XX. До дрожи и боли

— И помни, что бы ни случилось, ты никогда не была моим выбором. Приоритетом, кстати, тоже, — с этими словами Артур, деловито поправляя галстук, обернулся к Маргарите, принявшись любовно поправлять то шёлковый платок на её шее, то упавшие на плечи пряди тёмных волос, откидывая их назад. Понаблюдав за тем, как на лице Маргариты одна за другой сменяются эмоции, начиная замешательством и заканчивая искренним гневом, Филипповский быстро добавил: — Потому что для выбора и приоритета необходимо, чтобы был кто-то ещё. А никого, кроме тебя, у меня нет и не было.

— Филипповский, — Рита придвинулась ближе, ухватившись за галстук юноши. Продолжая наматывать галстук на кулак, Маргарита потянула его на себя, с неприятной ухмылкой всматриваясь в успевшие стать почти родными угольные глаза, скрывающие в своей глубине, возможно, самую большую и чистую любовь к ней, которую только может дать кто-либо живущий на этом свете. Живущий и ещё не погибший. — Запомни раз и навсегда, что я ненавижу твою манеру речи и тебя в такие моменты, — прошипела Рита уже в лицо Артура, находившееся так близко, что Рита боялась, что одним неверным движением он испортит ей макияж, смазав вишнёвую помаду.

— Ты же знаешь, что я никогда не скажу о тебе что-то плохое, — невозмутимо ответил Артур, покорно склоняя голову перед Маргаритой, продолжавшей сильнее тянуть на себя галстук. — Задушишь, моя королева.

— Не надейся, ты мне ещё нужен, — Рита слегка ослабила хватку, а затем осторожно отодвинула борт пиджака, разглядывая отутюженную белоснежную рубашку, скрывающую под собой крепкое тело, покрытое ужасающими шрамами и потрясающего мастерства татуировками, напоминающими о жутком призвании Артура. Рита сделала шаг ещё ближе, прикрыв глаза, и коснулась губами пахнущей парфюмом ткани, оставляя багрово-алый след, напоминавший кровь от смертельной раны, у самого сердца. Маргарита чувствовала, как Филипповский замер, напрягся, даже не дыша, будто бы боясь спугнуть её, холодную и грубую, внезапно решившую проявить нежность. Нежность Рита проявляла редко и неумело, то и дело укоряя себя за собственную чёрствость, вспоминая, к чему привело это в случае с Антуаном, готовым любить её сверх меры. Но Маргарита не могла ничего с собою сделать, а потому раз за разом вместо «Ты дорог мне» предпочитала говорить «Филипповский, замолчи». Артур молчал, терпел — и с жадностью ждал каждого прилива тёплых чувств.

    Рита отстранилась, поправляя пиджак Артура, сама застёгивая на нём пуговицы. Почти заботливо отряхнула лацканы — и несильно толкнула юношу в грудь, заставляя сделать шаг назад.

— Ты стала... Оказывать больше знаков внимания после интервью с мисс Коутон, — с усмешкой отметил Филипповский, предлагая Рите локоть — пусть они и находились уже как пару часов в поместье Розенбергов, Маргарита настояла на том, чтобы к столу они подошли вместе. Никакой семейной обстановки, только излишний пафос — по-другому с семьёй Лао ладить не хотелось, как, впрочем, и сближаться. Рита взяла его под руку, скривившись:

— А тебе так понравились прикосновения мисс Коутон?

— Для меня пока не существует других женщин, кроме тебя, — и, почувствовав, как уже напряглась девушка, поспешно дополнил: — Если однажды ты захочешь дочь, я буду любить вас обеих.

— Не планируй ничего раньше времени, — презрительно фыркнув, Рита отвернулась, горделиво задрав нос, не решаясь даже покоситься в сторону Филипповского.

— В любом случае, в сердце ты меня уже ранила, — попытался пошутить Артур, но вскоре замолчал, оставшись со знакомой до боли маской приятной полуулыбки на лице.

    Цокая каблуками и выходя из комнаты вместе с Артуром, Рита мрачнела с каждым шагом. Идти неожиданно стало невыносимо, любимые туфли перестали быть удобными, а ноги стали ватными, и Рита боялась, что в самый неудачный момент она рухнет с лестницы, когда ноги подведут её, а потому крепче ухватилась за Филипповского. В голове не укладывалась мысль, которая не давала покоя Рите весь вечер: возможно, она сейчас находится рядом со своим будущим мужем.

    Артур Филипповский был почти идеальной партией. Из богатой семьи, с прекрасным образованием и будущим. Красивый, интересный и острый на язык собеседник, с которым никогда не будет скучно. И, разумеется, привлекательный для самой Маргариты. Если бы не то самое «почти».

    Несмотря на то, что сон Артура был поверхностнее её, он ложился позже и просыпался раньше, отчего под глазами его всегда были синяки, только добавлявшие глубины его пустому взгляду, порой Рита умудрялась просыпаться после того, как он устало опускался на подушку рядом с ней. Маргарита пыталась понять, что она вообще делает рядом с ним и почему делит постель с убийцей, по чьей вине гибнут невинные люди. Или не совсем невинные? В конце концов, с триадой они связываются осознанно...

    Да разве может Рита пытаться оправдывать его?! Смеет ли она, человек гадкий и порочный, кричать о справедливости и при этом в упор не замечать кровь на руках того, кого считает близким?!

    В такие моменты Рита тихо стонала, искусывая в кровь губы, с наслаждением улавливая во рту металлический привкус и отрывая зубами с губ кусочки кожи, проглатывая и их, норовя вот-вот вцепиться в собственные пальцы, прокусывая их до крови, не в силах справиться с головной болью и одолевающими сомнениями. Жизнь Маргариты Розенберг катилась по наклонной: совсем скоро она будет к смерти ближе обычного. Куда уж ближе, если она и так без конца танцует с ней вальс при свете луны? И этой смертью для неё была облачённая в белое, оставшаяся навеки невестой и несчастной матерью горячо любимая Камилла Розенберг. Пообещавшая никогда не отпускать её руку и отпустившая не по своей воле. Дело самой Камиллы также не имело движения — и Рита поклялась, что, как только решится ситуация с проклятыми террористами, она погрязнет в деле Камиллы Розенберг с головой.

«Кто убил тебя, моя родная?» — спрашивала в пустоту Рита, жмурясь, заставляя отступать накатывавшие слёзы. Камилла продолжала молчать. Вместо неё приходили только леденящие душу видения, иглами вонзавшиеся в вымученный мозг. Может, он и вовсе начал плавиться, из-за чего Рита находила саму себя бесполезной и тупой? Не будь она такой узколобой, сколько бы проблем решилось! В том числе проблем Камиллы.

    Не давали покоя и те, кого подозревал искренне ненавидящий Розенбергов господин Чжоу. Вэнь назвал Оливера — и вот он, спустя столько лет, вновь увиделся с Ритой, да ещё и в кабинете Валентайна. И если Валентайна Маргарита не могла подозревать, как и Александру (вот уж кто мог посоперничать с Ритой в пустоголовости!), то господин Флемминг вызывал вопросы. Вэнь упомянул семью Монтегю — и вот Рита окажется на открытии их казино, где должен произойти теракт! Вдвойне забавляла ирония — Монтегю тоже приходились Розенбергам родственниками по отцу Оливера, которому Эрнест Монтегю был то ли кузеном, то ли дядей. Но разве могла Камилла быть связанной с ними настолько?

    В жизни Камиллы были взрослые мужчины. Мужчины на десять, пятнадцать и даже двадцать лет старше неё. Об этом ровным изящным почерком писала сама Камилла в той самой милой красной тетради. Записи её заставляли Риту покрываться мурашками и холодным потом, но Рита продолжала вчитываться в жуткие подробности. И картинка нетронутой и неприкосновенной Камиллы ломалась, разлетаясь осколками в стороны вместе с разбиваемой в порыве ярости Ритой посудой.

    Рите хотелось найти поимённо и задушить голыми руками всех обезумевших от одержимости Камиллой мужчин, посмевших прикоснуться к ней.

    Камилла Розенберг соглашалась принимать чувства адвоката отца, чтобы тот убедил его в том, что всё наследство Чарльза должно достаться Валентайну. Убеждения даже не были и нужны — Генрих и не думал присваивать себе и пенни из состояния брата.

    Камилла Розенберг удаляла аккаунты в социальных сетях один за другим, чтобы не читать пошлые сообщения и не видеть не менее вульгарные фото, от которых её тошнило.

    Камилла Розенберг корчилась от боли в припадках эпилепсии и радовалась длительной ремиссии своей болезни.

    И Камилла Розенберг изо дня в день нежно улыбалась и смотрела усталыми и до безбожности красивыми глазами, и молчание её было самым громким криком о помощи.

    Если бы Рита могла знать всё раньше, если бы в её семье не было столько лжи!..

    Рита не стала идти к матери, устраивать скандал — чувствовала, что предаст этим саму Камиллу, затронет те секреты, которые нельзя озвучивать. О которых знали только Рита, Валентайн и сама Камилла. И, возможно, Вэнь Чжоу.

    Но то, как Анна и Генрих умудрились скрывать эпилепсию Камиллы от Риты, было для самой Риты загадкой. Камилла была рядом почти всегда. Изо дня в день. И Маргариту душила злость — самый родной для неё человек по итогу был незнакомцем. Всю жизнь Рита Розенберг жила, не подозревая о бедах и горестях сестры. Хотелось выть и сожрать себя от одерживающей верх ненависти. И только это Рита и могла сделать.

    Злая, ничтожная, мерзкая, глупая. В подмётки не годящаяся Камилле.

    Очнулась Рита только преодолев последнюю ступеньку ведущей в гостиную лестницы. Артур выжидающе смотрел на неё, и Рита неопределённо помотала головой, не понимая, чего он хочет.

— Родители будут минут через десять. Ты точно хочешь этого? Мы всегда можем уйти, — Артур коснулся горячими пальцами щеки Маргариты, и та действительно задумалась. Стоит ли так рисковать? Игра в чувства куда опаснее и болезненнее любой игры на жизнь. Рита боялась, что её жизнь могут забрать. Если подпустить кого-то близко, она разрушит себя до основания без чьей-либо помощи.

— Мы всегда можем уйти, — уклончиво ответила Рита, положив руку поверх руки Артура и убирая её от своего лица. Если бы Камилла только могла видеть её сейчас! Ободрить, поддержать, помочь.

    И всё же подобное Рита уже переживала самостоятельно. Почему бы не попробовать справиться с этим вновь?

    В столовой хлопотала, то и дело поправляя скатерть и тарелки Анна Розенберг, облачённая в пурпурное платье с рукавами, почти такое же, как и чёрное платье Маргариты, с глубоким вырезом, какое постеснялась бы надеть любая другая женщина в её возрасте. Но не Анна, даже сейчас ловившая на себе полный обожания взгляд сидящего за столом Генриха. Как и всегда, в отутюженном костюме, с уложенными волосами, Генрих поднялся с места, увидев подошедших Артура и Маргариту.

— Господа Лао задерживаются, надеюсь, это не испортит тебе настроение, Рита, — пройдя ближе к дочери, Генрих приобнял её за плечи, не без гордости разглядывая статную девушку, являвшуюся им с Анной дочерью по документам и чужой по мнению самой Маргариты.

— Кажется, китайцы не приемлют опоздания, — укоризненно подметила Рита, отойдя в сторону от отца, наблюдая за снующей Анной. Прислугу миссис Розенберг распускала всё чаще, предпочитая оставаться в кругу семьи и готовить всё самостоятельно, и Маргарита никак не могла понять, что сподвигло её на такое и, самое главное, к чему этот нелепый фарс с налётом псевдолюбви?

— А для англичан необходимо на несколько минут опаздывать, — хохотнул Генрих, благосклонно взглянув на Артура. Надо признать, Генрих хотел увидеть рядом с Маргаритой кого-то вроде Антуана Ришера (тайком господин Розенберг заходил на страницы дочери в соцсетях, с теплотой рассматривая редкие фотографии Маргариты в окружении однокурсников и единственную фотографию с самим Антуаном, прижимавшим её к себе, с нежностью целуя, которого, однако, Рита отмечала под фотографиями и постами с комментариями в стиле «Спасибо моему фотографу» или «Идейным вдохновителем на этот пост стал...») или Олега Державина, мужчину небогатого, но надёжного и никак не связанного с чем-то, что может угробить жизнь наследницы семьи Розенберг.

— Да, а русские вообще не сочтут пятнадцать минут за опоздание, — парировала слова мужа Анна, и, с облегчением вздохнув, подошла к Рите. — Прекрасно выглядишь, доченька.

— Знаю, — осекла попытку начать разговор Маргарита, но в дело вмешался Артур:

— Вы тоже великолепны, госпожа Розенберг, — Филипповский хотел было рассыпаться в комплиментах хозяйке дома, но осёкся, услышав дверной звонок, перезвон которого доносился из расположенного недалеко от столовой холла.

— Я открою, Анечка, — Генрих кинул очередной влюблённый взгляд на супругу и удалился. А Артур с интересом наблюдал за этим чудаковатым мужчиной. Филипповский знал, что Генрих пил много и часто до того момента, пока не оказался в больнице в последний раз, и не мог даже представить, что происходило в их семье до этого. Рита упоминала, что Генрих, выпив, мог ляпнуть что-то сгоряча, неловко и глупо шутить или задавать те вопросы, которые бы не следовало даже озвучивать. Но не это заставило Артура задуматься. Полный обожания взгляд, направленный в сторону Анны. Такие же тёплые взгляды на Риту. Артур никогда не видел подобного.

    Должно быть, разумом Шэн Лао и понимал, что Мария Филипповская — одна из самых красивых женщин, передавшая эту красоту вкупе с генами мужа единственному сыну. Возможно, Шэну даже льстило это: только ленивый не восхищался белокурой и голубоглазой женщиной, одетой с иголочки в стоящие целое состояние одежды. И никогда только сам Шэн не смотрел на неё влюблённо, никогда в словах его не сквозило восхищение, а о полных обожания и любви взглядах и вовсе стоило промолчать — госпожа Лао отродясь не видела их со стороны мужа. Мария была всего лишь дочерью русского криминального авторитета, выданной за богатого китайского наследника с целями расширения влияния триады на постсоветском пространстве. Артур знал, что брак их был не по любви. И что его плодом был он, выращенный, как породистый пёс, выдрессированный и при этом остававшийся в душе диким котом.

    Артур помнил, как он, пятилетний, стоял у двери кабинета деда, чьё имя позднее в семье не упоминалось всуе. Артур почти не помнил Лао Вэя, бывшего главу «Красного дракона» — скончался тот, когда Артуру было семь лет, да и тёплых чувств мальчик к нему не испытывал — хмурый дед тогда казался ещё более чужим, чем родной отец.

    И Артур очень хорошо запомнил, что сначала в тот день Вэй, Мария и Шэн о чём-то долго говорили. Время от времени у Артура хватало смелости подглядывать сквозь замочную скважину — Мария вжималась в диван в углу комнаты, Вэй сидел за своим столом, а Шэн сидел напротив него спиной к двери и курил, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол.

    Говорили полчаса, час, второй. А Артур всё ждал, вжимаясь спиной в обитую деревянными панелями стену. Затем раздался звук, будто что-то тяжёлое ударилось о пол. Вскрикнула и заплакала Мария, а после послышался и громкий голос самого Шэна, походивший скорее на утробное рычание.

«Её я не трону, но я ненавижу этого ребёнка. Я честно пытался полюбить его, но я не могу так! Не удивляйся, если однажды я убью его».

«Только попробуй!» — крикнул Шэну вдогонку Лао Вэй. Артур помнил, как отец выскочил из кабинета, едва не сбив его (благо, маленький Артур, тогда ещё Мин, успел отскочить в сторону). Шэн зажимал рукой разбитый нос, не позволяя вытечь крови, хотя смысла в этом было немного: следы крови виднелись на губах и подбородке, а на белой, почти в цвет кожи Шэна, рубашке застыло несколько бордовых капелек. Увидев перед собой сына, Шэн отвёл руку от лица, желая то ли обнять, то ли оттолкнуть мальчика, но в итоге не смог сделать ни то, ни другое.

    Артур Филипповский очень хорошо запомнил, как были страшны глаза-колодца его отца в тот день. Первый и последний раз Артур разглядел на дне чёрных зрачков Шэна всеобъемлющий, пожирающий изнутри страх. Тогда нынешний господин Лао обошёл его, ничего не сказав, и после этой встречи в глазах Шэна при взгляде на Артура появилось что-то злое и колкое. Появились холод, ранее почти не демонстрируемый Шэном, пренебрежительность и презрение. Появились первые побои.

    А теперь Артур представлял этому мужчине свою возлюбленную и сидел за одним столом с ним и той, кого называл матерью, родителями любимой женщины и самой женщиной, уже откровенно сумасшедшей и больной. Как бы Артур не восхищался Ритой, как бы не любил её — даже слепая любовь может примерять очки. И сквозь них Артур видел, что ей нужна помощь. А сердце вопило и взывало к тому, чтобы броситься в бездну следом за ней, сотканной из противоречий и сомнений.

    И Артур отчаянно выбирал второе.

    Из размышлений Филипповского вывело только появление родителей в столовой. Шэн, с наглухо застёгнутым воротником рубашки, в чёрном костюме и с зачесанными назад волосами вовсе не выглядел на свои пятьдесят пять. Он почти не изменился с детства Артура, только под лишёнными блеска глазами, как и у сына, пролегли серо-фиолетовые тени с рисунком из синеющих под тонкой кожей капилляров. Мария, миловидная и нежная в насыщенного ультрамаринового цвета платье, приветливо улыбалась Генриху, а затем, поздоровавшись с Анной (Шэн же предпочёл вежливо и сдержанно кивнуть), обернулась к Артуру и Рите.

— Здравствуй, сынок, — проворковав это и с теплотой посмотрев на Артура льдистыми глазами, Мария покосилась и на Маргариту. — Здравствуй, Рита. Я же могу называть тебя так?

— Можете, госпожа Лао, — проскрежетала Рита сквозь стиснутые зубы, крепче вцепившись в локоть Артура. — Папа, позволишь мне на правах второй хозяйки дома пригласить всех к столу? — смягчилась Маргарита, обратившись к Генриху. Получив утвердительный ответ, Рита добавила, целенаправленно игнорируя мать: — Давайте садиться за стол, господа.

— Как официозно, — Анна дёрнула уголками крашенных винной помадой губ, выдавливая из себя подобие улыбки, направившись к столу следом за дочерью. Проходя мимо, Анна с опаской коснулась холодной руки Риты, вздрогнув, когда та отдёрнулась, почувствовав лёгкий разряд электричества. Статическое электричество, самая обычная вещь, но именно это мимолётное прикосновение ударило током не пальцы Маргариты, а проникло им прямо в мозг, дотрагиваясь до и без того разрушающихся нейронов, воспалённых, как и само сознание девушки.

    Ужинать начали молча. Тишина прерывалась только репликами Генриха: господин Розенберг стремился разрядить обстановку, и потому шутил, что-то рассказывал и жаловался. Спустя несколько минут его наконец поддержал господин Лао, то и дело окидывающий Риту внимательным взором.

— Маргарита, как Ваши успехи с расследованием? — и вопрос Шэна заставил Анну поперхнуться, стыдливо прикрываясь ладонью, а Генриха умолкнуть.

    Каждый раз, когда Рита видела господина Лао, внутри неё разливалась клокочущая и пузырящаяся, подобная кипятку злоба. Маргарита была готова признать, что чувствовала это из-за Артура. Из-за осознания того, сколько пережил Филипповский, сколько травм и шрамов было ему оставлено.

    Между Артуром и Камиллой Рита даже находила сходства. Два прекрасных создания, чьи светлые судьбы и мечты были задушены, так и не родившись, и остались разлагаться в утробе. Наверное, Артур с Камиллой тоже думали, что им не стоит рождаться. И действительно, стоило ли, учитывая, сколько им пришлось пережить?

— Не Вашего ума дело, господин Лао, — буркнула Маргарита, уставившись на Шэна в ответ. — Я не втягиваю в свои беды других, если они не хотят этого, и Вам не советую, — сколько же усилий стоило Маргарите не расхохотаться после собственных слов! Все, каждый из собравшихся за столом прекрасно понимал, о чём шла речь. И каждый хотел, чтобы Рита поскорее закрыла рот и не поднимала более эту тему. И Генрих, и Анна прекрасно знали, кем является господин Лао. И никто из них не хотел лишний раз слышать о связи с криминальным миром семьи Артура. Семьи будущих родственников.

— Мне нравится Ваша дерзость и упрямство, Маргарита, — невозмутимо встретил комментарий Риты господин Лао. — Думаю, раз Генрих вынес несносный характер Вашей матери, с Артуром Вы тоже поладите.

— Лао! — шикнула на него Анна, пока Генрих пытался скрыть тихий смешок. — Не сравнивай нас и наших детей. Маргарита и Артур... Тоже прекрасная пара.

    Генрих тут же закивал, соглашаясь со словами жены, пришлось согласиться и Марии, предпочитавшей отмалчиваться и лишний раз не контактировать ни с Ритой, ни со всеми остальными. Будто бы госпожа Лао испытывала презрение к Розенбергам, но старалась не подавать виду из вежливости.

    Риту не волновали ни комментарии Шэна, ни неприязнь Марии. Что-то в семейном ужине было знакомое, и одновременно с этим до дрожи чужое.

***

— Солнышко, не волнуйся, я уверен, что ты им понравишься, — Антуан улыбнулся, оставив горячий поцелуй на лбу Риты, взмокшем от волнения. Маргарита не хотела признавать, но она действительно нервничала. Впервые она в отношениях, впервые кто-то знакомит её с родителями! Рита и помыслить не могла, что когда-либо окажется в такой ситуации. Но теперь она приехала с любимым (любимым ли?) человеком в Марсель и шла, разодетая в тёмно-зелёное платье, по направлению к крыльцу двухэтажного дома с мансардой и белыми ставнями.

    Родители Антуана, Стефан и Шанталь Ришер были добрейшими людьми, воспитавшими двух прекрасных детей. Сестра Антуана, Аделин, пару лет назад вышла замуж, жила на севере Франции в Булони и то и дело обещала приехать, но каждый раз не могла из-за обстоятельств и каждый раз звала Риту и Антуана в гости, прогуляться по берегу Ла-Манша и оценить — отчего-то Аделин считала Маргариту ценительницей искусства и религии! — собор Нотр-Дам и церковь Святого Николая, и на потом поездку откладывали уже влюблённые.

    С Аделин Рита встретилась только спустя год на кладбище.

    Стефан и Шанталь встретили Риту как родную дочь. Супружеской паре на тот момент было немного за шестьдесят, Стефан был генеральным инспектором национальной полиции в отставке, а Шанталь — бывшей учительницей музыки в местной школе.

— Маргарита, напомните Вашу фамилию, пожалуйста, — попросил Стефан, с наслаждением делая глоток домашнего вина.

— Розенберг, месье Ришер, — Рита сжала вилку чуть крепче, но старалась не подавать виду, что подобные вопросы напрягают её.

— Что-то знакомое...

— Да, холдинг Rosenberg's Group. Я дочь его владельца, — слова эти дались девушке почти болезненно, и Маргарита поморщилась, заметив, как удивлённо вскинули брови Стефан и Шанталь. — Мы в ссоре с родителями. Они надеялись, что я смогу прогнуться под их правила и плясать под их дудку, как это сделал мой кузен. И что я смогу стать тем, кем хотят видеть меня они, — поверх руки Маргариты легла рука Антуана, чуть сжавшая её, и Рита благодарно улыбнулась ему уголком губ. В конце концов, раз они хотят стать одной семьёй, пусть принимают её такой, какая она есть.

— А кем Вы хотите стать после учёбы, Рита? — легко подхватив простое звучание имени, Шанталь улыбалась, то и дело с интересом поглядывая на девушку с такими же кошачьими глазами, как и у её сына, для себя решив, что теория о том, что счастливые пары похожи, действительно работает.

— Журналистом, разумеется. Криминальным журналистом, — нехотя отвечала Маргарита, ожидая услышать оханье или встретить неодобрительные покачивания кудрявой темноволосой головы женщины. Но вместо этого она засмеялась, а следом за ней расхохотался и Стефан, хитро сверкнув малахитовыми глазами с вечным лукавым прищуром.

— Кажется, страсть к справедливости в нашей семье передаётся, как болезнь, — сквозь смех выдал Стефан, и Антуан, просиявший от слов отца, обнял Риту за плечи.

— А говорят, что только любовь единственная болезнь, от которой нельзя излечиться. Оказывается, жажда справедливости тоже, — и почему-то после этого короткого разговора Рита почувствовала себя частью их семьи. Частью дома с белыми ставнями, частью пианино в углу гостиной, на котором Шанталь играла заученные за долгие годы наизусть композиции Бизе и Равеля, частью утренних разговоров за чашкой чая с лавандой, частью стоящего в вазе на тумбочке букета полевых цветов. Частью чего-то большого и значимого, тёплого и живого, которой Рита никогда не могла быть в семье Розенбергов. И на душе её было так светло и хорошо, когда Стефан рассказывал очередную историю со службы, а под столом радостно бегал чёрный пудель по кличке Шупетт, что Рита не хотела возвращаться обратно в Англию.

    Не хватало только одного — вечно улыбающейся и смеющейся девушки в белом рядом, которую Маргарита любила больше всего на свете. По-настоящему любила.

***

    Рита отодвинула стул, неприятно заскрежетавший по паркету, и резко поднялась на ноги, уставившись на собравшихся так, будто искренне не понимала, что они тут делают.

— Маргарита? — Генрих вопросительно вскинул брови, наблюдая, как следом за Ритой поднимается на ноги и Артур.

— Мне надо отойти, — и, несильно толкнув в грудь Филипповского, Рита почти бегом скрылась за дверьми, заполняя молчаливую пустоту коридоров цокотом каблуков.

    Всё было неправильно. Всё было не так. Всё было не так не только со смерти Антуана, всё было не так с того момента, когда Анна Розенберг выронила из рук телефон, одними губами прошептав «Камилла пропала». Каждая секунда была неправильной, неверной. Хотелось прожить всё заново, вернуться в прошлое уже с имеющимися знаниями и исправить всё, насколько было бы возможно.

    И тогда, возможно, Камилла была бы жива...

    Забежав в свою комнату, Рита направилась в ванную, уперевшись руками в умывальник и стараясь перевести дух. Из зеркала на Маргариту смотрела усталая женщина под тридцать с ярким макияжем и золотыми украшениями, одетая в дорогое платье — и безмерно несчастная. С каждым годом Маргарита Розенберг всё сильнее напоминала блёклую тень прошлой себя.

    Сделав глубокий вдох, Маргарита дрожащими пальцами включила кран, подставляя руки под холодную воду. Осторожно прикасаясь к лицу холодными влажными руками, стремясь успокоиться, Рита прикрыла глаза. В горле пересохло, и Маргарита склонилась над умывальником, набирая воду в ладони и жадно делая глоток.

    Металлический, солоноватый привкус. И вода почему-то намного теплее. Такой на вкус была вода из фляжки, раскалившейся на сирийском солнце. Сокол прямо рукой стирал с её лица кровь вместе с грязью, попутно поднося флягу к растрескавшимся губам Риты. Рита помнила этот вкус.

    А ещё такой же вкус часто заполнял её рот, когда она от нервов кусала внутреннюю часть щеки, ожидая, когда выступит кровь.

    Маргарита распахнула глаза, сделав шаг назад и не решаясь поднять взгляд на зеркало. И всё же невидимая рука почти ласково коснулась её подбородка, мягко, но настойчиво заставляя поднять голову. Рита принялась бегать глазами по стенам и потолку, будто в стремлении убежать от уже родившейся в голове сцены, следующей дальше по сюжету бездарного фильма ужасов, главной героиней которого оказалась Маргарита. Но в один момент Маргарита всё же встретилась взглядом с собственным отражением.

    Кровь. Тёплая, густая, стекающая по подбородку и оставляющая пятна на чёрном платье. В полутьме лицо Маргариты, бледное и гладкое, напоминало маску, глаза и рот превратились в пустые тёмные провалы, а сбегающие по щекам кровяные дорожки — в покрывшие маску трещины.

    Рита смотрела молча. Уже не осталось сил на то, чтобы кричать, плакать, убегать. Если это не причиняет физическую боль, то стоит ли переживать?

    Из крана так же текла бордовая жидкость, разбрызгиваясь в стороны, разлетаясь глянцевыми багряными каплями, напоминавшими мелкий бисер. Вот-вот — и со звяканьем посыплются бусины по плиточному полу.

    Рита подошла к умывальнику, закрывая кран, заодно подавив едва не вырвавшийся из груди всхлип. Сбежала, как последняя трусиха, просто почувствовав, что находится якобы не на своём месте. Потому что якобы всё неправильно. Всё было чужим.

    Нет, чужим всё было в доме с белыми ставнями, где Рита Розенберг надеялась найти укрытие от семьи! В поместье в графстве Эссекс, неподалёку от деревни Грейт-Уорли, всё как раз должно было быть родным. Рита помнила, как они с Камиллой и Валентайном порой заглядывали в деревенскую приходскую церковь, небольшую, невыносимо давящую на Риту тёмными стенами, золотистой лепниной и ликами святых на витражах, осуждающе глядящих на неё. А вот Камилла, облачённая в белое закрытое платье, всегда в церквях выглядела так, будто была их частью, той самой светлой силой, обитающей в таких местах. В голубоватом сиянии от витражей, тонкая и чуть ли не светящаяся сама, Камилла кротко улыбалась, словно одна из святых дев-мучениц, любуясь статуями ангелов из тёмного металла, окружёнными белыми лилиями. Валентайн в такие моменты держался в отдалении, то ли боясь подойти к сестре, то ли любуясь ею. В церкви Пречистой Девы Марии стояла сошедшая с Остробрамской иконы Богородица, смиренно сложившая руки на груди, но не для молитвы, а будто стыдливо прикрывающаяся от чужих взглядов, готовая испуганно обнять себя за плечи. По правде говоря, история Камиллы могла превратить её в Магдалину, но Рита продолжала чувствовать негасимое белое пламя, благодатный огонь, источаемый душой покойной сестры. И в памяти до сих пор была выгравирована её полупрозрачная фигура, объятая голубоватым светом, пронизывающим и пшеничные пышные волосы, похожие на золотой ореол, лучезарный венец, охватывающий голову святого.

    И точно такую же полупрозрачную фигуру, смиренно сложившую руки на груди и объятую голубоватым светом, Рита увидела у своего окна, вернувшись в комнату. Камилла стояла, стыдливо потупив тёмный взор, а в сумраке и свете садовых фонарей из окна волосы её действительно напоминали золотой ореол.

    Завидев Риту, бескровные губы Камиллы тронула улыбка, виноватая и вымученная. Сделав шаг назад к окну, Камилла невинно похлопала глазами, продолжая наблюдать за сестрой. И что-то в глубине её глаз, потемневших не то от горя, не то от разъедающей её сердце и после смерти глухой тоски, блеснуло счастьем.

— Опять сбежишь? — прошептала Рита, небрежно вытирая ещё влажное от воды лицо рукавами платья, пачкая его косметикой. Камилла отрицательно покачала головой, не проронив ни слова. — Что ты здесь делаешь?

    И Камилла будто расслабилась, а улыбка её стала по-доброму насмешливой. Кивнув сначала на дверь, девушка, поправив пышные рукава платья, вновь обернулась к сестре, по-кошачьи лукаво щурясь и всё ещё сохраняя в себе нечто холодное и далёкое. Камилла Розенберг была лунным светом, освещающим путь во тьме. И больше всего Рите хотелось вновь видеть её солнцем, согревающим мир своим теплом и любовью.

— Ты... Смотрела на меня и Артура? Знакомство с семьёй прошло успешно? — и Камилла охотно закивала вновь.

    А затем Маргарита услышала то, что разбило её на осколки. Камилла всегда была настолько нежна, что нежность её резала больнее ножа. Было стыдно даже смотреть на неё, осквернённую сотнями и чистую до святости, хранившую эту чёртову нежность, которую так и не могла подарить другому Рита.

— Я правда хотела быть с тобой в доме с белыми ставнями. Я правда хотела быть рядом.

    И Маргарита не выдержала, разрыдавшись и упав перед ней на колени, хватаясь за подол платья, утыкаясь сестре в живот и обнимая её. Рита выла, скулила, размазывала по полупрозрачной ткани косметику, целовала её и цеплялась ногтями, желая впиться в кожу под ней, больше напоминавшую на ощупь лёд или снег. Неживую.

    Рита боялась поднять голову и увидеть, что Камилла улыбается. Что это очередная попытка твари свести её в могилу, проказы жуткого чудовища, пожиравшего душу страдающей не нашедшей покоя Камиллы Розенберг, мытарящейся и плачущей без слёз. Но, когда сестра присела рядом, а фарфоровая кожа её блеснула белизной совсем рядом с лицом Риты, та только сильнее заплакала, судорожно хватая ртом воздух, ощущая, как жжёт от слёз лёгкие. Маргарита была маленьким ребёнком, задыхающимся в истерике, запуганным и потерянным, оставшимся в одиночестве. Неважно, каким ребёнком была Рита, потерявшимся в парке или специально игнорируемым недалёкими родителями в целях воспитательного процесса. Рядом с ней была сестра. Её сестра.

    На секунду Маргарита даже прекратила плакать, ощущая, как ласково обнимают её тонкие руки в перчатках из плотного кружева. Поцелуй в висок, обжигающий холодом и вместе с тем пронизывающий любовью, напоминающей впившиеся в кожу иглы. Ещё один поцелуй, в щеку. Камилла жмурилась, словно боясь, что Рита решится заглянуть ей в глаза, прижималась щекой к щеке и что-то шептала. Что-то до того нежное, что у Риты щемило сердце от каждого слова, срывавшегося с нездорово-бледных губ. Маргарита слышала, что Камилле жаль, что нет на свете лучше человека, чем Рита, что заслужила она прежде всего только жизни в окружении родных и дорогих людей.

    Рита слышала от Камиллы то, что никогда не произносила сама. То, что хотела бы услышать покойная леди Розенберг.

    Если бы за этот миг, за ощущение её рук и объятий можно было продать душу, Рита незамедлительно сделала бы это. Спасла бы весь мир ради того, чтобы ещё раз услышать её смех и уничтожила бы, чтобы отомстить за каждую пролитую ею слезинку.

— Я люблю тебя, — Маргарита измученно прикрыла глаза, желая провалиться в объятия единственной, способной успокоить её, вылечивающей все раны одним прикосновением и молитвой. Пусть и молитвы её не обращались к Всевышнему, как у праведников и равноапостольных святых, однако каждое слово её отдавалось в сердце сильнее, чем все речи священников, когда-либо слышимые Маргаритой.

    Но вместо худых плеч, скрытых под белыми одеждами, пальцы Риты поймали только пустоту, и пустота эта была более осязаема и тепла, чем растворившийся в ней образ, подаривший всего одно объятие и тысячи недосказанностей.

«Нет».

    Рита не смогла сказать «нет!», горло будто стягивали удавкой, и связки отказывались издавать хоть какие-то звуки, отличные от хрипов. Нервно оглядываясь, сидя на коленях у окна, Рита поняла, что упустила её. Упускала, уничтожила, оставила, не заметила! Маргарита была слепой идиоткой, не замечавшей, сколько пережила её сестра, не сумевшей даже помочь и поддержать.

— Камилла!.. — крик Маргариты больше походил на вопль раненого зверя. Отчаянный, грудной, похожий на стон, вырывающийся из груди с булькающим звуком, словно лёгкие Маргариты стремительно наполнялись кровью. Уперевшись руками в пол, Рита не удержалась, рухнув на него, обнимая колени и продолжая в отчаянии звать сестру. Рита была готова унижаться, сделать что угодно, лишь бы Камилла вернулась снова, лишь бы сказала, что любит её и обняла.

    Такой жалкой и запуганной, с размазанной по лицу косметикой Риту нашёл вбежавший в комнату Артур. Казалось, та даже не узнала его — хваталась в истерике за белоснежную рубашку, в бреду путая её с платьем сестры, кричала ему в лицо о том, что уже готова и умереть, только бы опять оказаться в её объятиях, почти озверев, несколько раз пыталась даже выцарапать Филипповскому глаза, беспрерывно продолжая вопить, что во всём виновата не только она сама, но и все окружающие.

    Заглянули в комнату уже успевшие сменить униформу на домашнюю одежду горничные, примчавшиеся на крики, вбежал Генрих, кинувшийся к Артуру, помогая удерживать беснующуюся Маргариту. Позади послышался стук каблуков — в дверях показались Анна и взвизгнувшая от ужаса Мария, а следом — господин Лао.

— Рита, Риточка, доченька, тише, — Генрих держал Маргариту, ошалевшую и потерявшую связь с реальностью, за плечи, и та сдалась, ткнувшись в грудь отца лицом, продолжая в отчаянии звать Камиллу. — Тише, моя девочка, тише...

— Почему?.. — давясь слезами, пролепетала Маргарита, вцепившись одной рукой в пиджак Генриха, другой не отпуская руки Филипповского. — Почему она?.. Я хочу к ней...

    Генрих успокаивал дочь, не поднимая взгляда на других, и только сидящий рядом Артур прочитал на тонком немолодом лице всего одну фразу. «Я тоже хочу к ней».

    От Маргариты Артура отвлёк вскрик позади, заставивший Филипповского обернуться: одна из горничных прижалась к противоположной от двери стене, схватившись за горящую от удара щеку. Анна Розенберг стояла, нависнув над девушкой, сжимая в руках чужой телефон.

— Я передам тётушке Роуз, что одна из её подчинённых забыла, на кого она работает и сколько ей платят, — прошипела Анна, сделав шаг назад под ошалелым взором Марии и остальных горничных. Только Шэн стоял, оперевшись плечом о дверной косяк, больше заинтересованный в происходящем с Маргаритой, нежели с Анной. — Делать фотографии, аудиозаписи и видео запрещено, это прописано у вас в договоре. Телефон верну завтра, а пока все идите прочь. Если что-то уйдёт за порог поместья — ни одна из вас не сможет даже поломойкой в пабе устроиться. Лао, — Анна обернулась к Шэну и Марии, и накрашенные губы её искривились в насмешливой ухмылке. — Твоей жены это тоже касается, я и её не пожалею, Шэн.

    И в этот момент Артур понял, почему Генрих выбрал Анну. Жестокую, властную, прямолинейную до грубости. Будто бы вся настоящая власть в семье была у неё, а не у спокойного улыбчивого супруга. Несмотря на склочный характер, госпожа Розенберг была той, кто умела хранить секреты семьи и заставлять хранить их других.

— Подготовьте комнату для господина и госпожи Лао, — успела крикнуть вдогонку Анна, неспешно проходя в комнату и, приподняв подол платья, присела рядом с Генрихом, продолжавшим обнимать Маргариту.

— Две комнаты, господин и госпожа Лао будут спать раздельно, — процедила Мария, и по изящно очерченным скулам её заходили желваки. Кусая губы, женщина сделала шаг к мужу, бросив, как ей казалось, шёпотом, однако каждое слово её ударялось о стены, рассыпаясь обжигающими искрами, заставившими поморщиться даже погружённого и разделявшего горе дочери Генриха: — И вот с этим нам предстоит породниться? Ни одна давняя дружба тут не поможет, — и, бросив это, госпожа Лао развернулась и удалилась, громко цокая каблуками.

    Артур сжал челюсть, молча слушая мать, но заметил, как презрительно посмотрела в сторону двери Анна. И, решив обсудить всё потом, запустил трясущуюся руку в карман, отыскивая телефон и набирая Державина.

    Олег явился через полтора часа, прихватив с собой успокоительные. Генрих о чём-то разговаривал с курящим Шэном, сидя прямо на крыльце поместья, Анна вернулась в комнату Маргариты, сменив нарядное платье на длинный шёлковый халат вишнёвого цвета и смыв косметику. В свете настольной лампы Артур невольно подметил, что лицо женщины, немолодое, но не утратившее привлекательности, почти лишённое морщин, украшает россыпь веснушек, таких же, как и у её младшей дочери. Артур помнил, что у Камиллы веснушек почти не было — Шан Ксу со смехом признавалась, что нечасто показывается на солнце, чтобы сохранить бледность кожи. Сам Филипповский сидел рядом с Державиным, держащим на коленях голову заснувшей Маргариты, и осторожно собирал волосы возлюбленной в косу, заметив, что на лбу девушки выступили капли пота не то от стресса, не то от того, что ей просто было жарко. Однако Артуру казалось, что от распахнутого окна невыносимо тянуло холодом.

    Анна Розенберг стояла, то и дело почти наполовину высовываясь на улицу и бесстрашно перегибаясь через подоконник, чтобы отыскать взглядом край крыльца, где сидели двое мужчин, о чём-то тихо болтающих между собой. Шэн всё так же курил, и Анна прикинула, что это была уже пятая сигарета подряд. Генрих, с по-мальчишески растрепавшимися светлыми волосами с блестящей в них сединой подпёр подбородок кулаком, отсутствующим взглядом рассматривая цветущий, пропахший фиалками сад. Гнетущую тишину нарушал только стрекот сверчков да скрип матраса, возмущённо реагирующего на каждую попытку Державина усесться поудобнее.

— Спасибо, молодые люди, — наконец прервала затянувшееся молчание Анна, оперевшись о подоконник, нервно барабаня по нему пальцами с аккуратным алым маникюром.

— Пустяки, мадам Розенберг, — вздёрнул уголки губ кверху Олег, заметив, как Артур снимает с волос резинку, затягивая ею конец волос Маргариты. — Лучше скажите вот что... Вы скучаете по Камилле?

    Анна застыла с поднятыми пальцами, так и не успев опустить их на подоконник вновь, затем похлопала себя по карманам халата, будто надеясь обнаружить там пачку сигарет, грязно выругалась и нахмурила тёмные густые брови, отчего лоб её прорезала вертикальная морщина.

— А что-то дало Вам повод усомниться в моей скорби, Олег?

— Вы скрывали от Риты эпилепсию Камиллы, её дело закрыто как самоубийство, Вы недовольны тем, что Рита вновь начала интересоваться делом Камиллы. И после этого Вы спрашиваете, что дало повод усомниться в Вашей скорби? — вмешался Артур, и, придерживая голову Маргариты, помог подвинуть девушку на подушки, а Державину пересесть на стул. Сев на него верхом и положив руки на спинку, Олег принялся всматриваться в Анну, к которой неспешным кошачьим шагом подобрался Филипповский.

— Всё-то вы знаете, молодые люди... Валентайн, верно? — и, получив в ответ утвердительный кивок, Анна отвернулась, почти стыдливо, с деланным интересом изучая интерьер комнаты. — Эпилепсию мы скрывали ото всех. Из родственников о ней знали только Валентайн, который почти не расставался с Камиллой, да его отец. Будущая глава семьи не могла страдать подобным, это бы уничтожило её шансы на титул.

— Вы знали, что Ваша дочь подверглась насилию со стороны Чарльза Розенберга? — в лоб спросил Артур, и Анна подалась вперёд, схватив юношу за воротник рубашки, зашипев ему в лицо:

— Поверьте, господин Филипповский, в этом доме нет ничего, чего я бы не знала...

— Вы знали, что Вашу малолетнюю дочь насиловали, и ничего не сделали с этим? — почти прорычал Артур в лицо женщины, но та только прищурила злые блестящие глаза, такие же, как и глаза Маргариты, и совсем отличные от глаз Камиллы.

— В день шестнадцатилетия Камиллы я заметила, что моя девочка оставила на столе красную тетрадь, только и всего, — отпустив Филипповского, госпожа Розенберг легонько толкнула его в грудь, заставляя сделать шаг назад. — Артур, Олег, скажите, что бы Вы сделали на моём месте?

— Убил бы, — не раздумывая гаркнул Артур, а Олег, задумавшись всего на секунду, молча кивнул следом. — Господин Розенберг тоже знает?

— Господина Розенберга это убило бы на месте. Он любит и Маргариту, бесспорно, но с Камиллой у Генриха всегда была особая связь. Его первенец, его наследница, его женская копия по характеру и интересам. Даже когда мы были в ссорах, мы старались не впутывать в это девочек, но Камилла... Всегда вставала на сторону Генриха. Вот она, порода. Типичная Розенберг. Даже Маргарите отец ближе, хотя большую часть детства с ней была именно я. Я же по итогу и чужая, — поняв, что сказала слишком много лишнего, Анна умолкла, переводя дух, а затем бросила тоскливый взгляд на Маргариту. — Артур, сколько стоит жизнь человека в Вашей сфере деятельности?

— Это так важно?

— Во врачебной — совсем немного, если найти нужного исполнителя, — госпожа Розенберг поймала пальцами прядь длинных волос, принявшись наматывать её, в очередной раз выглянув в окно, словно желая убедиться, что никто не подслушивает их. Понизив голос, Анна продолжила: — Мне понадобилось четыре месяца и сблизиться с его лечащим врачом. У Чарльза, как и у Генриха, были проблемы с сердцем. Не такие серьёзные... До того дня, пока я не узнала о том, что происходило с Миллой. Подавать на завтрак младшему господину Розенбергу кофе с галоперидолом было чудесной идеей. Мне даже не пришлось волноваться за то, что он перепутает чашки — он единственный в семье пил чай и кофе с сахаром.

— Это посоветовал Вам врач? — подал голос Олег, с интересом слушая, но с каждым словом светлое лицо его темнело, а блестящие глаза под стёклами очков тускнели, будто Державин пытался понять, как его коллега согласился на эту авантюру.

— Частично. Попросила у врача Камиллы рецепт на покупку галоперидола, расплачивалась только наличными. В это же время я нашла другого кардиолога для Генриха. Прекрасного мужчину, чью дочь когда-то давно изнасиловали. Несчастная девочка покончила с собой, и он был совершенно один. Поверьте, он даже отказывался брать деньги! А спустя несколько недель у Чарльза начались проблемы с сердцем, и Генрих, разумеется, посоветовал ему своего врача. Джеймс Браун уже как пять лет скончался, поэтому его секрет можно наконец-то озвучить.

— Как Вы убили Чарльза Розенберга? — без обиняков выпалил Артур, и Анна протянула к нему руку, убирая с лица юноши упавшие смольные пряди.

— Чарльз Розенберг умирал медленно. Доктор Браун выписывал такую комбинацию лекарств, что он действительно думал, что ему становится лучше. А ещё доктор Браун выписал ему капельницы. В центральную вену. Пришлось даже начать профилактическое лечение и Генриху по такой же методике. Только безопасной и действительно необходимой. А Чарльз разыгрывал любящего брата, поддерживающего Генриха во всём. Это же я в те времена была в семье Розенбергов опять врагом народа. Оставалось только не совсем соблюдать правила инфузионной терапии с Чарльзом и ждать. Но в правильности никто не сомневался: капельницы ставил на дому лично доктор Браун.

— Госпожа Розенберг, Вы были готовы рисковать мужем?

— И этого мой муж никогда не узнает, если вам обоим дорога Маргарита и Вы, Артур, желаете счастья с ней.

— Вы не сможете помешать нам в любом случае.

— Да, но Генрих на своём веку не переживёт таких потрясений. Позвольте ему провести последние годы в спокойствии и радости, видя влюблённую и счастливую дочь. В конце концов, Артур, Олег, я могу испортить вам жизнь не хуже Шэна Лао, — и женщина, качнув головой, заставив вьющиеся тёмные волосы задорно запрыгать по плечам, почти умилительно улыбнулась.

— Что было дальше? — с опаской осадил Анну Олег, и та продолжила, позволив себе расслабиться: Державин нравился ей куда больше Филипповского.

— Признаться честно, мы ставили даже на то, что смерть будет быстрой. Знаете, воздушная эмболия и всё такое. Но... Перманентное введение небольшого количества воздуха каждый день должно было дать свои результаты, как и подобранные правильно по диагнозу в карте пациента, но не по факту, лекарства. Мы буквально травили его. По итогу Чарльза хватило на без малого четыре месяца лечения. Инфаркт. Дело было за малым: не допустить утечки информации журналистам, настоять на отказе от вскрытия и убедить в этом Генриха, как ближайшего родственника. Даже по истории лечения всё выглядело как естественная, пусть и довольно быстрая, смерть. Но мне было плевать, даже если я попадусь. Самой большой наградой для меня было видеть, что на его похоронах Камилла улыбалась, а в ночь после похорон хохотала от счастья в своей комнате.

    Тишина вновь распылилась по комнате, затрудняя дыхание, как пары ртути, заставляя хотеть выйти прочь либо подойти к окну, чтобы жадно вдохнуть прохладный воздух, когда-то ставший убийцей одного из носивших фамилию Розенберг чудовищ.

— Но что насчёт закрытого дела Камиллы и почему Вы против того, чтобы всё тайное стало явным? — Олег стянул с носа очки, пытаясь понять, каким образом он оказался втянут в дела этой сумасшедшей семейки. Чарльз Розенберг, погрязший в похоти по отношению к собственной племяннице, Камилла Розенберг, загадочно пропавшая и оказавшаяся живой, коротая свои дни с китайским мафиози, Анна Розенберг, продумавшая убийство младшего брата мужа ради дочери, несведущий Генрих Розенберг и, наконец, Маргарита Розенберг собственной персоной, вобравшая в себя чуть ли не все смертные грехи, пережившая всех, кого любила, оставшаяся в одиночестве и так и не сумевшая не прятать проблески света в своей погибающей душе. Сходившая с ума и одинокая, всеми брошенная Рита Розенберг, пытавшаяся обрести потерянное снова.

— Вы не представляете, чего стоило смириться с её смертью, — улыбка пропала с лица Анны, и вместе с ней ускользнуло очарование моложавой женщины, сменившееся смертельной усталостью вымученного человека, которого до сих пор терзали кошмары прошлого.

— Но если бы она оказалась жива?! — почти вскричал Артур, и Олег осадил его, приложив палец к губам и зашипев, указав кивком головы на спящую на кровати Риту.

— Артур... Я знаю, что моя дочь пережила ад, что она так и не смогла прожить жизнь, о которой мечтала, знаю, что она погибла страшной и жестокой смертью. И с Вашей стороны подобные заявления выглядят как издевательство. Хватит танцевать на костях моей дочери и осквернять её память. И это касается не только Вас и журналистов, но и самой Риты, — голос госпожи Розенберг сорвался, и в уголках малахитовых глаз с болезненными, покрытыми сеткой алых сосудов белками, скопились злые слёзы. Артур смотрел в эти наполненные ненавистью и вместе с тем глубочайшей скорбью глаза, и видел в них Маргариту и Камиллу одновременно. Затравленную, загнанную в угол, потерянную и не знавшую, где искать спасения.

— Госпожа Розенберг, но неужели Вы не хотите, чтобы её убийца поплатился за всё?.. — решил воспользоваться последним рычагом давления Филипповский, и с почти садистским удовольствием отметил, что это сработало: Анна заколебалась, отведя взгляд, а по бледной щеке её потекла первая блестящая слеза, оставившая за собой мокрую дорожку. Затем ещё одна и ещё. Слёзы потекли градом, стекая по скулам к подбородку, срываясь вниз и оставляя пятна на шёлковом халате. Сделав несколько прерывистых вдохов, Анна потёрла глаза внутренней стороной ладони, жмурясь и стараясь остановить непрекращающиеся, предательские слёзы.

— Артур, если бы это было возможно... Прекратите. Не заставляйте меня становиться на колени перед Вами. Мне жаль, что Вас судьба тоже не баловала, но я не думала, что в чём-то Вы окажетесь даже хуже собственного отца. Но, раз моя дочь выбрала убийцу...

— А если бы убийцу выбрала Камилла, Вы бы простили ей это? — не отставал распалившийся Артур, наступая на Анну, замерев только тогда, когда женщина вжалась в стену, снизу вверх глядя на нависшего над ней Филипповского.

— Камилла никогда бы не выбрала убийцу, Артур. Она была ангелом и не выжила бы рядом с таким человеком, — и с этими словами Анна нырнула под рукой юноши, неспешно направляясь к двери, но остановилась, обернувшись в сторону кровати. — Маргарита, спишь?

— Мам, — только и отозвалась Рита, не отрывая головы от подушки и продолжая лежать с закрытыми глазами.

— Что?

— Иди к чёрту.

— Как раз к нему и собираюсь, прогоню спать его и твоего отца, — только и буркнула Анна, и на лице её проявилось привычное сдержанно-насмешливое выражение. — Доброй ночи, молодые люди. Олег, комната для Вас готова, необязательно делить постель с этими двумя, — и, полюбовавшись стремительно краснеющим лицом Державина, Анна Розенберг скрылась в коридоре.

    Артур, даже не взглянув на дверь, кинулся к Маргарите, желая было помочь ей подняться, но Рита отрицательно помотала головой, отвернувшись от него и Олега.

— Рита?.. — позвал возлюбленную Филипповский, на что та презрительно скривилась, злобно процедив сквозь зубы:

— И ты иди к чёрту. Все идите к чёрту.

«Одна Камилла бы поняла меня», — добавила про себя Рита, поудобнее устраиваясь на постели и обнимая подушку.

    Хотелось к ней. До дрожи. До боли.

***

    К Камилле ужасно хотелось. До дрожи. До боли. Вэнь осознал это спустя, возможно, пару дней, а, может, и с момента, когда он услышал это нежное, похожее на мурлыканье «Пойду с тобой». И пошла, даже не думая расставаться с ним.

— Куда ты меня ведёшь? — Камилла оглядывалась, с опаской посматривая на грязные полуразрушенные ступени пожарной лестницы какого-то многоэтажного дома. Одета девушка была в очередной подарок возлюбленного — тёплое белое пальто, делавшее Камиллу похожей на ледяную фигуру, созданную искусным мастером на Харбинском фестивале. Вэнь старался баловать Камиллу подарками, пусть и получалось не всегда — за четыре месяца совместной жизни финансовое положение стремительно улучшалось, однако большая часть средств уходила на обустройство выкупленного ими подвального помещения в одном из многочисленных домов Шанхая. Место, которое они впервые за долгое время могли назвать своим домом. То ли от появления первых нормальных удобств, то ли от того, что сами они, бывшая проститутка и член триады, смогли стать домом друг для друга.

— Всё увидишь. Я знаю, что тебе не хотелось бы находиться в толпе людей, — заметив озабоченный взгляд Камиллы, идущей следом за ним на каблуках, Вэнь подхватил её на руки. В Камилле, маленькой и худенькой, почти не ощущалось веса, и сама она была такой хрупкой, что каждый раз, обнимая её, Вэнь боялся сломать ей что-то, а потому каждое действие, каждое движение рядом с ней приходилось контролировать, каждое касание соизмерять по силе. Вэнь страшно боялся причинить ей боль даже невзначай, стать одним из тех, кто постоянно делал ей больно, игнорируя крики и мольбы.

«За почти два с половиной года меня изнасиловало больше тысячи мужчин. Тебе всё ещё не мерзко от меня?»

«Нет, не мерзко. Не было у тебя никого, кроме меня, и не будет».

    Порой Вэнь думал, что в таких фразах она может услышать угрозу. И угроза действительно была, но не для девушки с большими нефритовыми глазами, а для каждого, кто причинил ей боль. Для каждого, кто посмеет не так взглянуть на неё, сказать что-то не то или, упаси Бог, прикоснуться к ней.

    Впервые показав Камиллу товарищам, Вэнь предупредил, что отныне он — единственный мужчина, кому дозволено трогать её. И Камилла не протестовала. Не протестовал и никто из его окружения — связываться с крупным, агрессивным убийцей, больше напоминавшим скалившего зубы хищника, не хотелось. Особенно учитывая то, что каждый из членов триады знал, что ярость, а теперь и ревность могут заставить Вэня ослепнуть и превратиться в рвущего всё вокруг зверя. Чжоу Вэнь, будущий Чжоу сяньшэн, был достаточно силён для того, чтобы разбить череп врага о стену, оставив на ней кусочки тёмного мозга, всего за один удар. Спустя годы, уже заняв место главы триады, Вэня забавляли моменты, когда водители с опаской спрашивали у него, могут ли они подать руку драгоценной Шан нюйши, и Вэнь, едва сдерживая хохот, старался сохранять хмурое лицо и отвечать, что, когда госпожа Шан приедет, он лично спустится к ней и поможет выйти из машины. Их одержимость друг другом была полушутливой, и вместе с тем — пугающей.

    Порой Камилла заставляла ревновать его специально. Надевала подчёркивающие фигуру платья или позволяла себе глубокое декольте в нарядах, зная, что несомненно привлечёт этим внимание. А Вэнь недобро зыркал по сторонам, стараясь сосредоточиться только на цокоте каблуков идущей рядом возлюбленной, но всё же невольно вслушивался в шепотки вокруг. Помнится даже, паре молодых людей, отпустивших сальные шутки про Шан нюйши и её личную жизнь с господином Чжоу, крепко досталось от Вэня. Один обошёлся переломом ключицы, а другого Вэнь схватил за руку, вывернув её с такой силой, что неудачно пошутившему бедняге пришлось заменять локтевой сустав, за что он слёзно благодарил убедившую Вэня сжалиться Камиллу.

    И вместе с тем Камилла всегда была внимательнее, осмотрительнее и чувствительнее к чужим взглядам, нежели Вэнь, как бы он ни был проницателен. А потому, если Камилла замечала пристальное внимание к своей персоне от деловых партнёров господина Чжоу, то предпочитала, подойдя к сидящему Вэню со спины и поцеловав его в висок, прошептать что-то вроде «Ты сам знаешь, что и когда говорить, у меня нет настроения» и уйти проводить время с помощницами, коих у Камиллы было множество, либо вовсе уехать домой.

    Вэнь Чжоу, хитрый, расчётливый и умный мужчина был блестящим проектом Камиллы Розенберг, взращённым ею и ею же уничтоженным.

    Но пока всё было впереди, а Вэнь неспешно поднимался с самой странной женщиной в его жизни на крышу одного из зданий. Наконец-то добравшись, Вэнь поставил Камиллу на ноги и расстегнул куртку, принявшись доставать что-то из внутреннего кармана. Камилла, желая было спросить, что он собирается сделать, раскрыла рот, да так и замерла, с восторгом наблюдая за открывшимся видом — весь город, и без того яркий и шумный, утопал в свете разноцветных фонарей. Казалось, Шанхай не спал никогда — не было и минуты, когда на улицах бы не бурлила жизнь. Особенно в период Юань Сяо Цзе, Праздника Фонарей, о котором до недавнего времени Камилла знала только по видео из интернета да по рассказам других — за всё время нахождения в Китае у неё не было и шанса выбраться и посмотреть на описываемую красоту вживую.

— С высоты это выглядит ещё прекраснее... — сделав шаг ближе к краю, Камилла продолжала любоваться великолепием и праздником света и надежды. Новой жизни. И пока Камилла восхищалась сияющим Шанхаем, Вэнь восхищался ею, зная, что на лице её блуждает кроткая, почти детская полуулыбка. И сама она была такой невинной, что трогать её грязными, изувеченными и покрытыми чужой кровью руками было страшно.

    И всё же Вэнь позволил себе подойти к ней со спины, поднимая левую руку возлюбленной, чуть дрожащую (Вэнь заметил, что у Камиллы всегда, независимо от приступов, дрожали руки) и, держа её в своей руке, поставил на неё красный бумажный фонарь с уже закреплённой горелкой.

— Будешь держать или подожжёшь? — шепнул Камилле Вэнь, оставив горячий сухой поцелуй чуть выше уха девушки, ткнувшись носом в мягкие золотые кудри, пахнущие чем-то цветочным и сладковатым — Вэнь никогда не мог понять, чем именно пахнет его возлюбленная, будто она вобрала в себя все самые приятные ароматы в мире.

— Подожгу, — ответила завороженная Камилла, и Вэнь уже знал, что она выберет, а потому протягивал зажигалку в другой руке. Поддерживая фонарик, Вэнь терпеливо дождался, пока Камилла подожжёт горелку и уберёт зажигалку в карман куртки, вернув её на место. Вновь помогая Вэню держать фонарь, Камилла неуверенно протянула и правую руку, скрытую кружевной белой перчаткой — показывать собственное уродство Камилла не хотела даже при Вэне. Косметический протез просто создавал видимость наличия второй кисти, не двигался и не приносил большой пользы. Однако он был первым, на что поспешил заработать Вэнь, чтобы хоть немного улучшить существование его попавшей в царство мёртвых Персефоны.

    Оставив фонарь в руках Камиллы, Вэнь поддерживал её руки, будто безмолвным жестом намекая на то, что так будет всегда. Вэнь Чжоу не знал, получится ли у него, но страстно желал оставаться опорой Камиллы Розенберг, плечом, на котором она сможет рыдать, спиной, которая закроет её от пуль и просто мужчиной, которого она сможет полюбить. Уже смогла.

    Спустя чуть больше минуты фонарик начал проситься в небо, вздрагивая и норовя вот-вот оторваться от ладоней, и Камилла, ведомая руками Вэня, подтолкнула фонарь в небо.

— Надеюсь, ты не забыла загадать желание? — всё так же тихо, будто боясь разрушить трепетность и значимость момента, поинтересовался Вэнь, и Камилла тут же спохватилась:

— Я забыла, сейчас же можно?..

— Ещё не поздно, давай, — подбодрил её Вэнь, сам провожая взглядом неспешно поднимающийся в небо фонарь, напоминавший огненный всполох на ночном небе либо прорезанное чёрное полотно, сквозь которое просочилась капля света.

«Пусть она всегда будет рядом».

    Вэнь не мог не попросить об этом. Что угодно, пусть только она остаётся рядом. Пусть через несколько лет они поженятся, хоть обвенчаются, как хотела она, пусть у них появятся дети. Пусть она будет счастлива и всё так же будет его смыслом спустя десятилетия. Пусть только не оставляет его.

— Что ты загадала? — Вэнь обхватил руками талию возлюбленной, касаясь пальцами, тепло которых чувствовалось даже сквозь одежду (или это были лишь фантазии Камиллы?) нежных изгибов. Хотелось обнимать её вечно. Целовать, касаться каждого миллиметра тела, чувствовать её рядом всегда и всюду.

— А вдруг оно не сбудется, если расскажу, — Камилла обернулась к нему, и в кукольных глазах её разливалось столько нежности и благодарности, что, увидев её сейчас, ни один человек на свете не посмел бы назвать её бездушной и бессердечной. Душа у неё была по-особенному красива, а сердце до того мягкое, словно сотканное не из плоти и крови, а из шёлка и шёлковыми же нитями сшитое. Помолчав с минуту, Камилла, посмеиваясь, коснулась скулы Вэня, заставляя его наклониться, и тихо-тихо мурлыкнула на русском, прижимаясь к щеке парня и радуясь, что он не видит, как по лицу её, обжигая на холоде, бегут слёзы. — Я хочу быть с тобой, Вэнь Чжоу, — и, не дожидаясь ответа и радуясь тому, что они пока так и не начали учить другие языки, Камилла повисла на его шее, жадно целуя в губы, а затем и вовсе покрывая поцелуями всё лицо, продолжая плакать от счастья. Крепкие руки приподняли её, продолжая сжимать в объятиях с опаской и вместе с тем с благоговейным трепетом, как и всегда, будто касаясь не просто тела, а самой души. Вэню всегда казалось, что душа Камиллы напоминала чистейший хрусталь, и больше всего он боялся услышать звон этого разбитого хрусталя. Вэнь собирал бы осколки, клеил их заново снова и снова, столько, сколько это будет необходимо. Душу Камиллы разбивали тысячи раз, неужели ему не хватит сил, чтобы тысячи раз соединять её в целое, лечить кровоточащие раны так же, как она лечила его, возвращавшегося в синяках и порезах?

    В конце концов, у них впереди целая вечность.