XV. Разочарование

Каждый хриплый, наполненный с трудом сдерживаемой болью стон Вэня отзывался болью в голове и резал сердце самым острым лезвием. Камилла вымученно вздохнула, продолжая осторожно менять повязки на теле возлюбленного.

— Я всё сделаю сам, — процедил господин Чжоу, стараясь изобразить раздражение, но в глазах его, всегда ярких и звериных, сейчас крылся только стыд за себя, кротость и бесконечная благодарность. Вэнь глядел на на Камиллу униженным взглядом избитого пса, вернувшегося домой к хозяину. Для Камиллы же его нелепые попытки остановить её казались только действиями нерадивого ребёнка, разбитые коленки которого мать обрабатывает зелёнкой, а он только хнычет в кулак и закусывает губу, чтобы не подавать вида, что ему больно.

Вэню было больно. Иначе не могло быть с обилием ран с вырезанными участками вплоть до мяса, покрывающими его тело. Некоторые уже покрылись коркой, другие без перерыва сочились, а некоторые и вовсе начали гноиться. Было больно лежать, двигаться, дышать. Даже моргать удавалось с трудом, не говоря уже о принятии пищи и других биологических нуждах. Глупый, глупый сан шу «Чёрного дракона»! Разве можно было действовать так отчаянно и не беречь себя настолько, чтобы попасть прямо в лапы врага?

По-настоящему больно Вэню Чжоу было только оттого, что с его проблемами приходилось разбираться Камилле. Под надзором его невесты (порой Вэню казалось, что его люди боятся госпожу Шан даже больше, чем самого лунг тао) его спасли, она сидела у его постели, водила к нему врачей (отправляться в больницу Вэнь наотрез отказался), меняла повязки и ухаживала. И при этом либо не спала вовсе, либо на несколько десятков минут по ночам опускала голову на подушку рядом с ним, вскакивая от малейшего движения возлюбленного или показавшегося ей тяжёлым вздоха.

— Вэнь Чжоу, — тихо позвала его Камилла, внимательно осматривая глубокий порез на животе. Когда Вэнь привык к тому, что его зовут на европейский манер? Когда Чжоу Вэнь стал тем, кем был сейчас, лежащим обнажённым на постели, улыбающимся только шире, когда у Камиллы что-то не получалось. Вэнь на секунду забывал о боли, когда она вспыхивала сильнее, если искусственная рука Камиллы оказывалась слишком груба и излишне давила при перевязке или касалась краёв ноющей раны. — Вэнь Чжоу, ты клялся мне никогда не умирать.

— Только ради тебя, — давящая на грудь тишина. Камилла подавленно молчала, разглядывая окрасившиеся в кровь пальцы.

Вэня затошнило от самого себя. От собственной низости, пошлости, грязи. Он чувствовал себя животным, недостойным даже дышать рядом с его богиней с высеченным из мрамора лицом и полными любви глазами. Вэнь не хотел, чтобы Камилла ради него марала руки в крови, особенно в его, но из раза в раз это случалось.

— Прости меня, — спёкшимися губами прошептал господин Чжоу, до последнего стараясь подавить кашель, но в итоге сорвавшись. Движения тут же отдались болью во всём теле, пара повязок слетели.

Камилла не ответила, только вздохнула и потянулась за чистыми повязками. И то ли в бреду от жара, то ли наяву, Вэнь с трудом разобрал сказанные на русском тихие слова:

— Это ты прости меня, Вэнь Чжоу.

***

Рита стояла на балконе, облокотившись о подоконник и с интересом рассматривая огни ночного города. Лондон сверкал, переливался, всё ещё жил даже несмотря на то, что время давно перевалило за полночь. Маргарите казалось, что людей на широких улицах стало только больше — кто-то хохотал пьяной компанией, кто-то только направлялся в паб или ночной клуб.

День рождения Николаса был в самом разгаре. Этот эксцентричный парень со следами поцелуев солнца в виде веснушек на лице и смеющимися карими глазами уже считал себя лучшим другом Маргариты и Олега, с опаской косился на Артура, разливающего по стаканам какой-то пугающего для Риты вида американский коктейль с плавающими в нём мармеладными мишками и кубиками льда, не отлипал от Вивьен и то и дело норовил подколоть хмурую коллегу. Сейчас это сделать ему не удастся: воспользовавшись занятостью остальных, Рита наслаждалась одиночеством. Одиночество было единственным, чего Рита страстно желала и всегда при этом старалась избежать. Почти единственным...

Маргарита невольно повернула голову в сторону балконной двери, будто желая увидеть там Артура, но вместо него в проёме показалась высокая, сутуловатая фигура Грегори. Мартен выудил из кармана пачку сигарет, протянув Маргарите.

— Не курю, — тут же начала отнекиваться Рита, и Грегори понимающе кивнул.

— Сам уже третий год стараюсь бросить, — признался мужчина, облокотившись о балконные перила и тоже устремив взгляд в даль. — По статусу не положено.

— Свободные люди в наше время могут курить сколько угодно, лишь бы курили не запрещённое и не к неудобству других, или ты не из свободных людей? — насмешливо фыркнула Маргарита. Надо признать, бросила эту фразу Маргарита неслучайно: девушка уже давно собиралась выпытать тайну происхождения загадочного друга Николаса.

— Я внук сирийского генерала, Маргарита! — с басистым хохотом сообщил Грегори, выпустив изо рта клок сизого сигаретного дыма, заставив Риту отодвинуться и замереть в задумчивости.

— Я думала, ты из цыган, — призналась Рита, наблюдая, как чёртики заплясали в глазах Грегори.

— Маргарита, — он начал говорить снисходительно, но вовремя одёрнул себя, поняв, что с такой собеседницей тон лучше сменить: — я действительно француз, но только наполовину. Моя мать была из Сирии, а отец — парижанин чуть ли не в сотом поколении.

— Ты никогда не рассказывал о своей семье.

— Ты тоже.

Беседа прервалась, будто кто-то одновременно сдавил Маргарите и Грегори глотки. Говорить хотелось всё меньше, но теперь прерывать разговор на полпути было бы глупо. Широко раздувая ноздри и нахмурившись, Рита втянула вместе с воздухом табачный дым, чудом не закашлялась и продолжила:

— Ты не в ладах с семьёй?

— Почему? — на удивление легко заговорил Грегори, — мы с дедушкой в прекрасных отношениях. Он и настоял на моём обучении во Франции и жизни в Европе.

— А родители?

Вновь неловкое молчание. Грегори затушил ещё тлеющую сигарету о дно заботливо оставленной на балконе пепельницы, отряхнул руки и серьёзно посмотрел на Риту. Улыбка больше не блуждала на его губах, и лицо его, скуластое и желтоватое, смуглое, будто вырезанное искусным мастером из песчаника, было хмурым и сосредоточенным.

— Мой отец был добровольцем ООН в Сирии, мать помогала ему, считая своим долгом служить Родине всеми силами, она помогала беженцам уезжать из захваченных городов и обустраиваться на новом месте. Так и познакомились. Террористы взяли их в плен, там они и погибли. Вызнала, довольна? — последняя фраза заставила Риту отшатнуться. Впервые во всегда спокойном и расслабленном голосе Грегори звучало раздражение и искренняя злоба. — Не трогай меня с расспросами о семье, как и Николаса, — и в словах его и мощной фигуре, сделавшей шаг к Рите и нависнувшей над нею, послышалась угроза.

— А тебе есть, что скрывать? — Маргарита подняла голову и бесстрашно расправила плечи, про себя удивляясь тому, как легко Грегори, всегда симпатизирующий ей (порой Рита ловила себя на глупой мысли, что Артур ни разу не ревновал её к Олегу, с которым она проводила большую часть свободного времени, но всегда недовольно косился на Грегори, стоило ему завести с ней разговор) Грегори превратился в озлобленного пса, готового кинуться в атаку.

Впрочем, уже через минуту Грегори расслабился и наклонился к Рите, тихо зашептав ей на ухо:

— Нечего мне скрывать, Рита Розенберг, — и, игриво посмеиваясь, отстранился. Да так и замер, искривив рот то ли в приступе веселья, то ли в гримасе отчаяния, услышав вопль Николаса:

— Да пошли вы к чёрту!

Отскочив от Маргариты, Грегори рванул в гостиную, едва не сбив собиравшегося заглянуть на балкон Артура, который выглядел ещё бледнее обычного, следом устремилась и Рита, схватив Филипповского за руку.

Николаса они застали застывшим в проходе между гостиной и коридором, сжимавшего в трясущихся руках телефон.

— Всё, ради чего вы звоните — это испортить мне праздник?! — истошно вопил в трубку Ник, и Рита поразилась тому, каким потерянным выглядел её товарищ. В похожем состоянии она видела его только тогда, когда Ник узнал о теракте в Парадиз-Сити, только теперь к уже знакомой истерике и испугу примешивались... обида и злость? То, что никогда раньше не проявлялось в Николасе, сейчас пропитало его натуру, заставив дрожать звонкий голос и затуманиваться слезами глаза. — Всю жизнь я старался как лучше, чтобы вы могли мной гордиться, а вы... — Николас не договорил, швырнув смартфон на пол и утирая выступившие злые слёзы.

Рита видела, как Николас ломается. Будто бы сжатый в кулаке сухоцвет, яркий жёлтый одуванчик, уничтоженный чужими руками. Николасу хотелось убежать, спрятаться от всех, но ему мешали присутствующие. Придётся оправдываться, юлить, делать вид, что ничего не произошло, опять корчить рот в улыбке и обнажать исправленные в юности брекетами зубы.

— Ник, что произошло? — первым тишину нарушил Олег, мягко оттеснив Грегори, порывающегося закрыть друга собой. Державин присел на корточки, поднимая разбитый телефон.

— Ничего, — рассеянно отозвался Андерсон, присев рядом с ним и забирая из рук Олега уже неработающий смартфон. — Просто каждый год одно и то же... Да уйди ты! — гаркнул на подоспевшего Грегори Ник, поднимаясь на ноги, пошатываясь. Испуганная Тыковка тут же поспешила к хозяину, мяукая и уцепившись коготками за штанину брюк. Подхватив на руки Тыковку, Ник устало рухнул на диван, погрузившись в раздумья.

И, наконец решившись на рассказ, начал:

— Признаться честно, я с детства должен был связать свою жизнь с Голливудом. Папаша у меня владеет актёрским агенством, несколько популярных актёров лично продвинул... Ну или математиком, как маменька, — ехидно захихикал Ник. — Я даже поступил на математический факультет! А потом понял, что в попытках угодить всем не думал о том, чего хочу я.

Ник умолк. Раздался похожий на всхлип звук, и рядом с ним опустился Артур. Николас дёрнулся, но не сдвинулся с места, продолжив, нервно кусая губы:

— Я отчислился с математического и решил поступить на факультет журналистики. Родители были в ужасе. Отец предлагал театральный, обещал помочь даже без образования... А я устал актёрствовать. Ненавижу ложь и притворство, а стань я актёром, этого было бы не избежать, — Андерсон шмыгнул носом, но тут же утёр его рукавом, выпустив из рук Тыковку. — Так я оказался в опале у своей семьи. Почему-то они считают, что журналисты — это папарацци без извилин и любители копаться в грязном белье. А мне хотелось искать правду и доказывать её. А потом я наткнулся на Маргариту Розенберг и понял, с кого хочу брать пример. Так я из всегда хорошего мальчика превратился в разочарование семьи, начал курс с психологом и... — он растерялся окончательно, поняв, что несёт чепуху, и заткнулся. — Я старался делать всё правильно и хорошо, чтобы они гордились мною даже тогда, когда я избрал путь себе по душе. Но... Что вышло, то вышло.

Рядом с Николасом с другой стороны присел Грегори, рядом расположилась Мэй, на полу сели Вивьен и Олег. Стоять осталась одна Маргарита, буравя взглядом Николаса. А затем, не найдя нужных слов, которые стоило бы сказать в такой ситуации, выдала:

— А я тоже разочарование семьи.

— А я модельером стать хочу, но из всех вариантов для меня — выйти замуж за богатого делового партнёра отца, — следом призналась Мэй, и, не выдержав, засмеялась тихим и приятным смехом, изящно прикрыв рот ладошкой и пряча за смехом горечь. Мэй прекрасно знала, что никто из присутствующих не поймёт её каббалы, кроме Артура, встретившего хихиканье подруги сочувствующим взглядом и неловкой полуулыбкой.

Не сдержала неприятной, больше похожей на издевательскую, улыбки и Рита. Маргарита подошла ближе, намереваясь сказать что-то Нику, но успела только пискнуть — Артур рывком усадил её рядом.

— Все мы здесь в каком-то роде разочарования, — подвёл итоги Артур, одной рукой приобняв Риту, а другую положив на плечо Ника.

Николас рассмеялся. Громко, радостно, счастливо, не пряча стекающие по щекам слёзы. Андерсон кинулся обнимать всех, лез с поцелуями и признаниями в любви, просил прощения у Артура и подначивал остальных выпить вместе с ним. И был уверен, что обрёл настоящую семью из таких же поломанных и странных людей.

***

— А я ведь была таким разочарованием... Ни образования, ни надежд, ни целей, — Камилла рассказывала уже с трясущимися руками, и Раевский был готов остановить её в любой момент — гостья его старалась говорить спокойно, но мужчина знал, что её разрывают эмоции. Камилла проводила вскрытие самой себя, лежащей на столе патологоанатома, где и в роли тела, и в роли врача выступала она. Или, вернее сказать, Камилла Розенберг и Ксу Шан?..

— Продолжайте, Камилла, я слушаю, — приободрил Камиллу Раевский, и та благодарно закивала, выдавив из себя те самые смиренно-робкую улыбку и взгляд агнца, коим он смотрит на своего убийцу.

— Когда меня привели туда... Я назвала настоящее имя, уверяла, что моя семья даст им любые деньги, а та женщина только рассмеялась и сказала, что мне повезло, что рассказала я это ей, а не... — она запнулась, шумно сглотнув и потянувшись к воротнику платья, расстёгивая его — Камиллу бросило в жар. — Она назвала меня Шан Ксу. И я так и осталась ею до сих пор. Знаете, в первый раз их было... Их было трое. Такое частенько приключалось, иногда их было даже больше. Мерзких, похотливых, грязных мужчин, считающих, что грязная и мерзкая там только я. Я перестала плакать спустя... Недели две? Или даже меньше... Когда поняла, что останусь здесь навечно, и выход только самоубийство.

— Но Вы хотели жить.

— Но я хотела жить! — вскрикнула Камилла, убрав руки от шеи и вцепившись ими в подлокотники кресла. Протез с характерным скрипом сжимал и разжимал затянутые в перчатку искусственные пальцы, и гостья доктора тут же прекратила это делать, стараясь расслабиться. — Хозяйка в каком-то роде даже... Полюбила меня. Но я была невыгодным товаром для продажи — наркотики не стали даже пробовать, меня слишком часто накрывали приступы, поэтому ей приходилось рассчитывать и траты на лекарства, которые я всё же покрывала... Своей прибылью. Были случаи, когда приступы настигали прямо перед клиентами...

Снова тягостное молчание. Раевский кивал, ничего не помечал в записной книжке рядом — всю информацию о своих клиентах он хранил в голове, не было ни видео, ни аудиоматериалов, и даже каких-то рукописных записей найти было невозможно.

— Расскажите, как Вы выбрались, Камилла.

— Он спас меня. Двести тысяч юаней, доктор Раевский. В тот день я удивилась, как же дёшево я стою. И я очень хорошо запомнила, сколько стоит моя жизнь. Всего двести тысяч юаней. Но он нашёл их меньше чем за сутки. Просто чтобы забрать меня. И я поняла, что для него моя жизнь оказалась бесценной.

Она позволила себе заплакать. Судорожно хватая ртом воздух, чувствуя надвигающийся приступ, намеревавшийся скрутить тело в агонии. Её душили обида, ненависть и боль, которую было невозможно ничем заглушить.

Камилла Розенберг была разочарованием не только для всех остальных, но и для самой себя.

***

— Надеюсь, тебе всё же нравится здесь, — Артур остановился на парковке у двухэтажного коттеджа, и выскочил из машины, помогая выйти Рите.

— Думаешь, мне не нравится жить в доме в центре Лондона? Ты сколько денег хозяину отдаёшь за эту красоту, Филипповский? — Маргарита со смехом поднялась на террасу, открывая дверь дома.

— Дом одного из знакомых отца, аренда по дешёвке, — лукаво прищурился Артур, заходя следом за Маргаритой и закрывая дверь. — Да и Вэнь... Настойчиво просит оставить его одного.

Вэнь... Маргарита понимающе кивнула, решив, что на этом разговор закончится. Обсуждать с Артуром его лучшего друга не хотелось, особенно после всего, что произошло между ними. Маргарита даже не сомневалась, что Артур знал. Знал о чувствах господина Чжоу, о сомнениях самой Риты. И продолжал покорно быть рядом и хранить ей верность, как преданный пёс. Порой Рите, к её собственному удивлению, становилось стыдно перед Филипповским, и она в эти моменты искоса поглядывала на него, старательно находя в его чертах что-то новое. У Артура всегда появлялась на щеке ямочка, когда он улыбался ей, меж густых чёрных бровей пролегала глубокая морщина, когда он сидел, погружённый в работу, а когда он делал наброски или писал картины, лицо его принимало одухотворённый и возвышенный вид, отрешённый от реальности, совсем как у людей на старинных портретах или у святых на иконах.

— Маргарита? — Артур легонько коснулся щеки Риты рукой, внимательно всматриваясь в её лицо глазами-колодцами. — Всё хорошо?

«У тебя всё хорошо, солнышко», — знакомый сладкий, тягучий низкий голос отозвался в голове, будто бы подбадривая бывшую возлюбленную.

Антуан был по меньшей мере святым. И каждый раз, стоило Маргарите почувствовать, что Артур разжигает в ней чувства, что она хочет коснуться его, как воспоминания об Антуане отравляли реальность. И пусть благодаря бесконечной рефлексии Рита почти была уверена, что не предаёт себя и свои чувства, но сомнения всё ещё точили её душу.

— Всё хорошо, — нервно заулыбалась Рита, склонив голову к плечу. Вновь это странное влечение, желание прижаться к этому омытому чужой кровью сгустку невинности и непорочности, такой редкой и чуждой этому миру. Почти святой и такой испорченный одновременно.

На этот раз Маргарита поцеловала его первой. Жадно, пылко, будто бы намереваясь вцепиться в него подобно обезумевшему от жажды крови вампиру, выпить до последней капли. Внутренний деспот Риты возликовал, когда она не почувствовала сопротивления. Её поцелуи он принимал не менее жарко и радостно, как благословение божества. Рита почти кусала его, обнимала, цеплялась за Артура, хватаясь острыми ногтями за плечи.

Артур отстранился первым, к огромному удивлению и недовольству Маргариты.

— Рита, — Филипповский задумчиво прикусил губу, будто колеблясь и не решаясь что-то сказать, а затем осторожно начал: — Маргарита Розенберг, я тебя...

— Заткнись.

Вспышка чувств потухла так же быстро, как и появилась. Рита отшатнулась, презрительно кривя губы.

— Не сейчас, Филипповский. Совсем не сейчас.

Рита поспешила на второй этаж, в спальню. Их совместную спальню с Артуром.

Николас порой вульгарно подшучивал, в то время как ни Артур, ни Маргарита не хотели переходить грань дозволенного. Рита знала, что он любит её. Искренне, по-детски беспечно, это была та самая первая любовь, особенно невинная и важная. Рита старалась отвечать чем могла. Скупо, тяжело, иногда до жестокости сухо и грубо. Прошлое наталкивало на забавную мысль, что следует признаться в любви, пока история не повторилась. Настоящее твердило, что это слишком глупо и поспешно. И Маргарита соглашалась с ним.

Артур стерпел с улыбкой на лице, как и всегда. Лишь глаза его, вспыхнувшие всего на долю секунды, погасли вновь, превратившись в два бездонных колодца с чернеющей в них водной гладью. В которой порой чертовски красиво отражались звёзды и фонари ночного города.

Рита почти могла полюбить его.