XXII. Блудница

Казима Абу-л-Хайра, не окликни он её, Рита бы и вовсе не узнала: длинную бороду и заросшую лохмами голову, ранее скрытую куфией, сменила окладистая аккуратная бородка и уложенные в причёску короткие волосы. Казим был одет в чёрный костюм-тройку, несколько старомодный, однако идеально сидевший на его немолодом, но крепком теле. Высокий, ненамного ниже господина Чжоу, крупный мужчина с хитрыми чёрными глазами выделялся среди толпы и мог быть пойман, если бы мир не видел его труп.

— Должен признать, Вы выглядите всё так же... — Казим задумался, пожевав губу и погладив бородку, не отрывая взгляда от Маргариты. — Очаровательно-своеобразно, скажем так.

Рита стояла и чувствовала, как кровь отлила от лица, стремительно направившись к сердцу и накачивая его собой, заставляя биться с таким темпом, что, казалось, оно вот-вот лопнет, подобно гелиевому шарику, забытому зазевавшимся продавцом в парке аттракционов. Прислушиваясь к собственным ощущениям, Маргарита даже умудрилась действительно вспомнить поход в парк аттракционов вместе с Камиллой и родителями, и то, как замирала в ужасе Рита на колесе обозрения. И лучше бы Маргарите Розенберг вновь было три года, и высота безопасного аттракциона была бы её единственным и главным страхом.

В спину Риты едва не впечатался Артур, вовремя остановившийся, тут же заметив, к кому был прикован взгляд возлюбленной. Даже Филипповский не сразу признал в незнакомце лидера секты. Когда на горизонте появились и Вэнь с Олегом, Казим уже сидел вполоборота, приглашающим жестом указывая на пустующий стол. Крупье по виду тоже был коренным жителем Ближнего Востока, но в современном Лондоне подобным никого не удивить: представителей любых национальностей в мегаполисе было в избытке. Но почему-то именно в этом случае Рита поймала себя на мысли, что и он здесь находится неспроста.

Артур сделал шаг вперёд, рукой стараясь загнать Маргариту за свою спину, но Рита отодвинула руку юноши, смело выступая вперёд и направившись к месту напротив Казима.

— Сыграю, — только и бросила Маргарита, но, разглядывая обтянутый зелёным сукном стол, добавила: — Только если мои друзья присоединятся к игре.

— О, поверьте, я буду только рад видеть их, особенно достопочтеннейшего кафира Чжоу! — с почти искренней радостью воскликнул Казим. Людям вокруг не было дела: кто-то пил, кто-то громко разговаривал, большинство уже были увлечены игрой, а живая музыка заглушала то, что должны были скрыть от чужих ушей.

Стоящий ближе всех к Артуру Вэнь был готов поклясться, что у Филипповского от злости заскрипели зубы, сдавленные с такой силой, что вот-вот норовили с болью превратиться с белую крошку. Артура злило, что человек, нарушивший все правила и постулаты собственной религии в погоне за наживой, смеет осуждать Вэня. Филипповский знал, что Вэнь был ужасен, жесток, груб. Но в нём всё ещё было человеческое. В Казиме подобного не было вовсе.

— Я в игре, — господин Чжоу сел через место от Маргариты. Артур понял без слов, кивком указывая Олегу на свободный стул между Вэнем и Ритой, сам садясь от Маргариты с другой стороны. По крайней мере, у них с Вэнем есть шанс защитить этих двоих.

— Мы ведь можем поговорить по душам? — поинтересовалась Рита. Крупье занялся подготовкой к игре, а Казим не отводил глаз от Маргариты, не двигая лишний раз головой, наблюдая за ней одним лишь взглядом, лишний раз даже не моргая. Точь-в-точь как какая-то песчаная змея, выслеживающая добычу, как скорпион, готовый ужалить жертву, наблюдая за её предсмертной агонией.

— Разумеется, можем, — неспешно отозвался Казим. Рита видела, как занервничал Олег, а на лбу его выступило несколько капель пота. Артур сидел, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в кожу, готовый превратить в кровавое месиво собственные руки, чудом сдерживая бурлящее желание вцепиться Казиму в глотку. Нельзя. Наверняка именно сейчас Валентайн отправляет к «Колизею» отряды специального назначения. Всё должно идти по плану.

— Меня не интересует, кто платил Вам за теракт в Парадиз-Сити. Меня интересует, действительно ли Вы планировали оставить нас с господином Чжоу в живых?

Маргарита сама едва сдерживала подкатывавшую к горлу вместе с тошнотой ярость. На Казима Абу-л-Хайра было невозможно смотреть без тошноты. Несведущие люди посчитали бы сидящего за одним столом с Маргаритой и её спутниками мужчину даже красивым. А в голове Риты всё ещё эхом отзывались крики и мольбы умирающих, утопающих в собственной крови, злые глаза на физиономиях, спрятанных балаклавами, и лицо самого Казима. Спокойное, не дрогнувшее ни от воплей заложников, ни от счастливых вскриков освобождённых. Он стоял и смотрел на Маргариту, а та только пялилась в ответ полными ненависти глазами, и каждая пуля, всаживаемая террористами в мирных людей, заодно пронзала и её. С каждой автоматной очередью Рита чувствовала боль в груди, и была уверена, что ещё чуть-чуть — и одежда с натянутым поверх бронежилетом пропитается кровью. Сирийское солнце, когда-то заставшее зарождение цивилизации, теперь наблюдало за её угасанием, а колыбель превратилась в могилу. И даже воздух был раскалён и сух, будто всё вокруг было на несколько метров ввысь засыпано безжизненной, лишённой влаги землёй.

— Верно, Маргарита-хатун, — и Казим уверенно сделал начальную ставку.

— Хатун — это обращение к замужней женщине, разве нет? — постарался поддержать разговор Филипповский, беспокойно поглядывая в сторону Маргариты.

— А разве она незамужняя? Её брак начался на этом свете и был скреплён на том, как и брак нашего достопочтеннейшего кафира, как считает он, — и змеиные неморгающие глаза лидера террористов обратились в сторону Вэня.

Как и Маргарита, господин Чжоу вспоминал, принимая участие в игре только физически — в азартных играх каждое действие и шаг Вэня были доведены почти до автоматизма, а на размышления уходило не более доли секунды — слишком много времени в своей жизни Вэнь убил на достижение подобного мастерства. Стоило признать, что подобные игры обожала и Камилла — вечно юная леди Розенберг любила всё, где можно было лишний раз блеснуть интеллектом. И, в отличие от Вэня, победителем она выходила всегда. Однако господин Чжоу даже не мог представить, что из всех игр судьба подсунет Камилле не шахматы и даже не покер, а русскую рулетку. Всего одна пуля в барабане револьвера, и та досталась Камилле. Самой счастливой и несчастной женщине в мире, произведению искусства, признанному всеми и людьми же безжалостно уничтоженному. Так в своё время взрывали храмы и церкви революционеры, демонстрировали истлевшие мощи и насмехались над тем, что намедни было свято и значимо.

— Вы и это знаете? — чего стоило Маргарите держаться! Сидеть напротив и смотреть, не в силах сдвинуться с места, оставаясь прикованной к нему, только удерживая в руке карты. — Как Вы остались живы? Все видели Ваше тело.

— Согласитесь, Вы и сейчас с трудом узнали меня. Чего стоит найти похожего человека среди моих последователей? Поверьте, Маргарита-хатун, на остатки моего тела будут молиться и ждать нового воплощения земного, — Абу-л-Хайр действительно вжился в роль, и даже в разговоре с Маргаритой речи его походили на проповеди.

— Отчего же Латиф руководит всем? — Вэнь дёрнул уголками губ, заметив карты на столе. Сет. Самая высокая комбинация из получившихся. Придвигая к себе выигрыш, господин Чжоу вновь сделал ставку, повысив её вдвое.

— Но ведь военные действия — не «всё», достопочтенный Вэнь. Вам ли не знать? — и в очередной раз Олег поймал себя на мысли, что единственным психопатом за этим столом был Абу-л-Хайр. Действовавший без чувств и руководствующийся одним разумом. Харизматичный, умный. «В своём роде тоже психолог», как недавно выразился Валентайн. И всё же... Неужели Олегу показалось, и угроза в словах Казима чувствовалась только в сторону господина Чжоу?

— Это не интересует Маргариту, но интересно мне. Где вы нашли нового спонсора? — каре! Четыре дамы, и вновь господин Чжоу оказывается в выигрыше. Партия была почти предопределена, Вэнь не сомневался в этом.

— Вы не единственный хороший вариант, кафир Чжоу, — уклончиво ответил Казим, неспешно крутя меж узловатых смуглых пальцев несколько красно-белых фишек.

— Вам не претит сидеть за одним столом с женщиной? — не смог не съязвить Филипповский, видимо, окончательно распалившись.— С чего мне должно претить общество Маргариты? Она сама сказала считать её солдатом.

— На видео, всплывающих в сети, Ваша секта проводит показательные казни женщин. Вы расстреливаете невинных, забиваете камнями собственных жён и дочерей, и после этого называете себя посланниками Божьими, ведущими священную войну? — голос Артура оставался спокойным, однако ответа Филипповский так и не получил — Казиму не дал раскрыть рот возмущённый вскрик.

— Хватит! — Маргарита ударила ладонью по столу, заставив крупье удивлённо вскинуть брови, а Олега — чуть дёрнуть плечом. — Мне надоел этот бессмысленный фарс. Что Вам надо от меня и господина Чжоу, господин Абу-л-Хайр?

У Казима это шоу вызвало скорее трепет, с коим смотрят на дрессированных животных в цирке малые дети, сидящие подле родителей. Ещё немного — и мужчина начнёт восторженно хлопать в ладоши, наблюдая за раззадорившейся зверушкой. Казим Абу-л-Хайр ждал вопроса Маргариты. Проверял, насколько её хватит. И Рита одновременно и порадовала его, и разочаровала — Казим ожидал большей выдержки, однако злоба её была выше всяких похвал. Из Маргариты получилась бы отличная смертница. Впрочем, разве не ею она и была?

— От вас — ничего, — медовый голос Казима растекался вокруг, обволакивая и заставляя обратить на него взор. — Скорее даже наоборот — вы нужны мне. Ведь через вас так легко влиять на прекрасную грешную госпожу.

***

— Шан нюйши, к Вам... Посетители. Вновь, — Мо Гуожи заглянул в кабинет, и Камилла подняла на него усталые, воспалённые глаза. Камилла стояла у окна, сложив спрятанные в перчатки руки в замок за спиной, неотрывно глядя в окно, сквозь множество этажей изучая улицу. Госпожа Шан была облачена в белоснежную рубашку с широкими рукавами, закрывающими кисти, и свободную тёплую юбку. Тоже, разумеется, белую.

Особую любовь к белому цвету подмечал и сидящий в кресле мужчина, с любопытством изучавший новую коллегу. Дела госпожа Шан Ксу вела блестяще, почти утончённо, как было бы свойственно либо человеку с соответствующим образованием, либо выросшему в кругах, где его готовили к тому, чтобы возглавить крупную корпорацию. И всё же она оставалась усталой и одинокой женщиной, у которой отняли мужа и ребёнка.

— Дедушка Мо, вместо меня принимать людей должны Вы. Я не в состоянии, — Камилла выдавила из себя неловкую улыбку, откинув за спину длинные золотистые пряди. Казалось, даже волосы её стали тусклее, под стать потухшим стеклянным глазам — зачастую Камилла смотрела на собеседника даже не моргая, отчего глаза её болели ещё сильнее, и госпожа Шан порой беспрестанно тёрла их тыльной стороной ладоней, и вместо желанного облегчения зуд в глазах становился только сильнее, доходя до нестерпимой боли, заставляющей девушку отворачиваться от источников света, жмуриться и судорожно искать в сумочке капли для глаз.

Камилла не могла не признать, что собственная физическая слабость угнетала её. Будто извиняясь за хрупкость Камиллы, природа не обделила её чарующей внешностью, ростом и фигурой — каждый раз, когда Камилла вспоминала свои неудачные попытки пробиться в мир моделинга, Вэнь с хохотом отмечал, что не взяли её только потому, что на подиуме Камилла демонстрировала бы не одежду, а саму себя — господин Чжоу знал, что его возлюбленная превратит даже самое дешёвое платье во что-то необычное и привлекательное, если наденет его. Да и сама Камилла, посмеиваясь, порой крутилась перед зеркалом, разглядывая саму себя и понимая, что дело было не в недостающих сантиметрах роста и не в слишком крупной груди. Просто одежда никогда не играла роли, если она оказывалась на Камилле.

Стоило Камилле повзрослеть, как она поняла, что раздеть её могут не только физически, но и взглядом. И за вторым легко может последовать и первое.

Возможно, потому особую любовь Камилла начала питать к белому — цвету ангельских хитонов, свету одеяний небесной невинности, незапятнанной пороком и грехами. Камилла надеялась, что этот цвет отпугнёт тех, в чьих взглядах сквозила похоть, а ещё до дрожи и боли хотела сохранить собственную невинность и праведность.

Камилла была грязной. Каждый раз, оказываясь в душе, тёрла кожу до красноты, в надежде смыть невидимую грязь, но легче всё не становилось. Камилла издевалась над самой собой, не физически, но мысленно доводя себя до такого состояния, о котором было страшно говорить даже Валентайну.

«Знаешь, иногда я настолько ненавижу себя, что хочу причинить себе вред», — очень тихо шептала Камилла, уткнувшись носом в ключицу сидящего рядом Валентайна, вдыхая запах его рубашки. А затем поднимала взгляд и ерошила его светлые русые волосы, надеясь отвлечь этим Валентайна от себя самой, разбитой и грустноглазой, желающей временами исчезнуть, раствориться в воздухе, став его же прозрачнее и незаметнее.

И всё же жить Камилла хотела сильнее. Ради Маргариты, ради Валентайна, ради родителей. Теперь и ради Вэня.

Камилла любила белый цвет. Вэнь его ненавидел и считал, согласно китайским традициям, траурным, но ради Камиллы был готов облачиться в него полностью.

— Там... Гости, которые требуют господина Чжоу... Очень агрессивно, — Мо Гуожи в задумчивости посмотрел на девушку, и морщинистое лицо его приняло выражение, которое не могла считать ни сама Камилла, ни находящийся вместе с ней в кабинете мужчина. Старик то ли был разочарован, то ли не хотел продолжать разговор и с удовольствием бы ушёл, спихнув свои дела на кого-то другого. И именно этот вид пожилого фу сан шу заставил Камиллу понять, кто же пришёл к ней.

— Позовите его. И предупредите, что я хочу видеть исключительно его, а не всех его помощников, — отчеканила Камилла, круто развернувшись на каблуках. Плавно покачивая бёдрами, госпожа Шан прошла к Мо Гуожи. И тот по старой привычке слегка склонил голову, будто желая показать немую покорность и собачью преданность.

«Никто, кроме господина Чжоу, не смеет казаться выше госпожи Шан», — услышала однажды за своей спиной Камилла, и слова, оброненные одной из её помощниц, не могли не вызвать улыбки у Камиллы и Вэня. И если к господину Чжоу и его возлюбленной было такое отношение, значит, всё шло по плану.

— Мне остаться для Вашего спокойствия? — мужчина неслышно поднялся с кресла, почти подкрадываясь к госпоже Шан подобно хищнику, вышедшему на охоту, но даже эти по-лисьи тихие шаги заставили Камиллу вздрогнуть. И это стало сорванным стоп-краном несущегося с бешеной скоростью состава мыслей. Рельсами служили ему нервы, а вместо гудков и размеренного стука колёс в голове бились слова и фразы. Камилла ощущала эту боль физически, не могла отделаться от ощущения, что в черепную коробку её запустили добрую сотню крошечных колибри, ударяющихся изнутри быстрыми крылышками, не останавливаясь ни на секунду и то и дело утыкаясь острыми, похожими на иголки, клювиками в мозг, заставляя визжать от боли. Только очень тихо, так, чтобы никто не заметил и не услышал. То есть — бесшумно. Камилла не помнила, сколько раз за всю жизнь она плакала и кричала, не издавая ни звука — иначе было попросту нельзя с самого детства. Открыться Камилла могла только единицам. Валентайну, Вэню и случайно — человеку за её спиной, появившемуся из ниоткуда и протянувшему руку помощи.

— Нет. Я разберусь со всем сама, — Камилла, не глядя на собеседника, всё такой же изящной походкой прошла к столу, садясь на место, где раньше во время переговоров с партнёрами всегда сидел Вэнь. В свободное время кресло господина Чжоу занимала Камилла, устраиваясь поудобнее и влюблённо наблюдая за развалившимся в кресле напротив без пяти минут супругом и без пяти лет вдовцом без мёртвой жены.

Мо Гуожи покинул кабинет, следом ушёл, не оборачиваясь, и недавний собеседник госпожи Шан. На пороге появился Казим Абу-л-Хайр, за спиной которого маячило с десяток фигур в длинных закрытых одеждах.

— У нас не закрывают лица, господин Абу-л-Хайр, — только и произнесла Камилла, не поднимаясь с места. — Мы должны поговорить с Вами тет-а-тет.

Камилла была счастлива, что Маргарита не видела, кем она стала. Маргарита никогда не видела другую Камиллу Розенберг. Ту, какой её воспитывали, какой ей требовалось быть для того, чтобы вынести на хрупких плечах непосильную ношу обязанностей главы семьи. Камилла должна была быть первой женщиной, вставшей во главе Розенбергов. Титул главы подразумевал под собой не только наследство, но и ряд правил, закреплённых в десятках внутрисемейных договоров. Завещания, брачные договоры, контракты между семейными фирмами и корпорациями — Розенберги из поколения в поколение не обходились без юристов. В своё время юристом и главой семьи одновременно был Генрих, теперь его место занял Валентайн.

Только три негласных правила стояли выше всех остальных: первое заключалось в том, что никто из членов семьи не смел причинять вред репутации или финансам семьи и родственников; второе — все действия членов семьи должны быть направлены на благо её же; третье правило представляло из себя нечто, с чем были несогласны многие, но не смели портить устоявшуюся иерархию. Если выбор члена семьи разнится с мнением главы, он должен отказаться от выбора. Любовь, профессия, дела бизнеса— неважно. Судьба семьи всё ещё находилась в руках одного человека. Все правила сплетались друг с другом воедино в одной фразе.

Семья превыше всего.

Камилле Розенберг же семья стоила детства, счастья и будущего.

Теперь у неё не было ничего из этого. Оставалось только безрадостное настоящее да леденящее кровь прошлое.

Казим наблюдал за сидящей Камиллой с нескрываемым изумлением. Один из его спутников что-то злобно бросил на родном языке, и Камилла даже догадывалась, что.

«Блудница».

Падшая. Пошлая. Оскверняющая собой не то что помещение, в котором она находилась, но и целый мир. Рождённая для смерти и не имеющая права на ошибку. Дочь не Венеры, а Морты, чьи ножницы не просто перерезали нить жизни Камиллы, но и искромсали её, превратив в расплетающиеся волокна.

Госпожа Шан продолжала сидеть, дожидаясь, когда Казим Абу-л-Хайр, лидер секты и убийц, создавший себе амплуа божества, сядет за один стол с ней, грязной женщиной. Все знали, что госпожа Шан раньше была всего лишь проституткой. А теперь помешанным фанатикам предлагали поставить её, блудницу, на ту же ступень, на которой находится их бог.

— Я жду, — требовательно повторила по-английски девушка в белом. И Казим сделал несколько шагов, жестом останавливая намеревающихся пойти за ним людей. Камилла же вальяжно откинулась на спинку кресла, склонив голову к плечу, и глаза её, сонные и усталые, с зелёными радужками на фоне алых переплетений сосудов, объявших глазное яблоко, устремились прямиком в змеиные глаза Казима. Пусть только попробуют причинить ей вред — в штаб-квартире «Чёрного дракона» достаточно вооружённой охраны, чтобы начинить свинцом любого незваного или чересчур агрессивного гостя. Смерть госпожи Шан значила бы и мгновенную смерть самого Казима. — Что Вы хотели? Я дала указание разбираться со всем без моего непосредственного присутствия.

— Нам нужно поговорить с кафиром Чжоу, — «нам» резануло Камилле по уху, и девушка хотела было скривиться, но получилось только дёрнуть уголком губ в сиюминутной усмешке. Пытается не отделять себя от последователей, убеждать в своей вездесущности и влиянии. Казим делал подобное осознанно, у Камиллы же получалось подобное по факту своего существования, просто в дальнейшем она научилась применять это в своих целях. Камилла блестяще влияла на людей, и незримое присутствие её ощущалось даже при отсутствии физическом. Одно мешало Камилле — она всё ещё оставалась маленькой девочкой, ищущей защиты, ласки, тепла и простой человеческой любви. Камилла Розенберг была не больше, чем засушенная для гербария ромашка или распнутая на доске за стеклом бабочка.

И руководило Камиллой с момента взросления прежде всего желание выжить и... Полюбить. И если ради её любви потребуется идти на жертвы — она будет готова.

— Вы не сможете поговорить с господином Чжоу, — поправила Казима Камилла. — К слову, я — госпожа Шан. Впредь прошу обращаться ко мне только так.

— Вы будете решать дела Вашего мужа?

— Просто напомню, без чьего участия в «Чёрном драконе» не происходит ничего, — в очередной раз сделала замечание госпожа Шан, и пустой взгляд её встретился со взглядом Казима.

С тех пор, как Камилла оказалась с Вэнем, она почти никогда не испытывала страх. Ей было невыразимо спокойно, словно Камилла спустя годы после похищения наконец-то оправилась, вздохнула с облегчением, переложив на чужие плечи хотя бы часть непосильной ноши. Однако крест её всё ещё оставался на ней. Порой Камилла даже хотела задать Небесам всего один вопрос. За что?

Камилла прекрасно знала и сам ответ, и то, что с ней Небеса будут молчать.

— Вы сдали информацию о «Солдатах Аллаха» властям, нарушив все договорённости, — в лоб выдал Казим, и Камилла увидела, как побелели костяшки смуглых рук, сжатых в кулаки. А госпожа Шан чудом сдержалась от того, чтобы не расхохотаться ему в лицо. И это говорит ей Казим Абу-л-Хайр?!

— Но Вы первыми сделали это, желая спихнуть вину на моего мужа! — в моменты разговоров о Вэне Камилла порой забывалась сама, не упоминая о том, что они даже не были обручены. Все называли господина Чжоу и госпожу Шан мужем и женой, и сами они по итогу пришли к выводу, что ими и являются.

«Ты всегда надеваешь белое, мы можем пожениться буквально в любой день. Конечно, я бы хотел, чтобы ты примерила и свадебное ханьфу, но...»

«Я согласна, Вэнь Чжоу. Ты мог даже не спрашивать моего согласия — я дала его в тот момент, когда пошла с тобой. Но есть всего одно условие».

«Какое, мой цветок?»

«Я хочу стоять у алтаря с Вэнем Чжоу как Камилла Розенберг, а не Ксу Шан».

Вэнь знал, что она хотела вернуться. Хотела снова стать частью сломавшей её семьи Розенбергов. Но не той семьи, в чьих руках были баснословные деньги, нет! Камилла хотела к сестре, к Валентайну Розенбергу, к отцу и матери. Хотела хотя бы раз снова обнять Риточку и Валентайна, посплетничать с матерью, вместе готовя что-нибудь на кухне, и уснуть на отцовской груди, сидя подле него, разбирая документы вместе до тех пор, пока девушка не начала бы клевать носом, и Генрих бы прижал её к себе, а затем отнёс спать в её комнату, будто она не взрослая женщина, а вновь маленькая девочка, любящая книжки в ярких обложках, ванильное мороженое и рисовать. Камилла даже вспомнила, как Валентайн учил играть её на гитаре, как они в четыре руки исполняли композиции на фортепиано, иногда поворачиваясь друг к другу и соприкасаясь лбами, счастливо жмурясь и продолжая играть. Как она, будучи ещё совсем маленькой, была единственной, кто мог затянуть Валентайна в игру, и отец, отложив в сторону дела, соглашался сыграть с ними в прятки или раскрасить какие-нибудь картинки. Камиллу, уже выросшую, всегда умиляло, с какой ответственностью Генрих подходил к таким мелочам, с каким интересом запоминал и изучал не только ситуацию на Лондонской бирже, но и то, как звали каждую куклу и плюшевую игрушку Камиллы. Как мать собирала её, никогда не любившую краситься, на выпускной в старшей школе, самостоятельно делая Камилле причёску и макияж, пока вокруг восторженно носилась Рита, упрашивающая сестру снова надеть выпускное пышное платье, расшитое нежными розовыми и золотыми цветами, под смех Анны уверяя, что Камилла выглядит в нём «просто потряснающе!».

Рита, её маленькая Рита Розенберг... Камилла вспомнила и то, как они сидели с Риточкой на чердаке, порой даже бесстрашно выглядывая из огромных окон с заливистым смехом, либо же засыпали там после того, как Камилла рассказала все истории и спела все колыбельные, наговорившись вдоволь и обсудив всё на свете, обнимаясь и закутавшись в большой мягкий плед, пока сквозь витражи пробивались первые лучи летнего солнца. Камилла лежала, время от времени целуя Риту в темноволосую макушку, смотрела на рассвет и искрящиеся в воздухе пылинки, и ей было невыносимо хорошо. Камилла Розенберг осознавала, что является частью чего-то важного, значимого и по-настоящему имеющего смысл. Если бы Камилла могла — она осталась бы там навечно. Камилла хотела остаться не частью семьи Розенберг, а частью семьи Розенберг.

Теперь единственной семьёй Камиллы был Вэнь. Порой Вэнь даже ловил себя на мысли, что и он, и Камилла часто ведут себя как дети. Вэня всегда забавляло то, как эмоционально приветствовала его изящная Камилла, терявшая за секунду всю излишнюю одухотворённость и сходство с женщинами на картинах великих портретистов, и бежала ему навстречу, подпрыгивая, обхватывая ногами его талию и руками — шею. Вэнь даже не пошатывался в такие моменты от удивления, только прижимал её к себе крепче, поудобнее перехватывая на руках, чтобы она не упала. Когда Камилле было плохо, она не налетала с объятиями. Приходила тихо, своим кошачьим шагом, будто и не шла на каблуках вовсе, а подкрадывалась на мягких лапах. Приходила, стояла или сидела рядом с ним несколько минут, а потом утыкалась носом в плечо возлюбленного, всхлипывая и шепча что-то непривычно жалобным и слабым голосом. И Вэнь успокаивал её, целовал бледное лицо, касаясь губами даже воспалённых от слёз век, заставляя Камиллу жмуриться, и уверял, что всё будет хорошо, что он любит её просто потому что она — Камилла, что тело её и красота не значили бы ничего, если бы душа её не была самой прекрасной в отвратительном мире. Вэнь искренне восхищался ею и к каждому эпитету почти всегда добавлял «самая». Камилла была для него совершенной.

В Камилле Вэнь видел всё, для чего хотелось продолжать жить. И ни к кому он не испытывал большей любви, чем к его совершенной принцессе. Вэнь находил в Камилле утешение, любил обнимать её со спины, пока она готовила, а заодно помогать ей — делать что-то сложное наподобие приготовления пищи, когда полностью функционирует только одна рука, Вэню казалось чем-то нереальным, но Камилла никогда не жаловалась, уже смирившись с новой особенностью. Вэнь любил класть голову ей на колени, обхватывая их руками, заставляя Камиллу возмущённо пискнуть от удивления, но не сдвинуться с места, и, чувствуя, как рука её опускается ему на волосы, засыпать. Вэнь любил утром, когда Камилла ещё спала, обхватывать руками её талию, прижимаясь щекой либо к выпирающим тонким ключицам, либо к животу, одной рукой поглаживая её талию, пальцами другой касаясь изгибов стройного тела. Не было в его прикосновениях похоти, только чистая, доводящая до странного исступления ласка. И чувства его были совсем иными. Искренними.

Камилла Розенберг лелеяла надежды на то, что сможет однажды снова вернуться к семье, что муж её станет прекрасным отцом, а жить они будут, как в любимых Камиллой детских сказках, долго и счастливо.

А теперь перед ней сидел человек, чьи действия на корню обрубили первые крохотные шаги к возвращению к былой жизни, которые спустя долгие годы без страха начала делать Камилла.

— Вы сами погнались за выгодой, — только и парировал Казим.

— Верно. Что Вы обещали за это? Неприкосновенность нашей триады и сворачивание масштабных военных действий Вашей организации в Сирии.

«В конце концов, там же Риточка», — добавила про себя Камилла, желая было нервно закусить губу, но не посмела — Казим мог подумать, что она боится.

— Какой Вашему супругу прок со сворачивания военных действий?

— Если бы Вы выполнили это условие, а не оскорбились и побежали передавать информацию о господине Чжоу, то никаких конфликтов сейчас у нас бы не было.

«И у меня был бы любимый мужчина ребёнок!» — раздосадованно вторил словам Камиллы внутренний голос.

— Вы покупаете мир, госпожа Шан? Зачем Вам это? — в бархатном голосе Казима послышался неприкрытый интерес, заставивший Камиллу презрительно скривиться:

— Наши с господином Чжоу планы не должны волновать Вас, — Вэнь, милый Вэнь, знал бы ты, что творит твой невинный цветок!«Если будет надо — я не то что куплю мир, я сожгу его и построю на пепелище заново, лишь бы с тобой всё было хорошо», — и сердце госпожи Шан болезненно уколол этот мысленный монолог, предназначенный для её первой и последней любви.

— Мы соблюли договор. Вы нарушили его первым. Последствия — Ваша проблема, Казим, — и всегда нежный голос Камиллы зазвенел металлом, а тонкое лицо ожесточилось, приняв болезненный, нездоровый и почти обозлённый вид. — Если Вы хотите, чтобы информация о Вас не оказалась у китайских спецслужб — Вы спохватились поздно. Поверьте, принцип талиона никто не отменял.

«Потому что Вашими молитвами моего мужа засадили за решётку, а я за это уничтожу каждого из вас».

— Вы уверены в своих словах, госпожа Шан? — лукаво поинтересовался Казим, и в тоне его послышалось настоящее змеиное шипение. Так шептал на ухо Евы Искуситель, уговаривая её пойти на страшный грех. Какое счастье, что Камилла не была Евой, а грехов за ней и Вэнем уже волочилось немерено.

— Проваливайте! — Камилла сорвалась. Ответила слишком грубо. Не так, как следовало. Ответила ему, важному и великому, так грубо и оскорбительно. Так, как не стоило говорить блуднице с богом на глазах его послушников.

Казим делал всё омерзительно медленно: нехотя поднимался с кресла, шёл к выходу, с любопытством оглядывая детали интерьера кабинета. И только у самой двери бросил вместо обычного прощания:

— Иля ллекаа, прекрасная грешная госпожа.

***

— Флэш-рояль, госпожа Розенберг, — крупье указал на карты на столе, заставив застывшую от ужаса Маргариту вернуться в реальность.

— Вы победили, Маргарита-хатун, — ободряюще улыбнулся Рите Казим, и та, протянув руку вперёд, схватила карту проклятого пикового короля, сминая её. — Самая редкая комбинация в игре. Вы счастливица.

— Вы имеете в виду Ксу Шан? — перебила его Рита, понимая, что она не хочет слышать ответ.

— Камиллу Розенберг.

Со стороны холла послышались первые выстрелы.