XVIII. Кощунственная Мадонна

— Камилла, покажи, где он тебя трогал, — впервые в голосе Генриха сквозило настоящее бешенство. Мужчина стоял за спиной своей тринадцатилетней дочери, и крепкая рука его покоилась на плече Камиллы, сжимая его, несильно, но уверенно.

Генрих был на редкость миролюбивым и добродушным человеком. Богатое происхождение не испортило его ни на каплю, не было в нём, как и в сестре, заносчивости или надменности, в отличие от кичившегося громкой фамилией брата. Однако всю вежливость и мягкость господин Розенберг терял, стоило кому-то сказать хоть слово в сторону его дочерей, или, упаси Бог, причинить им вред! Именно на этом был пойман старшеклассник элитной гимназии, поймавший девочку за углом школы после вечерней репетиции. И именно в этот день Генриху лично захотелось забрать старшую дочь со школы — несмотря на то, что они с Анной не жили вместе, детей их разлад никогда не касался. Генрих задаривал и Камиллу, и Риточку подарками, не чаял в обеих души и старался участвовать в их жизни, время от времени даже живя вместе со своей супругой, с которой был на грани развода.

Камилла, Генрих и родители молодого человека, важные люди в своём городе, сидели в кабинете директора гимназии, трясущегося от страха. Камилла молчала, только тоже мелко дрожала от ужаса — старшая дочь четы Розенберг проходила курсы лечения один за другим, и эпилепсия почти отступила, но врачи сурово напоминали, что чем меньше стресса будет в жизни Камиллы, тем лучше. Но разве может быть его меньше с такой, казалось бы, идеальной жизнью?!

Услышав вопрос отца, Камилла кивнула, сглотнув слюну. Закрыла себе ладонью рот, опустилась руками на шею, коснулась груди. Зажмурившись от ужаса, опустила руку ниже живота, провела по бёдрам. Этого всего хватило, чтобы Генрих подался вперёд, готовый ударить малолетнего мерзавца, но был вовремя остановлен директором и пойман за локоть самой Камиллой.

— Да она сама хотела! Я же видел, как она пялилась на меня всегда! — с искренним возмущением гаркнул парень, с ненавистью глядя на вжавшуюся в стул Камиллу. На скуле его алел стремительно расплывающийся синяк — подарок Генриха, за шиворот оттащившего тупоголового юнца от дочери и едва не придушившего его.

— Я смотрела, потому что ты нравишься моей подруге, — тихонечко, будто спрашивая тоном разрешение на то, чтобы вставить слово, заговорила Камилла.

В первый раз, когда её домогались, понадеявшийся на что-то математик только опустил руку ниже талии, будто бы случайно, когда она, оставшись после уроков, решала ему задачу на доске. Тогда Камилла нашла в себе силы ударить его по руке и убежать из кабинета. Теперь Камиллу грубо схватили, прижав к стене, нагло целуя и открыто лапая. И, если бы не вовремя подоспевший Генрих и наблюдавший за камерами охранник, неизвестно, чем бы всё закончилось.

— Спешу напомнить, что ей тринадцать лет, и она — ребёнок, — прорычал Генрих, отойдя к дочери и вновь опустив руки ей на плечи.

— Вы видели нынешних тринадцатилетних? И, в конце концов, кто может позволить своей дочке носить такую короткую юбку? В тринадцать-то лет, — влезла в разговор мать старшеклассника, которую попытался осадить директор:

— Простите, Вы не знаете, с кем Вы говорите...

— С отцом будущей девушки с низкой социальной ответственностью. Ты ведь сама была не против, да, малышка? И юбочку специально такую надела. Ты же сама хотела, верно? А потом испугалась, что папа поругает, и решила свалить вину на Кирилла? — она обращалась уже к Камилле. Своим мерзким приторным голосочком старалась доказать, что её почти совершеннолетний сын был невиновен.

— Я сказала «нет»...

— Этого не было, — опять влез Кирилл, сверкнув злыми глазами.

— Закрыли свои поганые рты, — игнорируя лопотавших что-то директора и отца мальчика, Генрих поднял дрожавшую Камиллу на ноги, осторожно обнимая за плечи и направившись к выходу. — Увидимся в суде.

— В таком случае мы идём снимать побои. Интересно, как отреагируют журналисты на то, что британский магнат избил русского подростка? — ядовито бросила в спину женщина, и Камилла почувствовала, как Генрих сжал кулаки.

— Думайте лучше о том, что скажут о Вашем золотом сыночке.

— А Вы тогда подумайте о том, что будут говорить о наследнице Вашего состояния. Проституткой она была — ею и подохнет.

Этого Генрих стерпеть не мог, желая развернуться и броситься не несущую ересь женщину.

— Папа, не надо, — Камилла за всё время так и не повысила голоса, и сейчас ей было достаточно схватить его за рукав пиджака, чтобы остановить. — Давай забудем этот случай. Семья превыше всего.

— Ты моя семья, Камилла.

— Я не хочу носить клеймо проститутки, — Боже, скольких сил стоило Камилле сказать это! Она осталась стоять, сжимая в руке дорогую твидовую ткань, и что-то бесшумно и невыносимо громко ломалось и рвалось внутри. Что-то важнее костей и органов. Сказки про принцесс и прекрасных принцев бились осколками, изрезавшими душу. Случайно брошенные безмозглой женщиной слова ярмом повисли на тонкой шее.

Никто и никогда не будет верить Камилле, кроме отца и Риточки. Камилла сомневалась даже в собственной матери, но душевная близость с отцом была для неё священна. Камилла давно поняла, что Генрих Розенберг — единственный мужчина, от которого не стоит ждать опасности. И Рита как будто пошла характером и повадками в яркую и уверенную мать, в то время как Камилла — в Генриха. Тихого и опасного в своём молчании. Дедушка Миша со смехом отмечал, что похожие на отцов девочки будут самыми счастливыми. Камилла начинала сомневаться.

Генрих молчал и сейчас. Камилла чувствовала, как у него заболело сердце. Догадалась. И сразу взмолилась Господу, желая забрать его боль себе.

— Послушайте дочь, господин Розенберг. Она умна не по годам, — продолжала женщина, хлопая накрашенными пустыми глазками.

— Вы пожалеете об этом в любом случае.

Господин Розенберг схватил дочь за тонкое запястье, с ней направившись на выход. Камилла стыдливо покосилась на надорванную по шву юбку, и Генрих понял её, снимая с себя пиджак и накидывая его на плечи дочери.

— Это будет позор, пап.

— Давай это буду решать я, Милла, — впервые Генрих позволил себе властный тон. И тут же смягчился, взглянув на очаровательное лицо сердечком, на котором засохли дорожки слёз. — Заруби себе на носу, Камилла Розенберг: ты — самая чистая ромашка. Поняла меня?

Камилла кивнула, так и не узнав о том, что метившего в кресло мэра отца Кирилла уличили в коррупции спустя пару недель после случившегося. Судебный процесс был почти показательным — дело активно освещали в газетах и эфире. Камиллу это уже не волновало — они всей семьёй собирали чемоданы, чтобы уехать в Калининград.

— Я люблю тебя, — Генрих поцеловал Камиллу в макушку, не отпуская её руки. В кармане завибрировал телефон, и Генрих ответил, перейдя на французский: — Даже не предлагай его помощь, я разберусь сам со всем. Возможно, Чарльз поможет. Ты же знаешь, он мастер придумывать способы мести.

— Только... Давай не выносить это на всеобщее обозрение. Камилла не отмоется от позора, — раздался из трубки голос тоже говорившей на французском Анны.

— Позор тому отцу, который не научил своего сына уважать женщин, и его сыну, посмевшему причинить женщине вред, — презрительно сплюнул Генрих. — Что бы не делали наши девочки — они останутся нашими детьми.

— Генрих, мы... Мы не из тех людей, кто может позволить себе ввязываться в скандалы. Тем более такие... — Анна помолчала: было заметно, как ей самой тяжело даётся этот разговор. Однако в словах её был смысл: огромное состояние Розенбергов и десятков родственников не было бы таким, не ищи семья обходные пути, чтобы избегать конфликтов и сохранять безупречную репутацию. — Я люблю тебя. И Камиллу тоже.

— А Маргариту? — хмыкнул Генрих. На лбу его выступила испарина, а по скулам заходили желваки от напряжения: сердце болело всё сильнее.

— Маргарита наша дочь, как её не любить? Мы ждём вас к ужину.

Анна отключилась, а Камилла замедлила шаг.

— Кстати, я уже год сама французский учу, — будто бы просто так обронила Камилла, заставив Генриха остановиться у самой машины. Мужчина прикусил внутреннюю сторону щеки, понимая, сколько лишнего услышал этот маленький ангел.

— Камиллочка... Давай заедем и купим мороженого. Ванильного, как ты любишь. Килограмма два. И любые книжки, которые ты хочешь. Да вообще что угодно, что ты пожелаешь. Что скажешь? — неожиданно предложил мужчина. И Камилла совершенно не по-детски усмехнулась, криво и растерянно. Она понимала отца. Тоже хотелось сделать вид, что ничего не было несколько минут назад. И потому кивнула, соглашаясь с ним.

— Давай.

С того дня в память Камиллы въелись не слова Анны, не пресловутый девиз «Семья превыше всего», а совсем иное.

«Проституткой она была — ею и подохнет». Не умрёт. Не погибнет. Подохнет, как жалкая тварь или бесполезная скотина, возможно, в нищете и пороке, вся грязная, развратная и пошлая.

Стоило Камилле в борделе остаться в одиночестве после очередного ушедшего клиента, она вспоминала эти слова. Брошенные в порыве злости и ненависти человеком, который сейчас даже не вспомнит её имени.

Камилла не прощалась с посетителями, не заигрывала и не флиртовала. Просто была телом. Ею пользовались, её пили, ею наслаждались и насыщались со звериным рыком. А она дожидалась, пока всё закончится, забивалась в угол у стены, лёжа на мокрых простынях, зачастую перепачканных и кровью, сворачивалась калачиком, обнимая худые острые колени, и лежала. Будто голубка с переломанными крыльями, пытавшаяся спрятаться под ними, кровоточащими и с вырванными перьями, от злого мира. Не было сил даже скулить от боли, жаловаться, плакать. Оставалось только грызть от отчаяния собственные пальцы, прокусывая тонкую кожу, ощущая, как всё бьётся внутри. И раз за разом вставать, в кулак собирая проклятые осколки самой себя.

Камилла мечтала умереть и вместе с тем дьявольски сильно хотела жить, изо дня в день заставляя себя соскабливать с души последние остатки сил.

***

— Не люблю эти нудные лекции, что хорошего можно услышать от Раевского? — Рита продолжала ворчать, сидя в выделенном под семинар доктора Раевского зале между Артуром и Олегом, вальяжно закинув ногу на ногу, постукивая носком туфли по стоявшему впереди стулу, отчего сидящий перед Маргаритой мужчина то и дело оборачивался, сердито сверля её взглядом. В очередной раз извинившись перед ним, Артур осуждающе покосился на возлюбленную, положив руку ей на колено, заставив прекратить болтать ногой в воздухе.

— Марго, прояви уважение к...

— Раевскому? Не хочу.

— ...Олегу.

Упоминание Державина, влюблённо смотрящего на сцену, с которой вот-вот должен был начать вещать его кумир, заставило Риту задуматься. Сбросив с себя руку Артура, Рита устроилась поудобнее, бегло осматривая собравшихся в зале. Почти все — мужчины, ровесники Олега и старше, было и несколько женщин, но и те не привлекли внимание Риты, одетые в скучные серые да чёрные брючные костюмы.

А вот вальяжно сидящая в центре зала Маргарита, облачённая в короткое бордовое платье на бретелях, привлекала к себе более чем достаточно внимания. Артур то и дело норовил прикрыть плечи девушки, предлагая ей пиджак, однако Рита отмахивалась, только гордо поднимая голову. Она имеет право ходить так, как ей вздумается, и плевать она хотела на дресс-коды — в конце концов, пусть Раевский заметит её и вспомнит свой позор.

— Олег, тебе действительно так интересно? — с искренним непониманием и без тени сарказма поинтересовалась Маргарита у друга, несильно пихнув его локтем в бок. Державин встрепенулся, поправил очки и затараторил:

— Да, Маргарита, да. Представь, что ты встретилась с...

— Дональдом Меллеттом, — любезно подсказал имя криминального журналиста Артур.

— Думаю, встреч с Камиллой мне достаточно, больше покойников я не выдержу, — и Рита вновь дёрнула ногой, стукнув стул спереди, заставив сидящего мужчину выругаться. Плевать на его недовольство! В жизни Риты и так присутствуют два мертвеца, одного из которых она тщательно скрывает — о разговорах с Антуаном не стоило распространяться. В конце концов, Антуан Ришер стал её внутренним голосом и теми мыслями, которые сама Маргарита никогда не смогла бы озвучить в разговоре сама с собой.

Отовсюду пошли взволнованные шепотки, и Рита обернулась.

Надо сказать, что, встреться она в толпе с доктором Казимиром Захаровичем Раевским, она бы даже не заметила его. Рита бы задержала взгляд на том же статном профессоре Пожарском, и даже будучи студенткой с любопытством бы дожидалась его лекций. Доктор Раевский был невысок, сухощав, лицо его было гладко выбрито и не обладало какими-то яркими чертами, а голову украшал венчик седых волос, зачесанных назад и кое-как скрывающих лысую макушку.

Однако Маргарита была готова признать, что впечатление неказистого старичка он производил только до тех пор, пока не раскрывал рот. Раевский умел говорить, умел слушать, умел находить подход к человеку. Был отличным психологом. Жаль, так и не смог помочь Рите, а заодно и заклеймил всех своих коллег в глазах потерявшей себя госпожи Розенберг шарлатанами и неучами. Лектора приветствовали аплодисментами. Маргарита воздержалась, продолжая сидеть, даже не двигаясь и склонив голову к плечу, ожидая начала.

— Добрый день, уважаемые коллеги и просто люди, желающие узнать что-то новое, — даже на английском Раевский выражался блестяще. Рита впервые слышала его на другом языке, кроме русского, что заставило задуматься: интересно, сколько он ещё знает языков? И сколько клиентов и из каких стран у него было?

Казимиру Захаровичу Раевскому было за семьдесят, и среди высокопоставленных особ он славился репутацией того, кто унесёт чужие тайны в могилу вместе с собой. Рита услышала о Раевском впервые от Генриха лет в семнадцать, когда отец вернулся с какой-то встречи пьяным: алкоголь развязывал язык обычно немногословного и серьёзного мужчины, питавшего особую слабость к своей семье. Тогда Генрих попросил Маргариту посидеть с ним и поговорить — Рита оставалась нелюдимой и почти не общалась с родителями, предпочитая увиливать от долгих разговоров или просто не попадаться им на глаза.

«Может, нам всем сходить к психологу? Мне посоветовали одного, доктор Раевский, кажется», — Рита не придала особого значения рассказам о волшебнике-психологе, тогда ещё не зная, что спустя почти десять лет сама обратится к нему в надежде получить помощь.

Он помочь не смог.

Человек, который излечивал души потерявших близких, людей, несущих на себе крест за то, что кто-то из-за них покончил с собой, не смог излечить Маргариту. Её душу. Ведь нельзя излечить то, что разорвано в клочья?

— Сегодня мне бы хотелось обсудить с Вами применение триггеров при лечении, также, как вы знаете, я разрабатываю собственную, уникальную концепцию...

— Доктор Раевский, скажите, а были ли у Вас пациенты, которые бежали от Вас и Ваших методов сломя голову? — громкий насмешливый возглас на русском языке заставил аудиторию зашептаться, а Раевского умолкнуть. Маргарита наплевала на Олега, застывшего с приоткрытым ртом, будто желая что-то сказать ей. Державин тут же закрыл рот, поправил очки и отвернул голову в сторону, не глядя на подругу. Артур сидел, не издав ни звука, и во взгляде его промелькнуло непонимание, смешанное с недовольством.

— Мисс, кем бы Вы ни были, если Вы сомневаетесь в моих способностях, давайте обсудим всё после лекции и не будем мешать друг другу, — Раевский с полуулыбкой прикрыл влажные глаза. Рита была готова поклясться, что он узнал её, но, как и подобает его статусу, разыграл сцену перед множеством собравшихся незнакомых людей. — Продолжим разговор, господа.

Рита слушала Раевского вполуха, пребывая в раздумьях. Олег внимательно наблюдал за своим кумиром, конспектировал в блокноте чуть ли не каждое слово, но всё так же не поворачивался в сторону Маргариты. По Артуру было сложно понять, увлечён ли он или просто сидит с серьёзным видом, уставившись в одну точку перед собой. Рита даже на мгновение подумала, что Филипповский заснул с открытыми глазами. Оно было бы и неудивительно: сблизившись с Артуром, Рита узнала, что тот страдает от вечного недосыпа. У Артура то не было времени, чтобы спать, из-за проклятой работы, заставляющей его пропадать по ночам, то он не мог уснуть вовсе, даже если хотел. Пару раз Рита просыпалась ближе к утру от того, что под одеяло рядом с ней забиралось, обессилено падая на кровать, уже знакомое крепкое тело. Живое, прижимавшее её к себе со спины и зарывавшееся носом в волосы. Грешным делом Рита боялась, что однажды это окажется дух Камиллы, но та всё не появлялась.

«Затишье перед бурей», — сама себе говорила Рита, нервно заламывая руки, стоя перед зеркалом и изучая себя. Маргарита прикрыла глаза, вновь воссоздавая эту картину.

Что-то в чертах её казалось чужим и одновременно невыразимо знакомым. Рита каждый раз с особым интересом рассматривала себя. Любовалась собой? Едва ли. Скорее пыталась понять, что же общего между ней и Камиллой. И будто бы даже глаза уже казались другими.

Маргарита подняла руку, прикоснувшись к веснушчатой щеке. Провела пальцами по красноватым векам, щуря воспалённые глаза. Вся Маргарита выглядела измученной, потасканной и изрядно потрёпанной жизнью. Будто она была высохшей старухой, пережившей ад, а не молодой, полной жизни девушкой из богатой семьи, единственной наследницей человека, состояние которого можно измерить миллиардами.

Рита застыла, продолжая смотреть в зеркало, держа глаза широко раскрытыми и продолжая касаться их пальцами. Отражение очаровательно улыбнулось, а затем пальцы Риты коснулись глазного яблока, пронзая его острыми ноготками.

Нестерпимая боль кольцом обхватила голову, заставив Риту схватиться за лицо и осесть на пол. Здоровый глаз Маргариты заметил то, что отражалось в зеркале, заставив её замереть.

Камилла. То, во что она превратилась. Существо сидело в заляпанном кровью белом платье, с уродливым рубцом на шее, выглядывающим из-под воротника-стойки, лицо его с разложившейся плотью корчилось в гримасе, обнажая кости челюсти и зубы. Казалось, сквозь глазницы с белыми, тронутыми гниением глазами, можно даже разглядеть отдельные кусочки мозга, словно Камилла наконец смогла добраться в закоулки сознания, где таились самые опасные и злые мысли, наконец смогла избавиться от них, вырвав и расцарапав всё изнутри.

Рита едва сдержала рвотный позыв, подкативший к горлу и даже опаливший глотку неприятной горечью, но сглотнула, видя, как отражение подняло левую руку, и с кости на предплечье соскользнул кусок кишащей червями, изъеденной плоти. Тварь сделала вид, что не заметила этого, и указала рукой на свою голову, продолжая скалиться потемневшими зубами.

Понять, чего она хочет, было проще простого. Закрывая истекающий кровью глаз одной рукой, Маргарита подняла другую, касаясь лица. Податливое мясо на щеке легко провалилось внутрь рта, попав на язык, но мерзкого вкуса Рита не ощутила — язык её тоже уже давно сгнил. И следом начали одна за одной рассыпаться в труху кости и превращаться в сырую зловонную биомассу истлевшее тело.

То же, что пережила Камилла, теперь испытывала и гонимая чувством вины перед сестрой Маргарита.

— Рита! — Артур вцепился в плечи Риты, несильно потряхивая её, заставляя очнуться. — Маргарита, всё нормально?

Маргарита отдёрнулась от Филипповского, едва не уронив стул, на котором сидела, хлопая тупыми, как у рыбы, глазами, пялясь в пустоту сквозь Артура, не в силах сфокусировать зрение. Сосредоточившись на точке меж бровей юноши, Рита сумела разглядеть его лицо, и вымученно вздохнула.

— Я потеряла сознание? — Рита схватила себя за щёки, ощупывая их, взглядом принялась изучать руки и ноги и трогать себя сквозь ткань платья, с облегчением втянув в лёгкие воздух. С силой прикусила язык, тут же почувствовав боль и металлический привкус из-за разлившейся по рту крови. Сглотнув её, Рита поднялась с места, схватившись за Артура и бегло осмотревшись. В зале почти не осталось людей, только около десятка человек, в числе которых был и Олег, выстроились к Раевскому в очередь с вопросами.

— Смотрела вот таким же отсутствующим взглядом и дышала через раз, — Артур расслабился, поняв, что Маргарита успокоилась, но в мягкой улыбке его всё ещё сквозило беспокойство. — Камилла?

— Она самая... Но сейчас не об этом.

— Может, тебе нужно отдохнуть?..

— Мне нужно не сдохнуть! — рявкнула на юношу Рита с исказившейся от злости физиономией, и, нарочито громко цокая каблуками, направилась к доктору Раевскому, но столкнулась только с широкой спиной, ткнувшись носом в кофейный лёгкий пиджак. Олег преградил ей дорогу собой, дождавшись, пока ослеплённая яростью девушка впечатается в него, а затем обернулся, хмуро принявшись разглядывать Риту сквозь стёкла очков.

— Ты не закончила? — Олег старался говорить холодно, но то и дело бегал глазами по фигуре Риты, осматривая её с ног до головы и не решаясь встретиться взглядом.

— Нам с Раевским нужно обсудить мотивы Латифа, — сквозь зубы процедила Маргарита, стараясь проскользнуть мимо Державина, но тот поймал её рукой за плечи, притянув обратно к себе.

Рита продолжала скалиться, раскрасневшись от злости и готовая чуть ли не вцепиться в шею Олега зубами. Но замерла, заглянув в прозрачные и искренние глаза в окружении полупрозрачных ресниц, которые всегда так нравились ей. Олег постоял ещё пару секунд, в нерешительности глядя на Риту сверху вниз, а затем развёл руки в стороны, приглашая девушку в объятия.

— Ты меня прости, но ты сам виноват со своим Раевским вместе, — выдала Маргарита, принимая предложение мужчины, слегка отворачиваясь от него, чтобы не запачкать одежду косметикой.

— Это самое необычное извинение, которое я слышал, — признался Державин, на что Рита только сморщила нос, став похожей на готовящуюся чихнуть кошку.

— Иди ты к чёрту, — попыталась было обидеться Рита, но подпрыгнула на месте, услышав рядом знакомый голос:

— Господа, вы что-то хотели? — Казимир Захарович говорил мягко, глядя бесцветными глазами сквозь полуприкрытые покрасневшие веки, ожидая ответа. На русский язык не переходил, несмотря на то, что наверняка слышал, что Рита и Олег общались на нём. Соблюдал профессиональную этику и блестяще отыгрывал свою роль.

Маргарита на одном из сеансов вместо приветствия спросила Раевского, здоровается ли он со своими клиентами, общается ли с ними за стенами кабинета.

«Мои клиенты — те, кто находятся со мной в этой комнате. За её пределами мы — совершенно незнакомые люди. Гарант моей и Вашей безопасности», — тогда на старом лице его мелькнула приятная улыбочка, вызвавшая кривую ухмылку у Риты.

«Вам есть, кого бояться?»

«Я слишком многое пережил, чтобы бояться, Маргарита. Я — огромная братская могила для всех Ваших и не только скелетов».

Это было тем, за что Рита действительно уважала Раевского. Угрозы, шантаж, покушения на убийство — всё пережил Раевский на своём веку. И ни одну тайну не раскрыл.

— Да, доктор Раевский, — Олег отстранился от Риты, к которой тем временем подошёл Артур, но и он не смог сдержать пыл девушки:

— Доктор Раевский, к Вам когда-нибудь приходила Камилла Розенберг?

***

— Вы чувствуете, что скоро умрёте? — Раевский вопросительно вскинул брови: поведение Камиллы удивляло даже его. Порой Казимиру Захаровичу даже казалось, что она молила о смерти. Наверное, с такой жизнью быстрая и безболезненная кончина была бы лучшим исходом для такой, как Камилла. Но эта несчастная девушка (у Раевского не поворачивался язык назвать её женщиной) цеплялась за жизнь, за малейший шанс, хваталась за каждый из них, готовая выгрызать собственное счастье зубами у самой судьбы.

— После всего, что я пережила, я думала, что я бессмертна. А потом у меня забрали Вэня, и я почувствовала, что часть меня у меня отобрали вместе с ним. Я ощущала такое, когда поняла, что никогда не смогу увидеться с Ритой вновь. Да и брат... Наверняка скучал по мне. Я была у него и Риточки единственной опорой и поддержкой, — малиновый звон голосочка Камиллы сорвался на хрип, и Раевский понял, что она сглотнула ком в горле, душа в себе слёзы. — Теперь я снова чувствую рядом смерть. Будто притягиваю к себе несчастья.

«Всё прекрасное притягивает к себе зло, как мёд, на который ползут насекомые», — поймал себя на странной мысли доктор Раевский, однако не решился произнести это, продолжая выслушивать Камиллу. До чего странная девушка! Будто ей и не была нужна его помощь. Ей нужен был тот, кому она смогла бы исповедаться. Однако в церкви Камилла не шла — полушутливо отмечала, что после всего пережитого не имеет права осквернять собою святыни и всё, связанное с Богом. Оттого и не находила утешения ни в молитве, ни в религиозной литературе.

Камилла признавала, что большое влияние на неё оказал её возлюбленный. И потому-то Камилла Розенберг была готова поверить в собственное бессмертие.

— Согласно даосизму, смерти нет. Это метаморфоза, которую нам надо пройти. Одна из них. Но... Я не хочу проходить её. Не так рано, — Камилла позволила себе лёгкий смешок. — Я справлюсь. Но окажите мне ещё одну услугу, доктор Раевский, — она поймала в здоровую руку прядь длинных светлых волос, принявшись наматывать её на палец с какой-то почти детской игривостью.

Раевский напрягся, но лицо его осталось расслабленным, а глаза — сосредоточенными на диких глазах Камиллы.

— Что бы Вы хотели?

— К Вам придёт моя сестра. Моя Риточка Розенберг. Возможно, не сейчас. Но эти поездки в Сирию не доведут её до добра. Она травмирована, и наверняка захочет обратиться к Вам, доктор Раевский. Она потеряла меня, своего жениха... Слишком многих. Я не прошу Вас помочь ей. Не уверена, что кто-то вообще может спасти обречённых вроде нас. Но... Не говорите ей обо мне. Умоляю Вас. Никогда не говорите, даже если она спросит. А она однажды спросит, — и Камилла расплылась в загадочной улыбке, почти мурлыкая от удовольствия.

Вечно юная леди Розенберг видела больше, чем все остальные люди. Пустые глаза вечно юной леди Камиллы Розенберг замечали больше, чем глаза великого художника или опытного бойца. Странная, дикая, сама себе на уме, эта девушка казалась самым невинным ангелом и таила в себе огромную силу древнего языческого божества, жаждущего жертвоприношений. Вот только ритуальный кинжал всегда возносили над её трепещущей от страха и едва вздымающейся грудью. Камилле оставалось только извиваться, уворачиваясь, хвататься за держащие кинжал руки и отводить их от себя, с трудом отбиваясь, сожалея о своём тщедушном слабом тельце.

Одно время удары всегда принимал на себя Вэнь. Закрывал её грудью или спиной, и колотых ран от судьбы, полученных за возлюбленную, было столько же, сколько и её поцелуев на его теле.

Теперь Вэня нет. Никого нет. Она снова одна и отчаянно цепляется за жизнь.

Раевский кивнул, безмолвным жестом выражая страшную (разве не чудовищно скрывать правду от ищущего и сгорающего от чистой любви человека?) клятву и покорность.

Камилла расслабленно улыбнулась, наблюдая за доктором Раевским сквозь полузакрытые веки кротким взглядом, сделавшись похожей на Мадонну делла Седиа Рафаэля. И при этом всё равно оставалась кощунственной Мадонной Жана Фуке. Девой Марией, непорочной и вместе с тем источавшей разврат так сильно, что будто и не оставалось на свете людей, которые ему бы не поддавались. Или до того ужасны были все люди, считавшие её, почти святую, обителью порока?

***

— К Вам приходила Камилла Розенберг? А Ксу Шан? — повторила вопрос Рита, теряя терпение. И не смогла скрыть удивления, когда Раевский уставился на неё с настоящим и нескрываемым удивлением, которое было невозможно сыграть. Словно и вправду видел её впервые. Или же поразился тому, что кто-то смеет спрашивать его о клиентах? Или лично о Камилле Розенберг.

С губ Раевского едва не сорвалось «Уходите». Будь на месте Маргариты кто-то другой, он бы назначил ему приватную встречу для разговора тет-а-тет, чтобы узнать, кто хочет поговорить о личности Камиллы (если, конечно, этот кто-то не был хорошо знаком ему, как в прошлый раз). Камилла поставила строгий запрет на разговоры о ней с Маргаритой Розенберг. Казимир Захарович не думал, что это вообще случится когда-нибудь, но теперь Рита вновь стояла перед ним и задавала тот самый страшный вопрос.

— Позвольте? — удивление даже не пришлось изображать: было оно нешуточным. Спустя столько лет сбылось предсказание той демонической девушки! Всё сбывалось до малейших деталей: Маргарита приходила. Он не смог ей помочь. Камилле смог по-своему, так, как разрешила она: выслушал. Стал единственным, кто выслушал её от и до за всю жизнь.

Порой Раевскому становилось жутко от того, насколько в последние полгода сгущаются тучи вокруг личности Камиллы, так и оставшейся маленькой девочкой с разбитыми мечтами.

— Позволяю, — не моргнув и глазом рыкнула Рита, — позволяю Вам снова услышать этот вопрос. К Вам приходила Камилла Розенберг? Моя сестра.

— Рита, с чего ты взяла это? — шёпотом спросил Олег, чуть крепче сжав руку на её тонком обнажённом плече.

— Мисс, я не знаком с Вашей сестрой... — осторожно начал Раевский, с опаской поглядывая на перекошенное лицо девушки, уже готовой вцепиться в него острыми ногтями.

— Вы врёте. Вы не могли как минимум не слышать о ней.

— Марго, прошу тебя... — вторил Олегу голос Артура, и Рита окончательно закипела:

— Вы видели, как он занервничал? Я не сумасшедшая! — Маргарита бранилась, хватала за одежду то Артура, то Олега, заглядывая им в глаза. И злость её сменилась на ужас, охвативший Риту и проникший в каждую клеточку тела. Ей никто не верил. Впервые за долгое время Артур Филипповский и Олег Державин, готовые не сомневаться в любых её словах, сейчас отказывались ей верить. И в голове мерзким пауком забегала всего одна мысль, щекочущая мозг.

«Почему?»

Рита перевела дух, а затем добавила, едва шевеля трясущимися губами:

— Я не сумасшедшая...

— Я верю, мисс, — Раевский оставался сдержанным, и на губах его гуляла мягкая, снисходительная полуулыбка. — Но я правда не могу Вам помочь. Господин... — он обратился к Олегу, вглядываясь в бейдж с именем на его пиджаке, — Державин, возьмите мою визитку, если у Вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь. Сейчас у нас уже нет времени. Прошу меня простить, ждёт пациент. Вынужден откланяться, — протянув Олегу визитку, Раевский вежливо кивнул, направившись на выход из зала. В кармане отчаянно уже несколько минут вибрировал телефон.

Напоследок обернувшись в сторону чудаковатой троицы, доктор Раевский наконец-то ответил на звонок.

— Господин Чжоу, я же предупреждал Вас, что не смогу ответить... Да, конечно, через час жду Вас в своём кабинете.