XXIII. Непокорённая

— Ненавижу каждого здесь, — процедила сквозь плотно сжатые зубы Маргарита, и яростный взгляд её вновь устремился в сторону облачённых в чёрное мужчин в балаклавах. — Ненавижу.

— Рита, не провоцируй их, — полушёпотом попросил Маргариту Филипповский. Больше всего Артура злило то, что Маргарита находилась дальше. Запертые в отдалении от остальных заложников в одном из служебных помещений на верхнем этаже, безоружные и смирившиеся со своей участью. Или почти смирившиеся.

    Артур не мог ничего сделать, будучи привязанным к стулу спиной к Олегу Державину. Рита сидела обособленно, и всё внимание уделялось ей. Руки девушки так же были связаны за спиной, однако сама Маргарита предпочитала не отмалчиваться, а крыть своих мучителей отборной бранью.

— Просто скажите, где госпожа Шан, и никто не пострадает, — повторил один из охранников.

— Лучше скажите, куда вы увели Вэня Чжоу! — требовательно взвизгнула Рита, и даже сквозь ткань на лице мужчины она поняла, что он ухмыляется.

— Хазрат поручил сайду Аль-Гуламу выбить из него информацию. И благодарите Аллаха, неверная госпожа, что с Вами разбираемся всего лишь мы.

— Благодарить я буду только того, кто вышибет мозги Казиму и этому уроду Латифу, — почти сплюнула Маргарита, про себя только молясь о том, чтобы Валентайн не ошибся, а господин Чжоу до сих пор был жив. Разве может кто-то убить этого монстра? И... Разве может такой человек, как Валентайн Розенберг, ошибиться?..

    За всем происходящим далее Маргарита наблюдала с замершим от ужаса сердцем, пропускающим удары, будто намереваясь с минуты на минуту прекратить биться вовсе. Мысли Риты оказались заглушены грохотом разбивающегося стекла. Рита словно бросалась на прозрачную стену, стучала по ней руками, и катились по щекам её невидимые злые, позорные слёзы. Даже лицо Маргариты, строгое и хмурое, исказилось от неприкрытого ужаса.

    В руках второго террориста появилась упаковка лезвий. Обычных бритвенных лезвий, самых дешёвых и простых. Маргарита сглотнула, наблюдая за тем, как человек с автоматом за спиной медленно раскрывает коробочку, доставая одно из лезвий. Поставил открытую коробочку на стол неподалёку, развернул обёртку лезвия, аккуратно зажав его меж обтянутых тканевыми перчатками пальцев.

— Возможно, это заставит Вас заговорить, — первый, тот, который злобно ухмылялся, обратился к Маргарите, наблюдая за напарником.

— Не трогайте её! — басистый голос Олега и мягкий голос Артура смешались в один рык, и стоящий рядом с Ритой террорист хохотнул.

— Никто её не тронет. Есть способ получше. Например, напомнить неверной госпоже старые чувства по совету хазрата.

    Маргарита попыталась встать со стула, несколько раз попыталась подпрыгнуть, едва не упав. Хотела закричать — и не смогла. И все дьяволы оказались обнаружены здесь, рядом с ней. Щёлкал жвалами свергнутый Люцифером Баал, надсадно хохотал Агарес, завывал Вассаго и рычал Марбас. Всё зло мира оказалось в момент заперто в «Колизее», удерживающему его внутри подобно начерченному старательным помешавшимся экзорцистом мелом кругу.

    Оставив привязанной к спинке стула Артура правую руку юноши, другую террорист с лезвием взял в свою ладонь. Оглядывал жилистую белоснежную руку с длинными пальцами, лишённую малейших ранок и мозолей. По-женски нежную руку, в которой одинаково прекрасно лежали и кисть, и оружие.

    Первое лезвие глубоко вошло под ноготь Артура, практически сразу отделяя его от пальца. Грязно и громко выругался Олег, испуганно вскрикнула Рита, увидев, как заходили желваки по скулам Филипповского, но он не издал ни звука. Артур сидел, не шевелясь, не вздрагивая, будто окаменев вовсе. Кровь брызнула в стороны, потекла по руке, пропитывая одежду, обвиваясь вокруг запястья причудливым узором, норовящим повторить рисунок змеи на предплечье. Ноготь упал на пол, ровно на начавшую образовываться багряную лужу.

— Красивый мальчишка. Даже краше этой девки, — неожиданно выдал на арабском мужчина, и Артур почувствовал, как живот его скручивает в спазме тошноты. Филипповский не мог поверить, что в такой момент в голосе пытающего его мужчины может прозвучать нечто ещё более мерзкое, чем проклятья и оскорбления. Нечто, похожее на похоть.

— Лично мне девка больше нравится, видел её... — и взгляд второго скользнул по груди Маргариты.

— Называете себя праведными после такого? — и лезвие в ответ на брошенные на арабском слова Артур вошло глубоко в руку между большим и указательным пальцем, оставаясь там и разрезая мышцы. Левая рука будет почти бесполезна.

    Артур не дёрнулся вновь, только чуть шире приоткрыл глаза. Не шипел, не извивался от боли, не просил закончить. И только в направленном на Риту стеклянном взгляде его, схожем со взглядом мертвецов, читалось холодное и грубое «Только попробуй сломаться».

— Это всё, на что вы способны? — продолжал провоцировать Филипповский, отвлекая всё внимание на себя. К пыткам Артуру не привыкать. Когда Артур впервые испытал боль, он вопил и плакал, старался защититься. Так продолжалось ещё раз десять. В последующие разы, когда Шэн избивал его, Артур только тихо скулил. Спустя ещё десять избиений только изредка стонал, когда удары приходились на особенно болезненные места.

    Потом Артур замолчал.

— Ты, кажется, говорил про показательные казни женщин? Можем повторить такое с тобой или твоей девкой, — и если тому, кто пытал Артура, всё происходящее доставляло тихое удовольствие, другой комментировал всё с лихвой, видимо, отдуваясь и за немногословного напарника.

    Под второй ноготь зашло лезвие. Немногословный проталкивал его глубже в плоть, и та покорно расступалась. На этот раз ноготь остался на месте.

    Артур наблюдал за экзекуцией с каким-то странным холодом, будто оказался сторонним зрителем на плохом спектакле. Филипповский даже поймал себя на мысли, что это выглядит как наказание за всё, что делал Артур с людьми. С близкими и родственниками неугодных триаде. В голове всплыл образ беременной миссис Флоренс и маленькой девочки, чью жизнь оборвал Вэнь. И если воздастся каждому по делаем его, если каждая капля боли, растекающаяся по телу — часть расплаты, то что же сейчас творят с господином Чжоу?

    Вэнь был чудовищем. Вэнь был рождён для того, чтобы убивать, ужасающему навыку способствовало всё — стальные мышцы, перекатывающиеся под смуглой кожей, зоркие глаза, высокий рост, заставлявший господина Чжоу нависать над людьми тенью, поглощающей любой свет и заполняющей собой всё пространство.

    И Артур, забывая о религиозных канонах, позволял себе жалеть и волноваться за чудовищ, окружавших его. Позволял в самые кровавые моменты обращаться к Небесам, нарушая все законы.

    И Артура разбила вдребезги только одна мысль: чем же он отличается в своей вере от тех, кто сейчас перед ним?

    Уже пятое лезвие касалось последнего пальца. В указательном и безымянных пальцах лезвия и вовсе остались торчать, почти срезав кожу и мышцы, норовящие вот-вот оторваться полностью и соскользнуть лоскутами, обнажая ровный срез с белеющими костьми.

— Хватит! — неожиданно вскричал Артур, и рука его дёрнулась вперёд, намереваясь выхватить замершее в руках молчаливого палача лезвие, но попытка Филипповского забрать орудие пыток обернулась неудачей: лезвие вошло в середину ладони, прорезая ту почти насквозь — обагрённый кончик показался сквозь кожу с тыльной стороны! — и плотно засев меж пястных костей. Затем удар пришёлся по лицу — Артур дёрнул головой в сторону, будто болванчик, и успел только плотно сжать разбитые губы, прежде чем получить второй удар. Кровь залила дорогой смокинг, пропитала собой ткань и оставила вокруг неприятный запах железа.

— Я скажу, где Камилла. Я знаю. Позовите Казима, — неожиданно подала голос Маргарита, и тон её показался побледневшему и умолкшему Олегу Державину слишком спокойным. Маргарита сидела, гордо подняв голову, однако трясущиеся губы и дрожь во всём теле выдавали накрывший девушку ужас. Рита продолжала смотреть на своих мучителей с широко распахнутыми глазами, окружёнными растёртыми вокруг тенями и подводкой, сглатывая и облизывая пересохшие губы со смазанной тёмной помадой.

— Так бы сразу, — разговорчивый прошёл к Маргарите, встав со спины, и опустив ладонь на плечо девушки, трогая заодно и обнажённую кожу, задевая выпирающие ключицы. — Только, неверная госпожа, поговорите сначала со мной.

— Влюбились? — хищно осклабилась Рита, покосившись на руку на своём плече, но сдержалась, продолжая всматриваться в уже молчаливого. Тот неспешно связал руки Артура, не упустив возможности сжать в широкой ладони израненную руку, заставляя лезвия, воткнутые в пальцы, со звоном посыпаться на плиточный пол (показалось, с влажным шлепком следом упал и державшийся на коже и кусочек мышц), а лезвия в ладони — устроиться в плоти поудобнее, уйти в глубину, без возможности выскользнуть из ран.

— Возлюбить можно только Господа, Вам бы научиться уважать его и мужчин. И Вам, и грешной госпоже.

— Почему вы называете Камиллу грешной госпожой? Моя сестра — святой человек, и наверняка она и Валентайн Розенберг сейчас думают о том, как вытащить нас отсюда, — будь проклят Валентайн Розенберг и Оливер Флемминг вместе с ним! Будьте прокляты все Розенберги с их историями, интригами и кознями!

— Она не встречалась с Генеральным Атторнеем, — хмуро поправил Риту террорист, но в тёмных глазах его проскользнуло сомнение.

— Моя сестра гораздо смелее и отчаяннее, чем вы думаете... — Маргарита хмыкнула, но недовольство её переросло в надсадный кашель — в горле пересохло. Стараясь смочить слюной першащее горло, Рита кивком попыталась подозвать мужчину к себе, но, увидев, что тот колеблется, начала хриплым шёпотом говорить: — Леди Камилла Розенберг сейчас... — Маргарита пробормотала что-то себе под нос, совсем тихо — сил высказаться не осталось.

— Что? — болтливый подошёл ближе, склонившись к лицу Маргариты, вслушиваясь в её невнятные хрипы.

— ...хочет, чтобы ты сдох, — почти сплюнула последние слова Рита, и лицо её превратилось в уродливую маску с безумно бегающими глазами и ртом, разинутом в улыбке умалишённого. Маргарита Розенберг напоминала не богатую наследницу, а одержимую бесами, привязанную к стулу в ожидании обряда экзорцизма. Не хватало только вторить, помешавшись, одну и ту же мысль. Впрочем, Рита прекрасно справлялась с этим и у себя в голове, вот только мысль была не одна — их были тысячи, и Маргарита понятия не имела, как одолеть их — каждая была мрачнее и хуже другой.

    Но ни одна из них не помешала Маргарите со звериным наслаждением вцепиться пастью — искривлённый рот иначе назвать было нельзя! — в шею болтливого террориста, защищённую только тонкой тканью водолазки да лыжной маски. Рита целилась методично, дождавшись, пока мужчина приблизится к ней как можно ближе, и не просчиталась — укус пришёлся как раз на место, где должна проходить то ли сонная артерия, то ли яремная вена — ослеплённая злостью Маргарита едва соображала, чтобы размышлять над подобным. «Целиться надо туда», — сказала себе Рита, после чего радовалась собственной удаче, сжимая челюсти как можно крепче, со всей яростью, томящейся внутри и ожидавшей желанной возможности выбраться. Выползти, подобно тарантулу с хищными крупными лапками, прокрасться из тела Маргариты вперёд и ужалить находящегося рядом, запустив внутрь несчастного яд, уже представляя, как тот будет корчиться в агонии. Яд тарантула не опасен для человека, но ведь и перед Ритой находилось только заслуживающее смерти жалкое насекомое.

    Когда Маргарита услышала истошный вопль, бьющий по ушам, а во рту растеклись первые капли густой горячей жидкости, девушка не сдержала восторженного рыка: всё получилось! Теперь хотелось только одного — причинять боль, отомстить за каждого, сжимать сильнее и сильнее, услышать, как хрустит под зубами его трахея.

    Для Артура тем временем счёт шёл на секунды — Филипповский обернулся к Олегу, и в глазах его, пустых и злых, как прорези бауты, сверкнула на долю секунды слепая решимость. Придвинувшись максимально близко и вытянув руки, сидя спина к спине с Державиным, Артур то и дело косился на закричавшего от боли мужчину, на подмогу которому бросился другой.

    И Олег, тоже придвинувшись ближе, раздвигал пальцами края раны, погружаясь глубже. Филипповский старался выкрутить кисти рук, как мог, поднять повыше левую руку, чтобы Олегу было удобнее, опуская ниже правую, чтобы, в случае чего, перехватить лезвие.

    Олег держался, чтобы не морщиться, представляя, какую боль сейчас испытывает его друг. Какую боль приносит он сам, поскольку другого выхода не нашлось. Кажется, пришлось даже слегка попытаться раздвинуть кости — кожа Олега соприкоснулась с ними, гладкими и мокрыми, а мышцы покорно расходились в стороны. Ткнувшись пальцами в лезвие, Олег перехватил его поудобнее, позволяя пораниться и себе, но волновало ли это Державина сейчас, когда каждый из гостей в здании находился на волоске от смерти? В голове невольно возник образ худой белокурой девушки с такими же, как у Олега, глазами. Помотав головой и мысленно извинившись перед Филипповским в очередной раз, Олег потянул лезвие вверх, но, услышав вскрик Маргариты, дёрнул, быстрым движением разрезая, насколько можно, верёвку на запястьях Филипповского, заодно позволяя юноше перехватить лезвие, расправляясь с верёвками уже самому.

    В руках болтливого мужчины остались вырванные серьги Маргариты, уже через секунду с перезвоном упавшие вниз и покатившиеся куда-то под стул девушки. Рита зубов не расцепила, пока молчаливый террорист сжал её подбородок, стараясь раздвинуть вцепившиеся в товарища мёртвой хваткой челюсти, попутно оставляя сильные удары в районе грудной клетки и живота. Кровь, как Ритина, так и мерзкого существа, в которое она вцепилась, уже давно текла по шее и декольте, заливая одежду и стекая под неё, оставляя тёмные дорожки на белой с синеватым, трупным оттенком коже.

    Рита удивлённо распахнула глаза, поняв, что зубам стало не за что держаться — и Маргарита вместе со стулом полетела спиной назад, зажав во рту кусок плоти вместе с куском ткани одежды. Маргарита, ударившись затылком о пол, лежала, распростёршись, с заполнившими почти всю радужку зрачками, чувствуя, как градом течёт по лицу холодный пот, а стук сердца отдаётся в голове ударами, похожими на удары десятков кузнечных молотов о наковальни, бьющих с разными периодичностью и амплитудой, отчего грохот их не прекращался ни на секунду, а один удар следовал за другим почти мгновенно. Ничего вокруг Рита не видела — взгляд её устремился в одну точку, до которой сузилось всё заполненное криками и солоноватым запахом помещение.

    Рита лежала и смотрела, как громадный террорист оседает на пол, а кровь хлещет из горла... Укушенного и перерезанного — видимо, стараний Риты оказалось недостаточно. Второй только издал не то испуганный, не то возмущённый вопль — его схватил за шиворот, будто котёнка, Олег Державин, попутно выворачивая тому руки, не оставляя возможности ухватиться за автомат за спиной. Олег несколько раз приложил тирана-неудачника лицом о колено, затем инициативу перехватил Артур, и сонная артерия на шее террориста оказалась перерезана с той же почти хирургической точностью.

— Рита! — потерявшие интерес к террористам мужчины бросились к подруге, разрезая верёвки и помогая девушке сесть.

    Только теперь Маргарита вспомнила о куске человеческого мяса, зажатом в её зубах и сочащимся кровью. Рита подскочила на месте, сплёвывая в сторону и только теперь ощутив, как болит всё тело и ноют рёбра. Кажется, чудовище в балаклаве отбило ей всё, что можно. Продолжая плеваться до тех пор, пока слюна не станет прозрачной, Маргариту чудом не вырвало — девушка сдержала приступ тошноты, подкатившей к горлу и обжёгшей рот с остатками крови в нём горечью. Чувствуя, что рвотные массы могут вот-вот пойти и через нос, Рита задержала дыхание, шумно сглотнув, и тут же закашлялась, пытаясь остановиться — каждый приступ приносил боль.

— Знаете, что я хочу сделать, когда мы выберемся? Сделать так, чтобы мои кузены своими смазливыми рожами отполировали все полы здесь и вылизали всё до последней капли крови, — и Маргарита, в голосе которой звучала неприкрытая ненависть, потянулась к Артуру и Олегу, обнимая обоих. Порыв нежности Риты длился не больше нескольких секунд, и девушка, отстранившись, кинулась к Артуру, рассматривая израненную руку. Кое-где свисала кожа, мышцы были разорваны, демонстрируя свои волокна.

— Успокойся, — холодно бросил Артур, не без помощи Олега поднимаясь на ноги и протягивая здоровую руку Маргарите. — Я в порядке.

— Рита, ты можешь идти? — Державин внимательно принялся осматривать разорванные мочки ушей девушки и грудь со стремительно расплывающимися кровоподтёками, затем, небрежно вытерев кровь с ладоней о пиджак, потянулся к руке Артура, но Филипповский отдёрнулся, пряча покалеченную руку за спину.

— Нам нужно найти Вэня, — Рита уже во второй раз за всё время знакомства с Артуром подмечала, что когда маска чувств слетала с его лица (или же наоборот проявлялась венецианской маской бесчувственность?), слова его были чрезвычайно резки, отрывисты, будто вместо голосовых связок у юноши была рация, говорящая слова с перерывом, теряя окончания. Всё в Артуре в мгновение становилось искусственным, будто и не представлял он из себя нечто большее, чем участника карнавала безумия и кровавого пира.

    Артур обшарил карманы террористов, достал нож и гранату, небрежно сунув последнюю в карман, торжественно всучил нож Маргарите, сам стягивая с трупов, небрежно отталкивая их от себя, ударяя под дых носком ботинка (Вэнь и Артур настояли на неподходящей к дресс-коду и погоде, но удобной обуви по крайней мере для мужчин), автоматы.

— Олег, каким бы ты ни был добрым человеком, если у тебя будет шанс убить — воспользуйся им, — и говорящий ангельски красивыми устами дьявол, беззлобный по натуре, но вынужденный стать частью ада, протянул Олегу Державину автомат. И Олег принял его. Уже задолго после Олег думал, было ли это действительно сделкой с дьяволом и неужто заместо рукопожатия и росписи кровью на желтоватом пергаменте скреплено оно было взятым в руки оружием?

    Вэнь стоял на коленях с улыбкой на лице. Они пытались вытянуть из него хоть вскрик, хоть слабый стон боли, но господин Чжоу улыбался. Вэнь был обнажён по пояс, а на спине и плечах его, смуглых, покрытых шрамами и татуировками, расползлись хищно блестящие сочащейся кровью полосы. Карминные нити объяли могучее тело подобно паутине, и Вэнь даже отмечал иронию: он, паук в мире триады, оказался заведён в ловушку, притом добровольно! Да и неужели Вэнь рассчитывал на что-то иное, соглашаясь отправляться в пекло по настоянию Валентайна Розенберга, сатанинского отродья, пялившегося на всех прозрачными безэмоциональными глазами?

    Господин Чжоу уже не сомневался, что в каждом из Розенбергов был воплощён либо один, либо семь смертных грехов разом. Только Камиллу он почему-то не считал частью рассадника пороков и ужасов с многовековой историей.

    От боли Вэня всегда отвлекали случайные мысли, в основном — связанные с Камиллой. Господин Чжоу даже вспомнил, как его возлюбленная, устроившись на его груди и находя утешение в его объятиях, делилась историей своей семьи. И рассказ её скорее напоминал какую-то романтичную легенду.

«Фридрих Берг изначально был садовником, прибывшим в Немецкую слободу после Великого посольства Петра Первого. И знаешь, чем он привлёк Петра? Папа рассказывал, что, проходя мимо его дома, император остановился, заметив ярко-алые розы. Пышные, невероятной красоты розы — подобных не водилось ни при одном дворе. «Как же ты выращиваешь такие цветы?» — спросил Пётр у Фридриха. «Всё просто: я люблю эти цветы. Алый цвет краше в них, а не в крови», — ответил Фридрих».

«И что же случилось дальше, самый прекрасный цветок?»

«Петру так понравились эти цветы, что он попросил сорвать их для букета своей возлюбленной. А потом он и вовсе забрал Фридриха ко двору».

«И как же он стал Розенбергом? Сменил фамилию?» — с ухмылкой интересовался Вэнь, утыкаясь носом в копну золотистых волос, вдыхая их аромат.

«Не совсем. Фридрих скончался через полгода от пневмонии. Однако у Фридриха остался сын, Вернер. Пётр отправил его на военную службу, и тот дослужился до того, что получил графский титул. А с лёгкой подачи помнившего алые розы Петра за Вернером закрепилось прозвище «Розенберг». Дедушка, когда папа рассказывал мне это, добавлял, что, когда Вернер получил этот титул, царь Пётр исказил слова Фридриха, сказав, что алый цвет будет ещё краше в семейном гербе Розенбергов».

«Этому есть подтверждение? И как же вы оказались в Англии?»

«Я не знаю, правда это или вымысел. Никто уже не знает. Это просто красивая история. Родители дедушки уехали из России во время революции. Они даже не говорили на русском после переезда — если бы не штат русскоязычной прислуги, книги и окружение дворянства в эмиграции, дедушка и не знал бы родной язык».

«Неужели они так бежали от прошлого?»

«Они много от чего бежали. Все мы порой бежим от прошлого».

    Сто ударов. Сто ударов металлическим тросом, нанесённых самим Латифом Аль-Гуламом. По законам Востока преступникам зачастую полагается от сорока до восьмидесяти ударов. Латиф надеялся, что больше Вэнь не выдержит. Что будет молить о пощаде, упадёт. А господин Чжоу только посмеивался с того, как его связали — держать его приходилось доброму десятку человек, а теперь он по рукам и ногам связан верёвками. Наматывать их пришлось раз восемь — Вэнь особо не считал, но понял — его силы боятся. Каждый, кто видел господина Чжоу, знал, что он силён, но не был уверен в том, сколько мощи хранится в крепком, пережившем многое теле.

    Рассечённые плечи и спину жгло огнём, влажные от пота и крови волосы облепили шею и грудь (Вэнь специально старался склонить голову вперёд, чтобы при ударах не пострадали волосы — их так любила касаться Камилла), а Латиф уже давно ушёл, оставив Вэня истекать кровью под наблюдением двух помощников. Периодически они спрашивали его о Камилле, а за молчание или смех, вылетающий из горла вместе с кровью, Вэнь получал удары тяжёлых ботинок в живот.

— Вас поставили на колени, что же ещё Вам надо? — с ухмылкой поинтересовался один из мужчин в маске.

— Отнюдь, — и как только господин Чжоу умудрялся сохранять напускную вежливость! — Вы не поставили меня на колени. Вы заставили меня не стоять на ногах. На колени меня может поставить только один человек.

— Блудница?

— Прекрасная госпожа, — перекривив Казима бросил Вэнь, убрав режущее слух слово.

— Так почему она не спасает Вас и не поставит на колени всех ради Вас? Где она?

— Да за Вашей спиной, товарищ террорист, — и господин Чжоу не сдержал прерывистого, горького смеха, завидев, как нервно обернулись оба мужчины, будто действительно ожидали увидеть за собой хрупкую женщину, пугавшую их хлеще всяких наёмников.

    Поняв, что Вэнь шутит, разъярённый террорист сделал шаг к господину Чжоу, хватая его за волосы, заставляя поднять лицо. И на секунду замер — в Вэне не осталось ничего человеческого, даже мужественные черты его стали животными, а глаза горели ядовитым жёлтым пламенем. Террорист замер перед Вэнем на секунду, и тем уже дал фору господину Чжоу — ему было бы достаточно и мгновения.

    Вэню уже приходилось впиваться в глотки врагов зубами, и здесь он не отказал себе в подобном удовольствии — господин Чжоу вцепился в шею, намереваясь вырвать трахею зазнавшемуся уроду, чей язык повернулся назвать Камиллу блудницей, насмехаться над тем, что она была единственной, кто заслуживал, чтобы перед ней становились на колени.

    Крик, кровь, звериный рык — господин Чжоу вновь оказался на своём месте. Вгрызался крепкими зубами, двигал челюстью, причиняя ещё больше боли, чувствуя, как резцами перетираются мышцы. Вкус крови даже на секунду показался приятным — Вэнь хотел упиться кровью всех присутствующих в «Колизее» людей с оружием.

    Вэнь Чжоу не хотел признавать этого, но он нуждался в удовлетворении потребности в чужой боли то ли в попытке отомстить, то ли желая заглушить свою собственную. Доктор Раевский был прав, говоря неприятные, почти оскорбительные слова для господина Чжоу — Вэнь нуждался в помощи.

    Выстрелы в коридоре заставили Вэня перевести взгляд на дверь, за плечо извивающегося террориста и второго, оттаскивающего от остервенелого пленника первого.

    Казим совершил страшную ошибку — запретил убивать. Но ничто не помешает убить его.

***

    Вэнь Чжоу всегда помнил, что Камилла не могла убивать. Не умела. Могла навредить в качестве самозащиты или в порыве злости, вспоминая всё пережитое, если перед ней был тот, кто сделал ей больно, но убить — никогда. Что-то ей мешало. Вэнь же был твёрдо уверен в том, что столь невинное существо априори не может замараться в крови. Видеть герб Розенбергов в алом было привычным, видеть в алом Камиллу не представлялось даже возможным.

    Помнил Чжоу Вэнь и то, что однажды он уже стоял на коленях перед другим человеком, кроме Камиллы. Ему было двадцать три, он был молод и самонадеян, а ещё — попался в западню. Хань Фенг. Вэнь спустя десять лет даже забыл, как выглядел бывший лунг тао «Чёрного дракона». Мужчина лет пятидесяти, ненамного ниже самого Вэня, жестокий и алчный. Не нравился он и Лао Шэну — молодому главе «Красного дракона» по душе был господин Чжоу, фу сан шу, амбициозный и жестокий, за чьей спиной всегда почему-то маячил стройный силуэт в белом, напоминавший призрака.

— Чжоу, скажи... Оно того стоило? — Фенг стоял в крови, с усмешкой склонив голову к плечу.

— Дай уехать домой Ксу, и можешь делать со мной всё, что хочешь, — Вэнь не хотел, чтобы Камилла видела его смерть. Она уже увидела достаточно.

    Спустя время после того, как она пошла за ним, Вэнь поклялся, что Камилла никогда не увидит смерть, не заглянет в её пустые глазницы. Но теперь Камилла сидела в углу гостиной, а на белом платье её расплывались пятна крови.

«Ты не пойдёшь туда со мной!»

«Ты смеешь что-то запрещать мне?!»

    Вэню не нравилось, что Камилла была такой же упёртой, как и он — если в её светлую голову приходила какая-то навязчивая мысль, Камилла стремилась воплотить её, становившуюся почти маниакальной идеей, в жизнь.

    Сместить главу триады с поста можно было только одним путём — через смерть. Вэню надо было всего лишь заручиться поддержкой преданных людей и устроить на приёме в доме Хань Фенга мясорубку. Камилле не следовало находиться там, однако возлюбленная наотрез отказывалась отпускать Вэня в одиночку. Потом Вэнь не раз будет припоминать это каждый раз, когда Камилла будет спасать его — спорить с женой было бесполезно и бессмысленно, а выполнять все планы следовало только с её подачи и одобрения.

    Вот только тут всё пошло не по плану.

    Все солдаты, вставшие на сторону Вэня, убиты. Как, впрочем, и охрана дома Фенга — господин Хань жил за городом, и в радиусе почти пяти десятков километров вокруг не осталось ни одной живой души, кроме господ Чжоу и Ханя и госпожи Шан.

— Ну зачем же ей уезжать? Ты ведь купил её, а я просто... Перейму от погибшего товарища. У этой птички всё впереди. Ей понравится у меня, — господин Хань повёл плечом, обернувшись в сторону вжавшейся в стену госпожи Шан. И пистолет, направленный на неё, был единственным, что заставило Вэня встать на колени. Господин Чжоу пострадал не сильно, он даже был уверен, что сможет вскочить и выбить пистолет из рук Фенга, но Вэнь впервые в жизни боялся. Чтобы спустить курок было достаточно меньше секунды, каждая ошибка или промашка могла стоить жизни единственного, что Вэнь ценил и чтил. Впервые Вэнь не знал, что делать.

— Отпусти мою жену. Это моя последняя просьба.

— За несоблюдение договоров и предательство уничтожаются ведь все близкие предателя, верно, Чжоу? Я сделаю исключение просто из-за того, что она не твоя жена, а... — и Хань Фенг даже задумался, словно сомневаясь, стоит ли озвучивать это вслух.

— Шлюха, господин Хань. Я всего лишь шлюха. Ею была — ею и умру, — неожиданно подала голос Камилла, поправляя разорванное на плече платье. Вэнь никому не позволил ударить её или ранить, да и всем его людям главным поручением было не убить сан шу, а защищать «маленькую госпожу Шан», если сам Вэнь с этим не справится. У Камиллы пострадало только платье — кто-то ухватил её за широкий рукав, а на белой ткани расплывались пятна ставшего ненавистным багрянца — Вэню хотелось облачить её в свадебное красное ханьфу, и это был бы единственный раз, когда Камилла примерила бы на себя алый цвет.

    Не в силах поверить в услышанное, Вэнь распахнул глаза, с ужасом пялясь в сторону возлюбленной. Даже если это было частью её очередного плана, Фенг не отвёл пистолет. Продолжал держать его, направленным на Камиллу, зная, что у его фу сан шу есть всего одна слабость. Слабость свою господин Чжоу обнимал за хрупкие плечи, расцеловывал каждую веснушку, появлявшуюся в конце весны, без конца трогал молочную кожу, пахнущую ванилью и ещё чем-то сладким — Вэнь никогда не мог в точности описать запах Камиллы, не получалось ассоциировать её с чем-то конкретным — девушка будто воплощала в себе всё самое лучшее, в том числе и если речь шла об ароматах.

    Вэнь любил трогать её волосы и целовать руки, прикасаясь губами к тонким запястьям, к каждой синеющей под кожей вене, к каждому пальцу с длинными ноготками. Вэня не смущало отсутствие правой руки у любимой, и даже протез он целовал бережно и трепетно, заставляя Камиллу смущённо отводить взгляд. Она не чувствовала прикосновений к протезу, но видела то, как касался её господин Чжоу. Поначалу он спрашивал разрешение, чтобы положить голову ей на плечо, обнять, ткнуться носом в макушку. Лишь бы она не боялась его, лишь бы поняла, что он не сделает больно.

    Не мог забыть господин Чжоу и то, как она читала стихи. Вэнь помнил, как однажды спросил у Камиллы, что происходит внутри христианских храмов, и возлюбленная его с восхищением начала рассказывать о красотах церквей, о службах и святых. Для Вэня все святые объединились в её тонком мраморном лике.

    Спустя пару дней Камилла достала и церковные свечи — Вэнь до сих пор понятия не имел, откуда в шумном Шанхае, где Богу уже не было места, Камилла находила что-то подобное только для того, чтобы любимый её не просто узнал что-то новое, но и прочувствовал это.

    Стояла глубокая ночь, в их квартире царила темнота, а Камилла дрожащей рукой поджигала свечи спичками (Вэнь норовил предложить зажигалку, но девушка открещивалась, неодобрительно фыркая на него) и заворожённо смотрела на три огонька, отражающихся в потемневших глазах. Вэнь не мог понять её очарованности происходящим, но не препятствовал, сидя на краю постели и глядя на манипуляции возлюбленной. Посидев ещё пару минут над свечами, с подрагивающими от волнения губами, то ли читая молитву, то ли просто размышляя о чём-то, Камилла, поправив шёлковый спальный халат, забралась в объятия к Вэню, устраиваясь на крепком плече и продолжая следить за танцующим пламенем. А потом нараспев начала ворковать незнакомые Вэню ранее строки:

Ваши пальцы пахнут ладаном,А в ресницах спит печаль.Ничего теперь не надо нам,Никого теперь не жаль.

И когда весенней ВестницейВы пойдёте в синий край,Сам Господь по белой лестницеПоведёт Вас в светлый рай.

    Камилла не закончила — голос её сорвался, а поблескивающие глаза пришлось зажмурить, но даже так сквозь тёмные ресницы просочилось несколько слезинок — и Вэнь чувствовал, что строки эти тронули в душе возлюбленной запретные струны, недоступные другим людям.

«Когда у нас будут дети, вместо колыбельных пой им стихи», — неожиданно попросил Вэнь, желая отвлечь от нерадостных мыслей, прижавшись щекой к её виску с по-детски вьющимися мягкими кудряшками.

«Что же, и ни одной традиционной китайской колыбельной?» — едва слышно мурлыкнула Камилла, шмыгнув носом, и Вэнь только прижал её к себе крепче.

«Ты создана из стихов и цветов», — загадочно усмехнулся Вэнь, и янтарь глаз его тоже устремился к огню свечей. А по комнате действительно разносился запах ладана, тепло и что-то необъяснимо значимое, объятое тишиной и фимиамом.

    И Вэню Чжоу было очень легко любить ту, что представляла из себя физическое воплощение любви. Всего святого, сокрытого в ней, в невинном и усталом взоре, в теле, будто сотканном из света солнца, луны и миллиардов звёзд. В той всеобъемлющей, почти пугающей своей силой и схожестью со стихийным бедствием любви, упрятанной ею под сердцем.

    Она всегда его примет. Она никогда его не осудит. Всегда поймёт. С ней Вэню никогда не приходилось даже оправдываться — для Камиллы он никогда не был ни в чём виноват. Она всегда будет верить ему, всегда будет ждать.

    Всегда будет любить, отдавать это чувство снова и снова, не оставляя тайн и недомолвок. Или почти не оставляя.

«Кто виновен в том, что ты пережила ад, мой цветок?»

    Камилла только грустно улыбалась, не пряча тоски, проступающей в утончённых чертах.

    Камилла никогда не просила у него жалости. Никогда ничего не требовала. Всё Вэнь был готов отдать ей даром, достаточно было только увидеть её, сделанную будто из морской пены, пахнущую покоем и нежностью, со вселенной под кожей и свободой, текущей по венам. Его сломленная не единожды, но никогда — покорённая.

    И потому теперь в её самоуничижительные слова Вэнь Чжоу верить отказывался, но и мешать ей не смел. Фенг же удивлённо вскинул брови, после неторопливо кивнув, видимо, довольный услышанным.

— Умная девочка. Жаль, что даже поумнее тебя, Чжоу Вэнь, — и Хань Фенг направил на своего фу сан шу, которого ещё в начале вечера называл приёмным сыном, пистолет.

    У Камиллы был только один шанс. Только мгновение. Давно заприметив нож в руках распростёртого поблизости тела, уже скинув с себя туфли на высоком каблуке, Камилла не стала медлить: вскочив, девушка подбежала к убитому солдату, выхватывая нож-бабочку, и, порадовавшись, что надела платье не в пол, бесшумно кинулась в сторону господина Ханя. Камиллу почти выдал всего один звук — хрустнуло под ногами стекло разбитой бутылки, и кружевные колготки с рисунком роз на них стремительно начали пропитываться кровью, но Камилла даже не пискнула.

    Подобные чёткие, быстрые движения за работой Вэнь видел только у Лао Шэна да у самого себя. Камилла вонзила нож в горло Хань Фенга дважды — первый раз в сонную артерию, второй — в противоположную сторону, наверняка попав в одну из яремных вен, видимо, чтобы удостовериться в том, что решивший погубить её возлюбленного мёртв.

    Вэнь был уверен, что Фенг даже не успел осознать происходящее, как и сам господин Чжоу. И Вэню осталось только наблюдать, как из руки Фенга выскальзывает пистолет, а сам он, с бьющей из шеи густой кровью, окропляющей собой и самого Вэня, и белые одежды Камиллы, падает на пол.

    Немигающими глазами впившись в Вэня, Камилла простояла ещё несколько секунд, а затем разрыдалась, едва не рухнув на пол рядом с обмякшим телом, но не успела — господин Чжоу поймал возлюбленную на руки, небрежно пнув ещё горячее, истекающее кровью тело некогда лунг тао «Чёрного дракона», и направился к дивану, усаживая на него Камиллу, сам же устраиваясь на корточках перед ней, осторожно вытягивая впившиеся в ноги и прорвавшие ткань колготок осколки. Камилла не издала ни звука, ни стона боли — только продолжала трястись, не пряча стекающих по бесцветному лицу слёз.

— Спасибо, цветочек, — закончив с ранками на ногах возлюбленной, Вэнь поднялся, тыльной стороной ладони стирая слезинки с её лишённых румянца щёк. — Поехали домой?

    Усиленно закивав головой, Камилла поймала его руку своими, прижалась к ладони Вэня, и тот, поняв, что она хочет, продолжил поглаживать её скулу большим пальцем (Камилла даже позволяла себе приподнимать ладонь супруга, чтобы коснуться её губами!), склонился ниже, целуя лоб с выступившими на нём каплями пота, и только спустя пару минут, почувствовав, что дрожь её стала меньше, глава «Чёрного дракона» (о, это было дело времени, и Вэнь не сомневался, что уже к утру он станет полноправным сан шу — господин Чжоу был тем, кого жаждали видеть на этом месте!) подхватил на руки растерявшуюся и напуганную, похожую на упавшего с небес и лишённого крыльев ангела возлюбленную, неспешно направившись на выход.

— Только заедем к дедушке Мо и вместе продумаем легенду, а ещё обработаем твои раны, — о себе Вэнь даже не смел думать: его уже не испортит парочка новых шрамов, а Камилла не сможет ходить без боли ещё минимум неделю.

    Камилла впервые согласилась, не сказав ни слова, только прижавшись к нему крепче, обнимая супруга за крепкую шею.

«Неужели покорённая? Неужели мне?» — мелькнула в голове Вэня в тот момент странная мысль, которую он тут же поспешил отогнать.

    Непокорённая. Только доверившаяся.

    С той поры Вэнь Чжоу знал, что Камилла Розенберг ради любви могла поступиться любыми принципами. Могла рискнуть собой или даже пожертвовать просто ради спасения того, к кому теплилась любовь в её горячем и одновременно непорочном сердце. Камилла, никогда не убивавшая, была готова захлебнуться в обожаемом господином Чжоу красном только ради его защиты. Была готова объявить войну всему миру, если того будет требовать спасение Вэня. Если его рука не отпустит её руку.

    Впрочем, Вэнь Чжоу был готов сделать ради Камиллы Розенберг то же самое. Пусть только она позволяет держать свои худые руки в его крепких руках.

***

    Появление Артура, пригвоздившего двух террористов умело выпущенными автоматными очередями к полу, Вэнь встретил с блаженной улыбкой на лице. Изучив глазами Артура, Маргариту и Олега, Вэнь пришёл к выводу, что основной физической силой придётся быть Державину. Именно Олег и кинулся к господину Чжоу вместе с Ритой, разрезая многочисленные верёвки, оставившие на обескровленных, посиневших руках Вэня следы. Маргарита и вовсе закрыла рот ладонью, чтобы сдержать вскрик: на Вэне будто не осталось живого места, кожа на спине и плечах была содрана почти полностью и кое-где висела лоскутами, раны, оставленные тросом, заходили на ноющие от боли рёбра и спереди, и на секунду Рите показалось, что сквозь раны даже белеют кости. Господин Чжоу был в шаге от того, чтобы полностью обрядиться в алый.

— Вэнь... — Артур присел на колени перед другом, взяв в руки посеревшее лицо с дорогими сердцу, родными чертами.

— Я в порядке, братец. Бывало и похуже, — подняться Вэнь смог не сразу, и на ноги встал только с помощью Олега. — Много положили?

— Последний этаж, почти никого, только трое ещё было, — по-солдатски отчитался Державин, вызвав у господина Чжоу лёгкую улыбку, тронувшую растрескавшиеся, обагрённые губы.

— Отлично. Риточка, кого изволили сожрать? К слову, потрясающе выглядите, безумие Вам к лицу, — не удержался от своеобразного комплимента господин Чжоу, и впервые получил от Маргариты не язвительный комментарий или раздражённый вздох, а кривую усмешку: если Вэнь шутит, значит, ещё живой и умирать не собирается.

— Перекусила одним болтливым террористом, жаль, не Вами, — в тон ему отозвалась Рита, ощущая, как на душе враз потеплело: Маргарита не могла не признать, что не хотела видеть господина Чжоу умирающим или, того хуже, погибшим.

— Ну-ну, успеется, — приободрил Риту Вэнь, желая было рассмеяться, но не смог — не хотел испытывать и без того истощённое тело. Вэнь не думал, что пережить подобное будет так же тяжело, как смерть от тысячи порезов. Вот только тогда его спасла и выхаживала Камилла, а здесь всё ещё было впереди. — Господин Державин...

— Что?

— Раздевайтесь, — и, встретив два вопросительных взгляда и один — понимающий, Вэнь махнул на товарищей рукой, направившись, всё ещё пошатываясь, к одному из тел, стягивая с него балаклаву и принявшись за одежду. — Мы с Вами наиболее подходящие здесь на роли террористов.

— Но... Зачем? — с искренним непониманием уставилась на господина Чжоу Рита.

— Должны же мы счастливо объявить, что Вы с Артуром заговорили, — и Вэнь лукаво подмигнул, оставив Маргариту гадать, что же пришло в его лишённую рассудка и оттого по-своему очаровательную голову.