XVIII: Там, где ожидание героев кончается

Небо

Я смотрел в книгу, пытаясь перестать думать. Всегда, когда мне не хотелось думать, было два варианта спасения: спать или читать. Из-за моего безумия и то, и другое давалось с трудом, но всё же, лежание в постели под открытым окном весенней ночью помогало отвлечься от поглощающих мыслей. Я ощущал, как Океан сопит в соседней комнате по мирно журчащей воде за стеклом —его стихии. Он наконец освободился от дел и упал на кровать почти сразу же, как вернулся, после того, как поел. Я укрыл его одеялом, но переживать меньше не стал: синяки под его глазами пугали, волосы выглядели грязными и посветлевшими от морской соли, а сам Океан не издавал ни стона — всё держал в себе, не делясь со мной никакими переживаниями. Должно быть, сейчас трудное время. В общем-то, оно никогда не бывает лёгким ни в чьей жизни, но... порою наступает особенная тяжесть.

Я очень соскучился по сладостям, которые готовил мне Океан, когда у него только было время — они буквально вытаскивали меня из собственного обезумевшего мира, в котором до сих пор шёл кровавый дождь.

После того разговора с Морем я снова начал думать больше, чем надо. Остаться мне с Океаном или покинуть его, не обременять? В какие-то моменты я собирался воспользоваться шансом и сбежать отсюда, но теперь...

Я отложил книгу и посмотрел на дверь. Обычно в это время Океан часто заходил проверить, сплю я или нет, и неодобрительно качал головой, если я ещё не был в постели или читал. А теперь он такой уставший, такой разбитый. Наверняка у него болела каждая частичка тела от этого напряжения, и это огорчало меня. Я не мог покинуть того, кто спас меня и так оберегал, но не из-за допущения, якобы я должен Океану. Я правда любил своего брата, и мысль, что я оставлю его в таком состоянии одного, причиняла мне боль пуще кричащих в голове голосов — к ним я давно привык.

Я никому ничем не обязан. О, Звёзды и Вселенная.

«Бред», — вертелось в голове из ночи в ночь. Я встал и выглянул в окно — руки замёрзли, но мне было всё равно. Пейзаж всё тот же: тихая улица, освещённая блеклыми фонарями, виднеющиеся вдали горы, а по другую сторону — бескрайний океан. Ветер сдувал пряди волос с лица — я позволил ветру забрать мои чувства. Порыв украл нахлынувшую грусть и унес её далеко, оставляя мне только отчаяние. Звёзды мирно мерцали в ночном небосводе, и, посмотрев на него, я проклял сам себя.

Я старался не цокать копытами, когда отвернулся от окна и протрусил в коридор, аккуратно прикрывая дверь, чтобы ветер сам её не захлопнул. Прошёл к двери в комнату Океана, тихо постучал. Никто не ответил — он точно спит, просто стоило убедиться. Я тихонько отрыл дверь, пришлось сделать это с лёгким напором — скорее всего, в его комнате тоже открыто окно. Зайдя внутрь, я обнаружил подтверждение моего предположения: шторы то выворачивало наружу, то задувало внутрь, а температура воздуха была явно ниже, чем в моей скромной обители, так как эта комната располагалось ближе к воде. Я быстрым шагом, пытаясь не шуметь, прошёл к окну и постарался скорее закрыть его, одновременно пытаясь не запутаться в шторах.

Океан посапывал на своей кровати — хотя уснул он за своим рабочим столом, я перетащил его после в постель, одеяло сползло, и тело мужчины дрожало. Глядя, как мёрзнет Океан, я почувствовал, что мне самому стало холоднее.

Я аккуратно подоткнул одеяло получше, поправил руку Океана, спадавшую с кровати, и глубоко вздохнул. Сел на краешек, переводя дух — кажется, я сам не заметил, как задержал дыхание, боясь нашуметь. У меня такое случалось — всегда боялся доставить другим неудобства. Идиот.

В лице Океан не изменился, он по-прежнему мирно спал, его веки слегка подрагивали. Наверное, он видит сон сейчас. Может, ему снится, как он отдыхает где-нибудь подальше отсюда.

Я подумал о том, кем мы были — правда, братьями? Почему я не помню этого? Так несправедливо. Весь мир со мной так несправедлив.

«Мир со всеми несправедлив», — отозвался голос в голове. Я его проигнорировал.

Я вечно должен сам... спасаться. Всегда я должен был сам всё делать — искать свой путь, искать выход, и ни от кого не было помощи — ни малейшей. А у меня, оказывается, всегда был такой хороший брат... Такой одинокий брат. Как и я сам.

У Океана был сын — это верно. И я рад за него. Интересно, а где мать Океана? Вечно у Хранителей сказок так — непонятно, кто их родители и почему они так поступают с нами. Без семьи так тяжело. Я всегда знал это, отчего отчасти и сошёл с ума. У меня не было семьи. А теперь я обрёл часть её и уже стремился потерять, ища эту «свободу»?

Это неверно. Я уже свободен. И волен выбирать. Разве я потеряю свободу, оставаясь с Океаном? Нет. Но за мной охотятся.

Я коснулся рукой правого рога, доставая монетку, данную мне Морем. Он сказал оставить её себе после того, как я разгадал загадку этого позитивного паршивца. Рассмотрел её получше и подумал о том, что некоторые из монет изображают на себе лица старинных королей.

Я слышал последние новости — Принц ушёл из дворца, потеряв свой ключ. Принц. Сам Принц сейчас был таким же ничтожеством, как и я. Хотя когда-то именно чёртов Принц приказал изгнать меня с общей площади, где я проживал раньше — в моей собственной сказке, по идее, жить нельзя, ведь она была чем-то вроде жестокого наказания, обречением на безумие.

Я сжал монетку в кулаке так, что показалось, будто она царапает кожу. Океан не шевелился, продолжая мирно спать. Я поднялся и прокрутил в голове принятое мной только что решение ещё раз. И ещё раз — для ясности и осознания того, что это безумие. Однако я был когда-то Хранителем сказки о безумии и перенёс все её дефекты, и это слово точно было не в списке тех вещей, каких я мог бы испугаться.

«Псих», — шепнул в голове другой голос, но я подсказал ему в ответ, что это, скорее, решение перестать быть слабаком.

«Я так высоко, что слышу небо. Но, нет, небеса... Нет, небеса не слышат меня».⁴²

Я опустил руку с монеткой под подушку Океана и оставил её там, сам убирая ладонь и ещё раз проверяя, хорошо ли укрыл брата. Убедившись и кивнув, я повёл ушами, раздумывая, смогу ли снова применить магию после моего бегства с Поля, где небо никогда не бывает кровавым.

Может, мне удалось бы сделать Океану легче. Ну а пока что я просто должен делать свою работу, а не сидеть сложа руки и копыта.

«Говорят, что герой может спасти нас, но я не собираюсь стоять здесь и ждать. Я ухвачусь за орлиные крылья. Смотри, как эти птицы улетают вдаль».⁴³

Закрыв дверь в комнату, я прошёл на кухню, отыскал пергамент и написал Океану письмо. Протерев уставшие глаза, я принялся делать что-то вроде завтрака — заодно нарезал салат и нашёл джем для тостов, которые Океан, надеюсь, сам утром догадается сделать — а он догадается. Такой человек не мог не додуматься сделать тосты на завтрак! Я поставил салат в холодильник, подождав, пока тот немного настоится, взял приготовленный пергамент, пообещав Океану, что я вернусь к вечеру или максимум через пару дней, и настоятельно рекомендовал тому взять небольшой выходной от работы.

Ненавижу работу. Но ведь бороться надо.

«Кто-то сказал мне: любовь спасёт нас всех, но как это возможно? Взгляни, что любовь дала нам: мир, полный убийств и кровопролития, какого никогда прежде не было».⁴⁴

Я найду всех Падших, и мы отомстим тому, всем тем, кто ухудшил нашу и без того отвратную жизнь. Потому что я больше не намерен ждать чуда и героя, который поможет мне сбежать от собственных проблем.

Что мешало мне уйти раньше? Оковы, удерживающая магия, страх? И как же Море помог избавиться от него?

Этой монеткой. В этой монетке — всё моё понимание свободы и закрытости в самом себе. Всё понимание собственной дешевизны. Всё понимание того, что плавание по течению не всегда приводит к счастью.

Я собрал рюкзак, накинул подаренный Океаном плащ, закрывая лицо капюшоном, и вышел навстречу рассвету, игнорируя начинающий бушевать рядом бескрайний океан.

[Примечания:

42, 43, 44: Nickelback — «Hero»].