Глава 24. Заключение.

    Спустя много дней, когда прошло достаточно времени для того, чтобы людимогли  осмыслить  описанную  выше  сцену,  появились  совершенно   различныетолкования того, что произошло на помосте.     Большинство  очевидцев уверяли, что  на  груди  несчастного  священникавидели  алую букву  - точное  подобие  той, которую носила  Гестер Прин. Этабуква запечатлелась на его  теле. Что  же касается ее  происхождения, то егообъясняли по-разному, конечно лишь  предположительно. Некоторые  утверждали,что  в  тот  самый  день, когда Гестер  Прин  впервые надела эмблему позора,преподобный  мистер  Димсдейл приступил  к  покаянию,  которое затем  тщетнопродолжал  в  различных  формах,  подвергая   себя  ужасным  пыткам.  Другиеговорили,   что   клеймо   появилось   лишь  через   много   времени,  когдамогущественный чернокнижник,  старый Роджер  Чнллингуорс, вызвал  его наружупри  помощи  волшебных  и  ядовитых  зелий.  Третьи,  на  которых  особенноевпечатление произвели высокие чувства священника и удивительное преобладаниеего духа над телом,  шепотом высказывали догадку,  что клеймо само появилосьна его груди, вследствие постоянных угрызений совести, терзавших изнутри егосердце, пока страшная буква не вышла наружу, как явное свидетельство божьегосуда.  Читатель  может  выбрать любое из  этих  предположений. Мы, со  своейстороны, рассказали все, что нам  стало известно об этом знамении, и были бырады теперь, когда оно выполнило свою миссию, изгладить его глубокий след изнашей собственной памяти,  где длительное размышление закрепило его с весьматягостной отчетливостью.     Странным  было,  однако,  то,  что  некоторые очевидцы всей  этой сценызаявляли, будто грудь  преподобного мистера Димсдейла была  чиста, как грудьноворожденного  ребенка,  и  что  хотя  они  ни  на  миг не сводили глаз  сосвященника, тем  не менее  не усмотрели  никакого  знака на  его груди.  Ониуверяли, что в  своих  предсмертных словах пастор  не  только  ни  в чем  непризнался,  но  и  ничем  не  намекнул  на  свою  причастность,  пусть  дажеотдаленную,  к проступку,  за  который Гестер Прин была  осуждена пожизненноносить  на  груди  алую  букву.  Эти почтенные  свидетели  утверждали, будтосвященник,  чувствуя приближение  смерти и  понимая, что благоговеющая толпауже причислила  его  к  лику святых, пожелал  испустить  дух на руках падшейженщины,  дабы  показать  миру,  насколько  сомнительна  праведность  самогочистого из людей. Посвятив свою жизнь борьбе за духовное благо человечества,он сделал и смерть свою притчей, чтобы преподать своим почитателям великий ипечальный урок, гласивший,  что  перед ликом пречистого все мы равно грешны.Он  хотел  научить  их  тому,  что  самый праведный  из нас  лишь  настольковозвышается над своими братьями, чтобы яснее понять милосердие, взирающее наземлю,  и  увереннее отвергнуть  призрак человеческих  заслуг, взирающий  нанебеса, в надежде на воздаяние. Не оспаривая этой  важной истины,  мы все жепозволим  себе считать эту  версию истории мистера Димсдейла только примеромтой упрямой  преданности,  с  какой  друзья человека,  особенно  священника,иногда отстаивают  его честное имя, хотя доказательства, столь же явные, каксияние солнечного света на алой букве, изобличают его как лживое и греховноедитя праха.     Источник, которого мы в  основном придерживались, - старинная рукопись,составленная по  устным рассказам  лиц, часть  которых знала Гестер Прин,  адругая  - слышала эту историю от  очевидцев, - полностью подтверждает  точкузрения, принятую нами на предшествующих страницах. Среди многих поучительныхвыводов, которые  побуждает нас  сделать история несчастного священника,  мыотметим только  один:  "Говори  правду!  Говори  правду!  Говори правду!  Нескрывай от людей  того, что есть в тебе, если и  не дурного, то хоть такого,за чем может скрываться дурное!"     Разительна  была перемена,  происшедшая  сразу же после смерти  мистераДимсдейла  в наружности  и поведении старика, которого все знали под  именемРоджера Чиллингуорса.  Внезапно вся  энергия  и  бодрость,  вся физическая идуховная  сила  покинули  его;  он сразу  одряхлел,  съежился, стал каким-тонезаметным - так  вянет и сохнет на солнце вырванная с корнем сорная  трава.Этот  несчастный  человек   сделал  единственным  содержанием   своей  жизнипоследовательное выполнение мести, и теперь, когда его злой умысел полностьювосторжествовал,  исчерпав себя, и  больше  не  было  материала,  чтобы  егопитать,  короче говоря, когда у дьявола не осталось  больше  на земле работыдля  этого существа,  потерявшего  человеческий облик,  ему  приспело  времяубираться  туда,  где его  хозяин мог найти  для него  подходящее занятие  сдостойной оплатой.     Но   не  будем  слишком  жестоки  к  мрачным  фигурам,   вроде  РоджераЧиллингуорса  и  его  друзей,  которые  столь долго владели нашим вниманием.Любопытно было бы проследить и проверить, не являются ли любовь и ненависть,в  основе своей, одним и тем  же  чувством? Каждая из них в своем предельномразвитии  предполагает высокое понимание человеческого сердца; каждая из нихпитается за счет чувств и духовной жизни другого; каждая из них заставляет истрастно  любящего и не менее страстно ненавидящего,  лишенных объекта своейлюбви   или   ненависти,  одинаково  страдать  от  одиночества  и  тоски.  Сфилософской   точки  зрения  обе   эти   страсти  представляются  совершенноодинаковыми, с той лишь разницей, что одно  чувство сияет небесным светом, адругое -  темным  и  зловещим пламенем.  В  загробном  мире и старый врач  исвященник - эти  две взаимные жертвы - возможно, нежданно обнаружат, что всяих земная ненависть превратилась в драгоценную любовь.     Но оставим эти  рассуждения  и вновь обратимся  к фактам.  После смертистарого Роджера  Чиллингуорса  (последовавшей в  тот  же год),  согласно егопоследней  воле  и  завещанию, выполненному  душеприказчиками,  губернаторомБеллингхемом и преподобным мистером Уилсоном, все его значительное состояниеи здесь и в Англии перешло к маленькой Перл, дочери Гестер Прин.     Так Перл,  девочка-эльф или, по мнению  некоторых, дьявольское отродье,стала  самой богатой наследницей в Новом Свете. Не  лишено вероятия, что этообстоятельство значительно изменило точку зрения общества, и  если бы мать идочь остались в  Бостоне, Перл, достигнув совершеннолетия,  смешала бы  своюбуйную кровь с кровью  потомка  самого  благочестивого пуританина. Но вскорепосле  смерти врача Гестер  вместе с дочерью куда-то  исчезла. И  в  течениемногих  лет, - если  не считать  смутных слухов,  появлявшихся из-за океана,подобно прибиваемому  к  берегу  бесформенному  куску  дерева  с  инициаламикакого-то имени, - о них не поступало никаких достоверных  известий. Историяоб алой букве превратилась в легенду. Однако еще  долго позорный  помост, накотором  умер несчастный  священник, и  домик на  берегу  моря, где  обиталаГестер Прин, наводили страх на жителей города.     Однажды днем дети, игравшие неподалеку от этого домика, увидели высокуюженщину  в  сером,  подошедшую  к двери, которая  в течение многих лет  быланаглухо заперта. Но то ли женщина отперла ее, то ли сгнившее дерево и железоуступили  ее  усилиям,  то  ли  она  проскользнула,  как  тень,  сквозь  этипрепятствия, - во всяком случае она вошла внутрь.     На пороге она  остановилась  и обернулась; наверно, ее  испугала  мысльодной после стольких событий снова войти в это жилище, где она провела такиетяжелые  годы. Ее  колебание  длилось  лишь  одно  мгновение,  но  его  былодостаточно, чтобы обнаружить алую букву на ее груди.     Итак, Гестер  Прин  вернулась и  снова  надела  давно  забытую  эмблемупозора.  Но  где же  была  маленькая  Перл?  Если  она была жива,  то сейчаснаходилась в самом расцвете юной женской красоты. Никто не знал и никогда неузнал  с  полной достоверностью, сошла ли маленькая  шалунья  в безвременнуюмогилу  или,  смирив  пыл  своей дикой  натуры, разделила  скромное  счастьеобыкновенных женщин.  Известно  лишь, что  всю остальную  часть своей  жизниГестер была предметом любви и заботы  каких-то обитателей  другой страны. Наимя  этой  затворницы  приходили  письма с гербовыми печатями,  неизвестнымианглийской  геральдике. В домике появлялись предметы уюта и роскоши, которыеникогда не купила бы сама  Гестер, но  приобрести могло  только богатство, аподарить могла только любовь. Здесь  видели скромные  безделушки,  маленькиеукрашения, красивые  вещицы,  свидетельства  постоянной  памяти,  сделанные,должно  быть,  искусными  пальцами  по  желанию  любящего сердца.  А однаждызаметили,   как   Гестер  вышивала   детское   платьице   такими  чудесными,великолепными  узорами,  что появление ребенка в подобном  одеянии неминуемовызвало бы гнев нашего слишком трезвого общества.     Словом,  если верить слухам.  Перл была не только жива, но  и счастливовышла замуж, помнила  о  матери  и  была бы рада,  если  бы  ее  печальная иодинокая  мать согласилась  жить у нее в  доме.  Таможенный  инспектор  Пью,который  интересовался  этой  историей добрые  сто лет  спустя, был того  жемнения, а один из его недавних преемников был даже твердо убежден в этом.     Но Гестер Прин чувствовала, что должна жить здесь, в Новой Англии, а нев незнакомом месте, где Перл обрела свой дом. Здесь свершился ее грех, здесьона провела  много  горестных  дней,  и  здесь  должно  было  свершиться  ееискупление. Поэтому она вернулась в Бостон и, никем не понуждаемая, ибо дажев тот железный век не нашлось бы  столь сурового судьи, который обязал бы еесделать  это, снова надела  эмблему, о которой  мы рассказали такую грустнуюповесть.  И  с  тех  пор алая буква уже  не  покидала  груди  Гестер.  Но  вдальнейшие годы, полные для нее труда, размышлений  и самопожертвования, этабуква  перестала быть  клеймом  позора,  вызывавшим презрение  и негодованиелюдей;  она стала выражением  чего-то достойного глубокого сочувствия,  и навсе теперь смотрели не только с трепетом, но и с уважением. А так как Гестербыла  чужда  каким-либо личным  целям  и  совсем не  стремилась  к выгоде  иудовольствиям, люди шли к ней со своими горестями и затруднениями и  просилиу  нее совета, как у  человека, который сам  прошел через тяжелое испытание.Особенно много женщин приходило в домик Гестер,  женщин, обуреваемых  мукамираненой, опустошенной, отвергнутой,  оскорбленной или преступной страсти илис тяжкой потребностью любви в сердце, которым никто не стремился обладать, -и все спрашивали, почему они так несчастны и что им делать. Гестер утешала иуспокаивала их,  как  могла. Она  также говорила им, сама твердо в это веря,что настанет светлое будущее, когда мир обретет свою зрелость и когда небесасочтут  нужным открыть новую истину, утверждающую отношения между мужчиной иженщиной на незыблемой  основе  взаимного счастья. Когда-то Гестер тщеславновоображала, что ей самой суждено стать пророчицей,  но с тех  пор  она давнопоняла,  что  высокая божественная истина не откроется  женщине, запятнаннойгрехом,  склонившейся  под тяжестью позора  и  даже  обремененной неизбывнымгорем.  Апостолом  грядущего  откровения должна  быть  женщина,  но  женщинаблагородная,  чистая  и  прекрасная,  а  также  - умудренная,  но не мрачнымжизненным  опытом,  а  познанием  радости;  всей  своей  жизнью  она  должнадоказывать, что священная любовь приносит нам счастье!     Так говорила  Гестер  Прин, глядя  своими печальными  глазами  на  алуюбукву. А спустя много,  много лет возле старой и почти сравнявшейся с землеймогилы на том кладбище, где потом была выстроена Королевская церковь, вырылиновую  могилу.  Ее вырыли возле старой,  и  все же  между ними был  оставленпромежуток,  словно  и  после  смерти прах этих двоих усопших  не имел правасмешаться.  Однако  общая надгробная плита служила им  обоим. Вокруг  стоялипамятники,  украшенные  фамильными  гербами,  да и на  этом простом камне изсланца любитель старины поныне может разобрать следы  гербового щита. На нембыл начертан на геральдическом языке девиз, который мог бы служить эпиграфоми  кратким  изложением  нашего  ныне   оконченного  рассказа,  скорбного   иозаренного лишь одной постоянно мерцающей точкой  света, более мрачного, чемтень:     "На черном поле алая буква "А".