XIX. Увидеть море

— Господин Розенберг, скажите, почему Вы не обратились ко мне напрямую? Мы могли связываться и без посредников, — Казимир Захарович, тяжело переставляя ноги, следовал за Валентайном по коридорам Генеральной прокуратуры к кабинету атторнея. Косясь на своего пожилого спутника, Валентайн замедлил шаг, чтобы не доставлять доктору Раевскому проблем.

Валентайн уже был в курсе того, что выкинула его нерадивая сестрица пару дней назад — не пришлось даже напрягать бесчисленных знакомых: Артур Филипповский заявился к нему лично с видом побитой собаки, не знающей, чем угодить рассвирепевшему хозяину.

Стоило признать, что отношения между Генеральным Атторнеем и «Совестью британской журналистики» стали значительно теплее с появлением в жизни Риты Олега и Артура. Валентайн знал больше, нежели положено обычному юристу королевской семьи: в руках спесивого карьериста к тридцати пяти годам сосредоточилось слишком много власти. Вэнь, пренебрежительно отзывавшийся о характере молодого господина Розенберга, был прав: тот умел выкручиваться, юлить, искать подход к разным людям и при этом оставаться невыносимо честным с самим собой. Чего только стоила дружба с премьер-министром, уверенным в том, что у Валентайна даже в мыслях нет идеи о том, чтобы занять его место! Безусловно, Валентайн не будет намеренно портить репутацию и карьеру своего товарища. Он просто сделает так, чтобы люди сами захотели видеть его во главе консерваторов, а народ полюбил обаятельного и благочестивого политика. Валентайну останется лишь разыгрывать удивление, благодарить всех, кто его поддерживал и клятвенно обещать служить на благо Великобритании. Или почти на благо Великобритании.

В конце концов, семья превыше всего.

— Я бы с удовольствием, доктор Раевский, но сами понимаете — работа! — Валентайн продолжал болтать с Раевским на русском, делая вид, что не специально перекидывал все обязанности по переговорам на помощников. Раевский был человеком на редкость понятливым. И когда у его порога возникли сотрудники службы безопасности, он тоже всё понял.

Уговаривать Казимира Захаровича долго не пришлось — в письме, переданном от Валентайна, Генеральный прокурор подчеркнул, что благодарность будет щедрой, а шанс поработать над таким делом и вовсе выпадает раз в жизни.

— Понимаю, господин Розенберг, — закивал Казимир Захарович, но тут же поспешил вернуть разговор в рабочее русло: — Скажите, с кем мне придётся работать?

— О, это мои тайные агенты. Они и будут нашей наживкой для террористов. Впрочем, Вы сейчас сами познакомитесь с ними, прошу, — Валентайн ухмыльнулся, показав ряд ровных белых зубов, открывая перед Раевским дверь кабинета.

В кабинете Генерального Атторнея Англии и Уэльса сидели Маргарита Розенберг, Вэнь Чжоу, Артур Филипповский и Олег Державин. Артур о чём-то тихо перешёптывался у приоткрытого окна с курящим Вэнем, Олег листал один из бесчисленных томов английских классиков, а Маргарита вальяжно развалилась прямо в кресле самого достопочтенного Валентайна Розенберга, лениво прикрыв глаза и едва не засыпая. Однако, стоило ей услышать скрип дверных петель и увидеть в проёме Валентайна и доктора Раевского, Рита приободрилась, приветственно разведя руки в стороны, будто приглашая нерадивого братца в объятия, но не сдвинувшись с места.

— Я бы хотел познакомить Вас всех раньше, но с Маргаритой Вы уже знакомы, — Валентайн закрыл за собой дверь, направившись к креслу, намереваясь согнать с него потерявшую страх кузину.

— Приятно познакомиться, доктор Раевский, наслышан о Вас, — господин Чжоу расплылся в широкой улыбке, щурясь в лучах рассветного солнца. На глаза его попадал свет, и в них, посветлевших, вновь заплясали искорки безумия. Бросив недокуренную сигарету в пепельницу и закрыв окно, будто кто-то собирался подслушать их с улицы, Вэнь подошёл к мужчине, протягивая большую, широкую ладонь для рукопожатия: — Боюсь, в ближайшее время нам предстоит работать вместе.

— Рад знакомству со всеми, с кем не удалось познакомиться на семинаре, — заприметив Олега и Артура, Раевский пожал руку Вэню, здороваясь и с подошедшими к нему парнями. Настала очередь Маргариты. Та продолжала сидеть в кресле Валентайна до тех пор, пока сам достопочтенный Генеральный прокурор не поднял её на руки, пересадив на край стола, после брезгливо отряхнув пиджак и манжеты в надежде, что это поможет избавиться от прилипшего к одежде аромата вишни и миндаля.

— Присаживайтесь все, разговор предстоит долгий... — Валентайн открыл ящик стола, желая достать очки, да так и остался с протянутой к ящику рукой, увидев, как в кресло по другую сторону стола опустился Вэнь с тем же бесноватым выражением горбоносого и худого, но всё ещё мужественного, императорски красивого лица. Рита продолжила вальяжно сидеть на краю стола, Артур зашёл за спину Валентайна, облокотившись о подоконник. Олег среагировал моментально, придвинув ближе софу, стоявшую у стены, и та проскрежетала ножками по паркету, заставив собравшихся (всех, кроме Вэня) покрыться мурашками, словно в преддверии неприятного и пугающего разговора. Благодарно кивнув Державину, Раевский сел на софу, только теперь открывая папку с документами, которую всё время держал под мышкой. Олег заколебался, но сесть не решился тоже, облокотившись о набитый книгами шкаф.

— Думаю, начать стоит со связи всех ваших товарищей с Латифом Аль-Гуламом. Вернее, всё началось с Казима, — начал на русском Казимир Захарович, и родная речь будто бы заставила расслабиться всех, кроме Вэня (впрочем, тот и так сидел с крайне довольным видом, будто ожидал не серьёзный разговор, а выступление любимых комиков), и даже Валентайн Розенберг, отчаянно стремящийся казаться чистокровным англичанином, откинулся на спинку кресла, опустив напряжённые плечи. Раевский невольно сравнил Валентайна, выглядевшего так, будто сквозь жилистое тело его были натянуты нити, не давая Генеральному Атторнею и шанса на отдых, и Маргариту. Девушка же всем своим видом выражала удовольствие от происходящего, почти по-детски болтая ногами в воздухе, и движения её оставались резкими и почти грубыми, под стать самой Рите. Статичный, холодный, мраморный Валентайн выступал полной противоположностью кузины, горячей и находящейся в движении вечном, но искусственном, шарнирном, как дорогостоящая красивая кукла.

Доктор Раевский считал Камиллу находящейся меж этих двух полюсов. Не было в ней ни статики, ни динамики, ни холода, ни огня. Или было всё и сразу, смешавшееся настолько, что невозможно было выделить хоть что-то из них. Только сверху всё было накрыто шёлковым саваном беспросветной тоски.

— Как известно нам всем, господин Чжоу спонсировал серию терактов, а госпожа Розенберг вела переговоры, — Раевский пожевал губу, подбирая нужные слова, — поэтому я изучил другие примеры коммуникации с «Солдатами Аллаха», чтобы найти закономерность. С Маргаритой это оказалось проще — никакие другие девушки не общались с ними, однако, если исходить из их высказываний, лозунгов и поступков — они действительно женоненавистники и считают их грязными и порочащими честь своей нации. Европеек за людей не считают и вовсе.

— Грязные там только они, как и порочащие свою религию, — вырвалось у Артура, и клокочущую вместе со звуками в горле, похожими на сдерживаемый кашель, ярость, с удовлетворением подметил Вэнь. Его воспитанник как всегда придерживался одному ему понятных принципов.

— Не спорю, господин Филипповский, — поддержал Артура Казимир Захарович, — но смею предположить, что Казим... Испытывал к Маргарите... Тёплые чувства, если так можно выразиться...

— Не говорите такой мерзости, Раевский, — скривилась Рита, ощущая, как от слов психолога начало мутить. — Террорист, убийца и моральный урод испытывал ко мне симпатию?

— Или испытывает, — пробормотал себе под нос Валентайн, заставив сестру встрепенуться:

— Что?!

— Что? — сухо ответил Валентайн, зыркнув сначала на кузину, а потом и на Вэня. Тот либо не заметил его взгляд, либо сделал вид, что ему плевать.

— Это не совсем то, о чём Вы подумали! Казим основатель организации, к тому же, он получал образование в Европе. В своём роде он тоже был психологом. Вы не заметили, что он существенно отличается от других террористов, Маргарита? — Раевский всем телом повернулся к Рите, намекая, что теперь разговор должны продолжать только они.

Рита зависла, хмурясь и вспоминая все детали того дня. А затем кивнула, подтверждая слова Казимира Захаровича.

— Все подобные ему прежде всего заинтересованы в деньгах, — тут же парировал Валентайн, и Маргарита кинула на него злобный взгляд, надеясь, что сейчас-то говорливый братец прикусит язык. Но Валентайну хватило и многозначительной полуулыбки Раевского, всем своим видом просящего должного внимания.

— Это верно, господин Розенберг. И многие подобные ему представляют себя посланниками Божьими или и вовсе Его воплощением, — Раевский на секунду запнулся, услышав, как скрипнул подоконник, в который Филипповский вцепился обеими руками. Артур стушевался, убрав руки и сложив их на груди, и психолог продолжил: — Но я твёрдо уверен в том, что в планах Казима не было таких радикальных действий, тем более желания нанести вред Маргарите. Как минимум он уважал её. Как и все собравшиеся здесь.

— Благодарю, мне очень важно знать, что кучка сумасшедших неудачников уважает меня, — вырвался очередной язвительный комментарий у Риты, и Вэнь громогласно хохотнул, единственный в кабинете оценивший шутку.

Раевский вопросительно вскинул бровь, покосившись на господина Чжоу.

— Что, никто не признает то, что Рита сказала правду? Мы ведь действительно просто кучка неудачников, — Вэнь закатил глаза, недовольный тем, что эксцентричное чувство юмора Маргариты одобряет только он.

— Речь сейчас не о том, кто из нас баловень судьбы, — мягко осадил господина Чжоу Раевский. Тот успел побывать на сеансе с ним всего один раз, но Казимиру Захаровичу хватило и этого. Господин Чжоу не справится самостоятельно. Не помогут ему простые разговоры, а друзьями должны стать не опиаты и деньги, а феназепам да врачи в психиатрической клинике.

«Вам бы отдохнуть, господин Чжоу. Съездите на отдых в Швейцарию. У меня прекрасная клиника, вид на горы, тишина и спокойствие. Вы ведь хотите этого», — в завершение сеанса сказал Вэню Раевский, но мужчина на слова доктора только едва качнул головой, позволив распущенным угольным волосам, седые нити в которых заблестели ещё ярче, рассыпаться по плечам, заодно скрывая и измождённое, перекошенное от тупой боли лицо.

Господин Чжоу уже давно похоронил себя.

— С Казимом вести дела было проще. Латиф... Его портрет совершенно иной. Из предположений — месть господину Чжоу за прекращение спонсирования и... Могу предположить, демонстрация лояльности к непокрытой женщине, принятие денег из её рук пошатнуло статус Казима. И Латиф хочет это исправить. Я склоняюсь к первой версии.

— Вы точно уверены во всём? Нападение в Калининграде, отрезанная рука, теракт, проникновение в дом Риты, слова террориста о том, что она и Вэнь поплатятся? — не выдержал за долгое время молчания Олег, поправив очки. Стёкла грозно сверкнули в свете заходящего солнца, на долю секунды скрыв добрые глаза с белёсыми ресницами. — Мы можем связать это воедино, Казимир Захарович?

— С этим обращайтесь к господину Розенбергу, Олег Викторович, — губы Раевского дрогнули в улыбке, и старик в очередной раз с любопытством оглядел этого лучившегося добротой и обаянием мужчину, подмечая, насколько схожи черты лица его с чертами его отца.

— Обращусь я, — тут же ободрилась Рита, забарабанив пальцами по краю стола: — Валентин, господин Чжоу, что насчёт моих подарков?

— То, что тебе кто-то подложил человеческую руку, благо, что не свинью, — не упустил возможности скаламбурить Валентайн, — и так было открытием для меня. Почерк не похож на террористов.

— А я склоняюсь к тому, что всё связано. Послание — след скорее всего от кого-то из родственников погибших заложников. Почему именно рука — единственная загадка, но... Возможно, намёк на то, что Казим пожимал ей руку, — и Вэнь принялся шарить по карманам в поисках сигарет и зажигалки.

— Вы уверены в этом? — скептично фыркнул Валентайн.

— Просто предполагаю.

— Напрашивается вопрос, представляли и представляете ли Вы из себя хоть что-то без неё... — только и процедил на французском Валентайн, но увидел, как дрогнула сигарета, зажатая меж пальцев господина Чжоу, и едва не упала ему под ноги. Валентайн так никогда и не узнал, понимал ли Вэнь Чжоу французский, но слова его этот напоминавший хищного зверя мужчина с безумными светлыми глазами прекрасно понял. Впрочем, уже через секунду Вэнь закурил, с наслаждением выдохнув дым прямо в лицо сидящего напротив Генерального Атторнея.

— Не стоит злословить на господина Чжоу, господин Розенберг, — вмешался Раевский, подняв руки в примиряющем жесте. — Его версия звучит... Более чем логично, учитывая, как хорошо он ознакомлен с этой сферой.

— Что с личностями погибших? — перебила Раевского Рита, задержав тяжёлый усталый взгляд сначала на брате, а затем и на Вэне.

— В основном местные жители, многие родственники либо в Сирии, либо тоже погибли, — Генеральный прокурор дёрнулся, будто в судороге, словно вопрос Риты был для него чем-то неприятным или даже опасным, вызывающим защитную реакцию организма. Валентайн, уперевшись локтями в стол и наплевав на правила приличия, поднял перед собой сцепленные в замок руки, покрытые красными пятнами экземы. На костяшках и вовсе кожа была расчесана до крови и страшных язв. Рита помнила, что руки Валентайна выглядели особенно жутко в периоды, когда тревожные мысли не покидали его голову ни на секунду. Несколько лет с момента пропажи Камиллы Валентайн почти не снимал с рук перчатки (юной Рите казалось даже, что он сросся с ними, и перчатки стали неотъемлемой частью её кузена), но затем перчатки мелькали на нём всё реже, пока не исчезли совсем, демонстрируя покрытые рубцами кисти рук. С недавних пор перчатки начали появляться на нём всё чаще и чаще вновь.

Наедине с доверенными лицами, коими являлись и собравшиеся в его кабинете, Валентайн позволял себе не стыдиться зудящих и ноющих от боли пятен на бледных руках с длинными узловатыми пальцами. Надевать и снимать перчатки, трогая открытые раны, было настоящей пыткой, и, если выпадала возможность не делать этого, Валентайн с удовольствием ей пользовался.

— Личности некоторых не установлены до сих пор, достопочтенный Розенберг, — поправил его Вэнь, с интересом принявшись изучать руки Валентайна взглядом, но от злорадных комментариев воздержался. Кто, как не Вэнь, мог понимать стремление причинять себе боль, лишь бы заглушить разъедающую изнутри тоску? Память и уныние были самыми извращёнными палачами, и боль от тоски была одной из их любимых пыток. Будто бы по венам пустили не лекарство и даже не морфий (как же желал в тот момент Вэнь хоть капли морфина, чтобы получить манящую пустоту в голове, чувство лёгкости и блаженства, которые он испытывал только рядом с Камиллой!), а кислоту, с каждой новой каплей заставлявшую корчиться в предсмертной агонии.

— Мы это исправим. Если нет — не думаю, что это были они. Банальное запугивание, возможно, даже кем-то из коллег Маргариты. Хотя ни в одном морге Лондона трупы не пропадали... — господин Розенберг снова потянулся ногтями к зудящим пятнам, поймав себя на том, что даже наружные камеры не смогли помочь — именно в тот день происходило обновление городской системы безопасности, на котором настоял сам Валентайн! Генеральный прокурор не мог прекратить винить себя — он просчитался так, как не мог даже подумать!

В конце концов, он ведь предупреждал его и советовал быть начеку...

— Здравствуй, бра... сестрица Маргарита, привет, — дверь распахнулась, и на пороге возник тот, кого Рита предпочла бы не знать, как и большую часть родственников, и чьи амбиции так ценил Валентайн.

Казалось бы, этот высокий поджарый мужчина не мог не понравиться: одетый в чёрный костюм-двойку с пиджаком нараспашку, из-под которого выглядывала белая рубашка в тонкую чёрную полоску, с точёными чертами лица и резко выделяющимися скулами, темноволосый Оливер Флемминг смотрел на собравшихся искристыми карими глазами, а широкая улыбка, обнажающая зубы, будто приклеилась к его лицу — Оливера не могли смутить ни десятки, ни тысячи устремлённых на него глаз.

— Братец Оливер, вот так встреча... — Маргарита ответила на русском и не сдвинулась с места, но господин Флемминг быстро захлопнул за собой дверь, без стеснения протягивая руки и здороваясь с каждым с той же широкой улыбкой. Только Валентайна Оливер ободряюще похлопал по предплечью, потянулся было обнять Маргариту — и встретил препятствие в виде уткнувшейся прямо в лицо ладони.

— Узнаю милую кузину, годы идут, а Рита не меняется... Хотя всё больше становится похожей на Камиллу, — уже тише добавил Оливер, неодобрительно покачав головой, словно сетуя на то, что в живой Маргарите так много сходств с мёртвой Камиллой.

— Нам пора идти, Валентайн, встретимся позже, — проигнорировав высказывание нерадивого кузена, Рита спрыгнула со стола, зацокав каблуками в сторону выхода. — Доктор Раевский, господин Чжоу, вы с нами?

Раевский вежливо отказался, продолжив о чём-то шёпотом говорить с Валентайном, а вот Вэнь только кивнул, доставая очередную сигарету, зажав ту в зубах и нещадно щёлкая зажигалкой, пытаясь получить от той хотя бы всполох пламени. Да так и замер с сигаретой во рту, когда Оливер любезно поднёс к концу сигареты зажигалку, а потом закурил и сам, выудив из внутреннего кармана пиджака портсигар.

— Хорошего дня, господин Чжоу, — Оливер говорил с той же голливудской улыбкой, но в случайно оброненной фразе Вэнь услышал больше угрозы, чем во всех словах Валентайна. Впрочем, единственный наследник семьи Флемминг тут же принялся прощаться и со всеми остальными, кроме Валентайна и Раевского.

— Зачем ты его позвал? — зашипела на Валентайна Рита, но тот только отмахнулся:

— Кто, как не Оливер, может помочь в таком деле?

— Раевского мало?

— Психиатрия и Оливер несколько разные сферы. Но нужно нам всё.

— Катись в ад с такими помощниками, Валентин Розенберг.

— В аду я уже много лет, как и ты. Да и дьявола, кажется, мы знаем в лицо.

Рита застыла, глядя на поднявшегося из-за стола брата снизу вверх, не скрывая возмущения и неприязни: щёки девушки поалели от злости, а на лбу проступила вена. Валентайн оставался невозмутимым, только кивнув на прощание и отойдя к Оливеру, показывая, что разговор окончен.

Первыми ушли Маргарита с компанией, минут через десять, обсудив детали дела, скрылся за тяжёлой дубовой дверью и Казимир Захарович. Валентайн остался наедине с Оливером, с наслаждением выпускающим клубы дыма в воздух. Комната заполнилась запахом его терпкого цитрусового парфюма и сигарет, и Валентайн отошёл к окну, приоткрыв его и впуская внутрь прохладный воздух.

— Так это с ним была Камилла? Занятно, в жизни он выглядит ещё... Масштабнее, — господин Флемминг расхохотался, усевшись в кресло, где ещё недавно сидел Вэнь. — Жаль, что и он упустил её, мог бы вписаться в нашу семейку... Вы могли бы даже дружить. О, как счастлива была бы Рита!..

— Откуда столько внимания к Вэню Чжоу? — удар ладони по столу заставил Оливера подпрыгнуть на месте с удивлённым видом. Впрочем, третий по очереди наследник семьи Розенберг тут же блаженно откинулся на спинку кресла, изучая глазами потолок.

— Может, я боюсь, что откроется моя страшная тайна, кто знает? — без тени иронии буркнул Оливер, театрально распахнув глаза и заставив Валентайна поморщиться: старший из молодого поколения Розенбергов ненавидел мерзкие шутки кузена.

***

Валентайн ненавидел и себя. Каждый день, каждую секунду, каждое мгновение, проведённое без неё. И позволял этой ненависти прорываться наружу только тёмными лондонскими ночами.

Все дороги Валентайна вели в поместье семьи Розенберг. Все линии судьбы и жизни, коими были исчерчены упрятанные в перчатки руки, почти лишённые кожи, больше напоминавшие скопление вечно влажных и болезненных язв, разодранных Валентайном в очередном порыве самобичевания, указывали в сторону комнаты Камиллы Розенберг.

Время уже давно перевалило за полночь, в поместье стояла гробовая тишина, а Валентайн сидел, зарывшись лицом в ткань кружевного белого платья — того самого, в котором он видел её в ночь после её совершеннолетия. Оно всё ещё хранило запах её духов, как и все вещи в этой зелёной уютной комнатке, залитой лунным светом, холодным и белым, как и Камилла. И всё же этот холодный свет грел лучше ста тысяч солнц.

Стоя на коленях перед её постелью, прижимая к себе проклятое платье, Валентайн Розенберг молил небеса на всех языках, только лишь бы сейчас она вернулась. Лишь бы её похороны были фальшивыми, лишь бы она сейчас дышала и была рядом. Лишь бы!..

Она заслуживала счастья больше, чем все люди, кого когда-либо встречал Валентайн. Больше, чем кто-либо из их семьи. Она пережила столько ужасов, столько боли прятал её пронизанный мягкой печалью взгляд и нежная улыбка, какой одаривали великие художники Мадонну на своих картинах. Валентайн был готов собственноручно уничтожить каждую из этих картин — никто не имел права смотреть её глазами.

Или ему было стыдно знать, что он после всего сможет ещё где-то увидеть её взгляд?..

Валентайн поднял голову, щуря в темноте воспалённые, заплывшие слезами глаза. Прошла неделя с того момента, как пустой гроб был опущен в землю. Не по факту смерти самой Камиллы, но по факту её смерти в жизни близких. Она никогда не вернётся домой. Горькая правда выпустила пулю прямо в сердце, ещё бьющееся, но уже мёртвое.

Камилла никогда не вернётся, а Валентайн никогда не сможет чувствовать столько, сколько позволяла она. Его самый близкий друг, его родственная душа, его спасительница в мире лжи и ненависти. Такая же лживая и вместе с тем святая. Всепрощающая. Всепрощающая родителям, Риточке, Валентайну. Жестокая к самым родным и им же преданная до последнего вздоха.

Он искал её. Он и Генрих подняли на уши будто бы целый мир. И их усилия ни на дюйм не приблизили их к Камилле. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, ни один из скудоумных студентов Варшавского университета или друзей Камиллы понятия не имел, куда и с кем она отправилась! Переписки — самые простые, в звонках — ничего примечательного. Камилла жила жизнью обычной юной красавицы из очень обеспеченной семьи, каких Валентайн встречал на своём веку десятки. Блестяще училась, время от времени связывалась с модельными агентствами, планируя всё же начать карьеру, пока позволял возраст и не обременённость делами отцовского бизнеса.

Камилла не нашлась. У Валентайна остались только миллиарды несказанных слов, миллионы утаённых улыбок, сотни тысяч объятий, десятки тысяч ночных разговоров, тысячи нерасказанных шуток и сотни литров непролитых слёз. Вместе с детства и до глубокой старости, рука об руку. Единственные, кто помогал друг другу всегда, кто не предавал и обещал быть рядом даже тогда, когда весь мир ополчится против.

Если бы он воспринял всерьёз её предложения сбежать, спланировал и рискнул! Если бы...

Слишком поздно.

Валентайн отложил платье на кровать, потянулся к карману жилета, выуживая мундштук и пачку сигарет. Снял перчатки, открывая вид на изуродованные руки. Зачем-то закатал рукава рубашки, будто боясь, что они пропитаются дымом, и направился к окну, открывая его и выглядывая наружу едва ли не всем телом — не хотелось, чтобы запах сигарет затмил сладковато-цветочный аромат косметики и ванили.

— Ты же ещё год назад знал, что она не вернётся живой, — Оливер тихо прошёл в комнату, закрыв за собой дверь. Заметил лежащее на кровати платье, осторожно взял его и так же аккуратно, почти любовно повесил на вешалку, убирая обратно в шкаф.

Признаться честно, Оливер тоже никак не мог поверить в смерть кузины — слишком чётко ощущалось её присутствие. Даже в комнате её всё выглядело так, будто Камилла ненадолго вышла и совсем скоро вернётся, сядет у окна, включит торшер с белым кружевным абажуром и погрузится в чтение одного из любимых романов. И действительно — на подоконнике уже больше года лежало недочитанное «Прощай, оружие!» Хемингуэя. Валентайн же в деталях помнил, что после того, как Камилла уехала из дома в последний раз, она жаловалась, что забыла забрать книгу, но сказала, что обязательно дочитает её, как приедет вновь.

«Знаешь, думаю, где-то через пару недель я снова приеду. Мне осталось сдать последние три экзамена», — Валентайн был уверен, что в это время, общаясь с ним, Камилла лежала на кровати, болтая ногами в воздухе и накручивая на палец прядь длинных золотистых волос.

«Может, получится сдать экзамены раньше?»

«Может. Но я всё равно могу немного задержаться».

«Почему?»

«Хочу увидеть море».

Камилла Розенберг, если ты слышишь его сейчас, то знай, что Валентайн Розенберг мог показать тебе все моря этого мира! Но ты выбрала видеть море, которое льётся из глаз твоих близких.

— Я бы верил в то, что она жива, до тех пор, пока своими глазами не увидел бы её труп, — Валентайн едва не выронил мундштук, вовремя перехватив его другой рукой, — но я не уверен, что у меня остались силы верить в это и дальше.

— Ни у кого не остались, Валентайн. Пожелай ей Царствия Небесного и позволь спокойно лежать в земле. Отпустить будет лучшим решением, если ты не хочешь лечь в соседнюю могилу. Мы не выдержим потери второго Розенберга за столь малый срок, — Оливер был либо талантливым актёром, либо бесчувственным уродом, раз смел говорить Валентайну такое.

— Как ты... — Валентайн сжал тлеющую сигарету в ладони, готовый взвыть от ожога, но резко обернулся к Оливеру, убирая мундштук в карман, а вместе с ним и остатки потушенной сигареты, не боясь, что может испортить дорогой костюм — какой толк во всех деньгах мира, если они не вернули Камиллу?! — Как ты можешь так говорить?! Ты ведь тоже любил её!..

— Но я умею жить дальше. И тебе советую.

— Может, ты и вовсе хотел её смерти?!

— Может.

Пыл Валентайна мгновенно был остужен всего одним ужасающе жестоким словом. Валентайн воззрился на Оливера лишь на секунду исступлённо, и на смену ошалевшему состоянию его пришло неприкрытое бешенство.

— В таком случае, ты должен бояться меня и быть следующим, раз я претендую на наследство дядюшки Генриха, — всё так же без улыбки на лице продолжал Оливер, и, увидев, что Валентайн уже закипел, осадил его: — Не городи ерунды, Валентайн. Я не был так близок с Камиллой, но мне она тоже была родным человеком. Кстати, почему вы были так близки? Неужели...

— Не смей говорить о ней такие мерзости! — рявкнул Валентайн, заставив Оливера отшатнуться и поднять руки в примирительном жесте. Но для Валентайна это уже не имело значения: он, пошатываясь, добрался до кровати, едва не рухнув прямо перед ней, но всё же уселся на край, уперевшись локтями в колени и схватившись за голову. — Ты даже не представляешь, сколько она сделала для меня. Она... Единственная считала меня человеком, — голос Валентайна дрогнул, а затем и вовсе сорвался, задушенный в горле комом слёз. Оливер понял это, присев рядом и ободряюще обняв брата за плечи.

— Ну-ну, братец Валентайн, полно с тебя. Ты же сильный, я знаю тебя.

— Сильный... — Валентайн едва слышно рассмеялся, потерев пальцами переносицу и стыдливо пряча снова покрасневшие глаза, и даже смех его был скорее надсадным кашлем, пропитанным отчаянием и горечью. На фоне алой сеточки сосудов серая радужка остекленевших глаз его и вовсе казалась почти белой. Пугающей, бесцветной, как у покойника. — Всегда я был сильным. И только с ней можно было быть слабым и настоящим.

***

Валентайну было всего пять лет, когда он столкнулся со смертью в первый раз. Катарина Розенберг лежала в гробу спокойная и с кроткой улыбкой на бледном красивом лице. Светлые волосы её даже после смерти были уложены в локоны, и только в голубые глаза Валентайн больше никогда не заглянет. Ей было всего двадцать два года. Катарина вышла замуж в шестнадцать за Чарльза Розенберга, второго наследника семьи — все осуждали брак в столь раннем возрасте, но какой отец был бы против выдать свою дочь за любимого ею человека из богатой и приличной семьи? А заодно стать частью этой самой семьи, в которой крутились огромные деньги. Катарина и сама была не бедна, но взять гордую фамилию Розенберг, открывающую почти все двери Великобритании и России, вновь радостно встречающей их, было несказанной удачей и честью.

Жаль, что ни удача, ни честь не играют роли, когда ты лежишь в обитом бархатом гробу с зажатым в руках букетом белых роз с обрезанными шипами — шипы обрезал Чарльз лично, пока Валентайн стоял рядом и наблюдал за ним.

Смерть Катарины была глупой, почти нелепой. То есть — вполне естественной. Результатом продолжительной болезни. И в неравной борьбе пневмония одолела юную Катарину, Катерину, как называл её дедушка Константин. Ранняя беременность подорвала здоровье напоминавшей ангела и без того худенькой и маленькой красавицы Катарины, вечно болеющей и предпочитавшей проводить время в стенах особняков. Одним словом — Катарина была удобной. С хорошим приданым, в дела не лезла и сохраняла благочестивый вид. Куда лучше шумной и яркой Анны, жены старшего брата Чарльза, дядюшки Генриха. Анна отличалась скверным характером, бранила всех, кто ей не нравился, громко хохотала и кричала, порой забывая о том, что ведёт себя не в рамках приличия — и тем всё больше влюбляла в себя Генриха, готового тонуть в любви к ней с головой. Анна влезала в дела отца, в дела мужа и семьи Розенбергов в целом — и хватка её порой была крепче мужниной.

Ещё более глупым и нелепым, а, следовательно, естественным совпадением оказалось то, что смерть Катарины Розенберг от пневмонии пришлась на холодную и сырую английскую зиму. На февраль. Катарина Розенберг умерла в ночь с тринадцатого на четырнадцатое февраля, когда около полуночи началась агония, а около трёх часов ночи смерть положила костлявую руку на покрытый потом бледный лоб Катарины.

«Детей, покажите мне детей», — и Катарина зашлась в кашле, задыхаясь и плача, потеряв рассудок и не видя перед собой ни стоящего на коленях у постели мужа, ни тех самых детей рядом с ней.

Четырнадцатое февраля было днём рождения Александры и Валентайна. Отец беззлобно поддразнивал его, уверяя, что Катарина назвала сына в честь Валентина Интерамнского, что ему выпала возможность родиться не только в день почитания святого, но и в день, посвящённый признаниям в любви. Валентайн же этот день искренне возненавидел.

Александра не уходила от успокаивающих её родственников, её постоянно обнимал Чарльз Розенберг, поддерживала Анна, поднимал на руки и гладил по голове Константин. Валентайн оставался в стороне, молчаливый и не поддающийся ласкам. Нетактильный, отстранённый, Валентайн должен был повзрослеть слишком рано и казаться уменьшенной копией отца, особенно в маленьком траурном костюме. Первенец семьи Розенбергов (всего на пять минут старше сестры-двойняшки, но разве это играет роль?!), старший сын из нового поколения, тот, на кого Чарльз и Константин возлагали огромные надежды и уже рассматривали в качестве будущего наследника.

Пока у Генриха не родилась дочь.

«Наша дочь встанет во главе семьи», — твёрдо сказала Анна во время одного из семейных собраний, на котором присутствовали и сами дети. Камилла стояла, схватившись за полу пиджака Генриха, скромно потупив взгляд и мягко улыбаясь. Чарльз закипал от злости, а Константина забавила уверенность невестки в собственном ребёнке. Однако, стоит признать, что Камилла действительно быстро стала любимой внучкой. Да и всеобщей любимицей в целом. О Валентайне всё так же забывали.

Валентайн стоял в углу гостиной, разглядывая гроб и прощавшихся с покойной родственников. И вздрогнул, когда на плечо ему легла маленькая ладошка подкравшейся из-за спины Камиллы.

— Почему успокаивают Алекс, а не вас обоих? — будто в пустоту спросила Камилла, склонив голову к плечу, по которому задорно запрыгали выбившиеся из причёски золочёные кудряшки.

— Потому что я старший. И я мужчина, — Валентайн скинул с себя ручку кузины, но та поймала его ладонь в свою, совсем не по-детски крепко сжав её, заставляя Валентайна болезненно поморщиться, но смолчать — руки адски жгло, а бледная кожа трескалась, образуя свежие раны.

— Но ты ведь тоже можешь быть слабым, — и Камилла крепко обняла брата, чудом не запутавшись в подоле длинного тёплого чёрного платья. С тех пор Камилла и Валентайн Розенберги не расставались почти никогда.

«Ты ведь тоже можешь быть слабым». Валентайн запомнил эту фразу на всю жизнь. Камилла, милая Камилла, невинная ромашка, проросшая средь мёртвого мрамора поместий, знала бы ты, что ни дня после твоей пропажи Валентайн не мог быть слабым! Не было и шанса на это. Никто не стал для Валентайна тихой гаванью и островком спокойствия в сумасшедшем мире, не у кого в объятиях было находить утешение, ничьи ласковые руки не касались его волос, ничьи губы не нашёптывали полные нежности слова поддержки. Ничей смех не казался таким же счастливым, а взгляд — жизненно необходимым, напоминавшим глоток кислорода, когда ты медленно уходишь на дно.

Камилла была сильнее. Помогала, поддерживала, решала проблемы. До смерти отца виделась ему всё же неизменно прекрасной, но развратной, знающей, что она красива и умело пользующейся этим. После смерти проклятого Чарльза Розенберга Валентайн узнал, что эту ромашку с малахитовыми глазами сорвали, сделав частью уродливого гербария. Поразившись собственному сравнению, пришедшему в голову поздней ночью того же дня, Валентайн не мог переносить засохшие цветы. Не мог видеть их увядания. Не держал в доме сорванных цветов, да и живых тоже. Единственный цветок, который он любил когда-либо, уже давно мёртв.

***

Валентайн оправился спустя годы. Возводил стену из осколков стекла, склеивая каждый собственной кровью, соединяя их, как детали пазла, и молился, что эта стена будет достаточно крепка, чтобы отделить пожирающее изнутри горе от холодного цепкого разума, который продолжал жить.

Рита Розенберг же разбила эту стену, едва дотронувшись до неё.

Сама Рита не знала об этом, да и жалости к Валентайну особо не испытывала, а потому, покинув его кабинет в очередной раз, не задавалась мыслью о том, что пережил братец Валентайн и было ли ему больно. Валентайн тоже не задавался этим, следовательно, они были квиты.

— Кто вообще такой этот Оливер? — не выдержал Олег, стоило только двери за спиной закрыться. Рита скуксилась, начав неохотно говорить:

— Оливер Флемминг... Вернее, Оливер Розенберг-Флемминг, сын моей покойной тётушки и ещё один кузен. Продюсер, пиарщик, помогает Валентайну и правительству непосредственно. Третий по влиятельности человек в семье Розенбергов и третий в очереди на титул главы семьи.

— Разве это не формальность?

— Небольшая формальность на несколько миллиардов. Титул главы перейдёт к наследнику вместе со всем состоянием прошлого главы. В данном случае моего отца, — Маргарита умолкла, понимая, что всё уже предрешено, но верить в это не хотелось. Будущей главой семьи и наследницей группы компаний семьи Розенберг станет она, взбалмошная Рита Розенберг. Основной группы компаний, не считая состояния многочисленных родственников. Кроме, разумеется, так же завещавшей всё единственной оставшейся в живых дочери Анны Розенберг. И все будут гадать, как быстро семья со славной историей и огромным состоянием обанкротится.

— Артур, помолись, чтобы мы выжили. Не хотелось бы умирать в августе, — бросил одну ему понятную фразу Вэнь, не дав повиснуть гнетущему молчанию и лениво покосившись на товарищей — слушать размышления о ненавистных Розенбергах уже изрядно надоело, как и видеть их кислые мины. Исключение Вэнь мог сделать только ради Камиллы... И Маргариты.

Артур же кивнул, проигнорировав колкость друга, что-то печатая в телефоне, и, только когда юноша оторвался от него, все увидели пляшущую на губах нервную, почти безумную улыбку.

— Марго, неожиданное предложение, но... Как насчёт ужина вместе? Ты, я... И наши родители.

— Что? Нет! — попыталась возмутиться Рита, но Филипповский перебил её:

— Они уже всё решили и ждут нас сегодня, ужин в семь.

— Позвоните потом и расскажите, чем всё закончилось, — попросил Олег и, наклонившись к Артуру, шепнул: — И обязательно расскажи, если она решит воткнуть в господина Лао вилку, — а затем со смехом обнял друга, а потом и Маргариту. На прощание протянув руку Вэню, Олег улыбнулся шире, то ли из вежливости, то ли от неловкости. Вэнь же впервые за долгое время смотрел на кого-то, как на равного, не опуская глаза на собеседника и глядя перед собой прямо, всматриваясь в загорелое лицо русского богатыря и небесно-синие глаза, горящие добротой даже сквозь очки.

— Ещё увидимся, господа, — вместо прощания сказал Вэнь, подождав ещё с минуту, намекая, чтобы его оставили в одиночестве. И только потом отправился на выход сам, ловя косые взгляды работников прокуратуры.

Выйдя на улицу, Вэнь заметил уже знакомую фигурку у внедорожника. Камилла, всё такая же худая, больше напоминавшая обтянутый кожей скелет, со впавшими щеками и чёрными кругами под глазами, стояла в расшитом жемчугом белом платье, дожидаясь Вэня. Руки её всё так же скрывали перчатки.

— О чём шла речь? — тут же пристала к господину Чжоу девушка, стоило ему подойти ближе.

— О том, как мне избавиться от галлюцинаций, — съязвил Вэнь, садясь в машину, заставив Камиллу громко цокнуть от недовольства. Миг — и она уже сидит на пассажирском сиденье, положив голову ему на плечо и хмурясь.

— Мне не нравится Раевский. Я не хочу, чтобы ты продолжал лечение.

— Тебя никто и не спрашивал! — господин Чжоу с силой хлопнул дверью, закрывая её, нервно касаясь пальцами панели и стараясь попасть по кнопке зажигания.

— Вэнь, мой ужасный Вэнь, — Камилла подняла голову, зашептав ему на ухо, и улыбка её стала похожа на хищный оскал. — Не забывай, кто сделал из тебя человека. Не забывай, кто из нас главный. И помни всегда, что без меня ты — ничтожество, — Вэнь не мог понять, почему, но каждый раз он склонял перед ней голову, позволяя болтать любые мерзости, о которых и не думала Камилла ещё несколько лет назад.

Вэнь всегда опускал взгляд, общаясь с кем-то ниже, чем он. С Камиллой даже теперь, когда рядом её больше не было, он покорно опускал голову. А если надо — с собачьей преданностью встанет на колени. Не осталось ни воли, ни своих мыслей, ни желания жить.

Сколько стоила её жизнь? Двести тысяч юаней. Сколько стоила его? Ни гроша.