама с собой. - Темной ночью он  зовет нас к  себе  и держит меня  и тебя заруку, и мы стоим с ним  вон там, на помосте. И в темном лесу, где нас  могутслышать  и видеть только старые деревья и кусочек неба, он  сидит возле тебяна куче мха и разговаривает! Он целует меня в лоб  так, что ручейку никак несмыть этого поцелуя! А  здесь, солнечным днем, на глазах у всего народа,  онзнать нас не знает, и мы не должны  его знать! Он странный и скучный человеки всегда держит руку на сердце!     - Успокойся, Перл! Ты ничего не  понимаешь, - ответила мать. - Не думайсейчас о священнике, оглянись и посмотри, какие сегодня веселые у всех лица.Дети ушли из школ, а  взрослые - с  полей и из  мастерских и собрались здесьповеселиться. Сегодня новый человек начинает править ими,  а  поэтому  - какповелось у  людей, с тех пор как  они начали жить вместе, - все  веселятся ирадуются,  словно  в  жалком  старом мире  наступил,  наконец,  долгожданныйзолотой век!     И  действительно, как заметила  Гестер, непривычная  веселость освещалалица людей. В это праздничное  время года пуритане, соблюдая обычай, которыйв наши дни насчитывает около двух  столетий, радовались  и веселились  в тойстепени, в какой считали это  допустимым для греховной человеческой природы;тем  самым они настолько рассеивали тучи,  обычно  их  обволакивавшие, что втечение  этого  единственного  празднества  выглядели, пожалуй,  не  мрачнеепредставителей других человеческих сообществ во время народных бедствий.     Но,  может быть, мы несколько сгустили  серые и черные тона, несомненнохарактерные  для настроения и  нравов эпохи. Люди,  собравшиеся на  рыночнойплощади Бостона, не унаследовали пуританскую мрачность от рождения. Они былиуроженцами Англии, и отцы их знали солнечное богатство елизаветинской эпохи,когда жизнь всей  Англии  отличалась таким  ярким великолепием  и  весельем,каких никогда не видел мир. Если бы обитатели Новой  Англии следовали  своимврожденным склонностям,  они  должны  были  бы  ознаменовывать  все  событияобщественного   значения   кострами,    пирами,   роскошными   зрелищами   иторжественными  шествиями. Во  время  праздничных  церемоний  они  могли  бысочетать  мирные   развлечения   с  торжественностью,   украсив   сверкающейфантастической вышивкой пышную мантию, в которую нация  облачается по случаютаких событий.  В том,  как  праздновался первый  день политического года  впуританской  колонии, можно  было  уловить  тень подобной  попытки.  Бледнымотражением  еще  не  забытого  великолепия, бесцветным и  слабым подражаниемтому, что наши  предки  видели в гордом древнем Лондоне  не только во  времякоронации, но и при въезде лорд-мэра, было  ежегодное торжество, которым ониотмечали  избрание  судей  на  должности.  Отцы  и основатели государства  -сановник, священник  и  воин  - считали своей обязанностью в  день торжествапринять  важный  и  величественный  вид,  какой  с  древних времен  считалсяподобающим лицам  высокого положения в обществе. Все они явились для участияв процессии,  которая должна была пройти перед народом, желая  придать такимобразом необходимое  достоинство правительству, столь недавно  созданному  иеще не возвышенному традицией.     В  этот день простому  люду разрешалось отдыхать  от тяжелых  и упорныхзанятий ремеслами,  занятий,  в  иное время казавшихся  неразрывно слитыми срелигией. Однако пуританские празднества мало походили на народные гулянья вАнглии царствования Елизаветы или  Иакова: здесь не было ни  грубых забав  ввиде  балаганных  представлений,  ни бродячего певца  с  арфой,  исполнителястаринных баллад,  ни  скомороха  с  танцевавшей  под  музыку обезьяной,  нифокусника   с  трюками,  похожими  на  колдовство,  ни  веселого   петрушки,потешавшего  толпу своими прибаутками, может быть столетней давности, но всееще  не утратившими  своей  силы,  так  как они  проникали до  самых истоковбезобидного веселья. Против всех  таких мастеров увеселения были  бы принятысуровые меры по  воле не только закона,  но и общественного мнения,  котороепридает  закону его жизненность. Тем не менее на большом честном лице народаиграла, правда суровая, но  широкая улыбка. Не было недостатка в  спортивныхсостязаниях,  в которых  поселенцы  когда-то  принимали участие  на сельскихярмарках и лужайках Англии и которые считали необходимым  сохранить на новойземле, потому что эти игры развивают храбрость и мужество. То тут, то там нарыночной  площади  происходила  борьба  по  корнуэлским  и  по  девонширскимправилам.  В одном  углу шла  дружеская  схватка на  дубинках. Но наибольшийинтерес  привлек  бой, начавшийся на помосте у  позорного столба, уже не разупоминавшемся  на наших страницах. Противники сражались, имея в  руках щит ипалаш.  Однако,  к большому  разочарованию  толпы, это зрелище было прервановмешательством   судебного   пристава,   который   не  мог  допустить  такоепосягательство на  величие закона, как осквернение одного из посвященных емумест.     В общем не будет преувеличением утверждать, что  если сравнить пуритан,в смысле умения  устраивать праздники (они ведь тогда проходили лишь  первуюстадию безрадостного бытия, а отцы их еще умели веселиться), с их потомками,даже  столь  далекими,  как  мы,  это  сравнение  будет   в  их  пользу.  Ихнепосредственное потомство, поколение,  следовавшее за первыми иммигрантами,отличалось самым черным оттенком  пуританизма и так  омрачило лик нации, чтовсех  дальнейших  лет не хватило на то,  чтобы он мог  проясниться.  Нам ещепредстоит вновь обучиться забытому искусству веселья.     Картина  рыночной   площади,  хотя  здесь   преобладали  унылые  серые,коричневые  и  черные тона  одежды выселенцев из  Англии,  все же оживляласьнекоторым  разнообразием оттенков. Индейцы в размалеванных  красной и желтойкраской странных  нарядах из  искусно вышитых оленьих шкур,  с ожерельями израковин,  украшенные  перьями  и  вооруженные луками,  стрелами и копьями  скаменными  наконечниками, стояли группой в стороне, и лица их выражали такуюнепоколебимую  угрюмость, какой не могли достигнуть даже пуритане. Но какимистранными  ни  казались эти  дикари,  все же не  они  были самыми  дикими напразднике.  Первенство, по  справедливости, принадлежало матросам прибывшегоиз  Караибского  моря  корабля,  которые сошли  на  берег, чтобы  посмотретьторжества  в честь дня выборов.  Это были  отчаянные головорезы с опаленнымисолнцем лицами и  огромными бородами; их широкие короткие штаны закреплялисьна талии  поясом с  золотой,  но грубо сделанной пряжкой, за  которым всегдаторчал длинный нож, а иногда и шпага. Из-под широкополых шляп, сплетенных изпальмовых листьев,  сверкали  глаза,  которые даже при благодушном и веселомнастроении их обладателя сохраняли зверское выражение. Без  страха и совестиони нарушали все правила приличия, которым подчинялись остальные; они курилитабак под самым носом у  судебного пристава, хотя каждая затяжка обошлась быгорожанину в целый шиллинг,  и в свое удовольствие попивали  вино и водку изкарманных фляг, которые охотно предлагали глазевшей на  них толпе.  Подобныепослабления  замечательно  характеризуют  несовершенную  мораль  того  века,который мы называем суровым: морякам прощали не только их выходки на берету,но и  гораздо  более отчаянные дела  в их родной стихии. Моряка того временисейчас признали бы пиратом.  Нет  никаких сомнений,  что, например,  матросыкорабля,  о  котором идет  речь,  хотя  их  и  нельзя было  назвать  худшимиобразцами этого класса, говоря  современным языком, были  виновны  в подрыветорговли с Испанией, за что им  пришлось бы  поплатиться  головой в нынешнемсуде.     Но  море в те  далекие времена  вздымалось,  бурлило и пенилось как емухотелось, повинуясь  только буйному ветру, и законы  человека почти не имелисилы  на  его просторах.  Морской разбойник,  при желании,  мог бросить свойпромысел и тотчас стать на берегу честным и набожным человеком, да и в самыйразгар  его  удалой жизни  никто  не  считал  предосудительным  вести с  нимторговые  дела или поддерживать знакомство.  Поэтому  пуританские старшины вчерных  плащах,  накрахмаленных   воротниках  и  остроконечных  шляпах  лишьснисходительно улыбались, замечая шумное и грубое поведение веселых моряков;а когда такой почтенный гражданин, как  старый Роджер  Чиллингуорс, появилсяна  рыночной площади, дружески беседуя со шкипером  сомнительного судна, этоне вызвало ни удивления, ни осуждения.     Пышно   разодетый  шкипер,  несомненно,  был  самой  заметной  и  самойблестящей фигурой в собравшейся толпе. Его  одежда была  украшена множествомлент, а шляпу,  сверкавшую золотым галуном  и окаймленную золотой  цепочкой,увенчивало перо.  На  боку  висела сабля,  а  на лбу  горел  сабельный шрам,который, судя по прическе шкипера, он скорее выставлял напоказ, чем скрывал.Житель колонии  вряд ли посмел бы показаться  на  людях  в таком наряде  и стаким  самоуверенным  видом:  судьи  подвергли  бы его суровому  допросу  и,наверно,  присудили  к  штрафу  или  тюремному заключению,  а может  быть, ипосадили в колодки. Что же касается шкипера, то для него этот  наряд казалсятаким же естественным, как для рыбы - ее блестящая чешуя.     Расставшись  с  лекарем  и   бесцельно   шатаясь   по  площади,  шкипербристольского судна приблизился к  тому месту,  где  стояла Гестер  Прин, и,узнав   ее,  не  преминул  к   ней  обратиться.  Как  обычно,  возле  Гестеробразовалось  небольшое пустое  пространство - нечто вроде волшебного круга,за черту которого никто не отваживался переступить, - хотя совсем рядом людитеснились,  толкая друг друга локтями.  Это  было наглядным проявлением тогонравственного одиночества, на которое  алая буква обрекла эту женщину частьюпо ее  собственной сдержанности, а  частью - вследствие  инстинктивной, хотятеперь  уже  не  такой  враждебной отчужденности людей.  На этот  раз  такаяотчужденность  оказалась  весьма  кстати:  она  позволила  Гестер  и  морякупоговорить без  риска  быть услышанными;  а  репутация Гестер  Прин в глазахобщества настолько изменилась, что даже  самая уважаемая  а городе  за  своецеломудренное  поведение  матрона не могла  бы  вести  подобный  разговор  сменьшей опасностью стать предметом сплетен.     - Знаете, миссис, - сказал моряк,  - мне  придется приказать помощнику,чтобы он приготовил еще одну койку, кроме  заказанных  вами! На этот раз намне  страшны  ни  цинга, ни морская  болезнь. Вот  только  боюсь, как  бы нашкорабельный лекарь вместе с  этим доктором не обкормили нас  лекарствами  дапилюлями,  тем более  что  на борту у нас полно  аптечной  дряни, которую  явыменял на испанском судне.     - О чем  вы  говорите? -  спросила  Гестер,  которая была поражена,  нопостаралась скрыть свое волнение. - Вы берете еще одного пассажира?     -  Неужто вы  не  знаете,  -  воскликнул  шкипер, - что здешний врач...Чиллингуорс, что  ли, его звать... намерен  тоже плыть с нами?  Да вы должнызнать об этом:  он сказал мне, что едет  вместе с вами, что он близкий  другтого джентльмена, о котором вы говорили... того, которого преследуют постныепуританские заправилы!     - Они действительно хорошо  знакомы, - ответила Гестер внешне спокойно,но с великим смятением в душе. - Они долго жили вместе.     На этом  и  закончился разговор  между  моряком  и  Гестер.  И в  то жемгновение она увидела самого старого Роджера Чиллингуорса,  который стоял надругом  конце  рыночной  площади.  Он  улыбался  ей, и  эта улыбка через всюширокую, заполненную народом площадь,  сквозь все разговоры  и смех,  сквозьвсе мысли, настроения и интересы множества людей была понятна Гестер во всемсвоем тайном и зловещем значении.