VII. Гибель

— Как тебе может не нравиться «Фауст»?! — Камилла нахмурила брови и сурово уставилась на господина Чжоу. Да, теперь, когда он был фу сан шу, он имел полное право именоваться господином, её невероятным возлюбленным, в котором она не чаяла души.

— «Фауст» — страшная муть, мой цветок, — сидящий за столом Вэнь глухо рассмеялся, проведя рукой по отросшим до плеч волосам. Вэнь Чжоу и Ксу Шан были вместе уже четыре года, и дела их шли в гору: Камилла словно приманивала удачу, и по службе Вэнь продвигался невероятно быстро: подумать только, в двадцать три года стать правой рукой лунг тао «Чёрного дракона»! Головокружительная карьера господина Чжоу позволила ему создать вокруг себя круг приближённых и стать авторитетом как в триаде, так и в корпорации своего хозяина. Тут-то и пригодилась образованность Камиллы, воспитывавшей Вэня, словно нерадивого ученика. Не только в сфере экономики и права, но и культуры, ведь, по словам Камиллы, «высокопоставленный человек не стоит ничего, если с ним не о чем поговорить».

— «Фауст» — это классика, — Камилла кинула книгу перед Вэнем, сев напротив. — К концу недели ты должен его прочитать.

— К концу недели я должен побывать на посвящении пятерых новых солдат и убрать троих человек!

— Одно другому не мешает! — девушка хлопнула ладонью по столу, и Вэнь смолк, подперев щеку кулаком и глядя на её недовольное, но всё ещё очаровательное личико.

— Может, мы Есенина лучше поучим ещё? — он мечтательно закрыл глаза, начав говорить тихо и нараспев:

Не гляди на её запястьяИ с плечей её льющийся шёлк.Я искал в этой женщине счастья,А нечаянно гибель нашёл...

— Боже, Вэнь, я ненавижу Есенина! — Камилла поморщилась, закрыв уши руками.

— Не ври, ты говорила, что ты учила его стихи и даже устраивала в семье поэтические вечера!

— Но я не сказала, что любила его! — недовольно скривившись, Камилла устало выдохнула: — Лучше декламируй на русском Блока, его я люблю.

— «Я понял смысл твоих стремлений»? — Вэнь коснулся запястья Камиллы, с нежностью прикасаясь к молочно-белой, будто светящейся коже. Определённо, Камилла была ангелом, и ни на секунду Вэнь не пожалел, что спас её тогда, ведь после она спасала его сотни, тысячи раз. Камилла спасала его каждый день, каждый час, каждую минуту, стала для него причиной возвращаться домой целым и невредимым, причиной интереса к жизни заместо попыток выжить. Камилла Розенберг подарила ему смысл жизни. То, о чём спорили именитые философы веками, для Вэня оказалось чрезвычайно простым.

— Да, напишешь этот стих на моём надгробии, — господин Чжоу ожидал услышать сарказм, но Камилла была серьёзна. Говорила тихо, спокойно и грустно.

Она стала для него смыслом жизни, и Вэнь не мог позволить ей грустить или терзаться чем-либо. Не мог позволить — и из раза в раз позволял. Камилла была сильнее его, и сильнее были её страдания. Вэнь попросту не мог предотвратить их, и потому на душе его страдания Камиллы оставили неизгладимые шрамы, грубые уродливые рубцы, такие же, как и на теле Вэня. Покрытое шрамами, привыкшее к ударам и дракам крепкое могучее тело должно было соответствовать каменному, безжалостному сердцу и чёрствой душе. Господин Чжоу никогда не ждал от этого мира добра и дарить это добро не хотел тоже, и потому должен был представлять из себя ком злобы и ненависти, но что-то в нём оставалось простое, человеческое. Что-то оставалось от отданного бабкой в детдом пятилетнего мальчика, ещё не знавшегося, что он свяжется с ужасной компанией и с тринадцати лет будет шляться по притонам, воровать часы и сумки и жить с мыслью о том, что умрёт он где-то под мостом от голода и болезней.

Камилла Розенберг смогла позволить капле человечности остаться в гнилой, испробовавшей все пороки и вкусившей все запретные плоды сущности Вэня.

— Я люблю тебя, Камилла Розенберг. Люблю больше всего на свете, и никогда не сомневайся во мне, — с жаром зашептал господин Чжоу, подскочив к ней и подхватив на руки, прижимая к себе, покрывая лицо возлюбленной горячими поцелуями и продолжая шептать и клясться в вечной любви.

***

Господин Чжоу кинул тлеющую сигарету в пепельницу, мутными глазами пялясь на книгу перед собой. На сорок четвёртой странице — целая жизнь. На сорок четвёртой странице — она и ещё кто-то, чей образ расплывчатый и непохожий на неё, но являющийся её точной копией.

На сорок четвёртой странице — его гибель.

Эту книгу Вэнь сумел сохранить. Камилла подарила её ещё в то время, когда они вместе учили русский язык. Камилла считала, что стоит начинать со стихов — здесь и благозвучность, и высокопарная лексика, и развитый словарный запас. Они читали Пушкина, Ахматову, Маяковского... И всё же Вэнь любил Есенина. Камилла же предпочитала Блока. Для Камиллы Есенин был слишком прост, для Вэня Блок — слишком сложен.

Помотав головой, господин Чжоу протёр глаза и с тоскливой улыбкой принялся листать книгу. Проклятая сорок четвёртая страница. Строки, режущие закостенелое сознание и огрубевшее сердце. Вместо превратившихся в неразборчивую вязь строчек — расплывчатый образ с непонятными чертами. Неужели даже Камилла осталась в его памяти только призраком? Или кто-то упрямо овладевал его мыслями, заставляя лицо Камиллы превращаться в старый портрет, поблекнувший от времени и небрежного хранения?

Откинувшись на спинку стула, Вэнь принялся читать. Не с начала стихотворения, вырвав кусок из середины и стараясь разобрать в нём проклятый образ:

Пой, мой друг. Навевай мне сноваНашу прежнюю буйную рань.Пусть целует она другова,Молодая, красивая дрянь.

Резко захлопнув книгу, Вэнь вскочил и направился на кухню. Откупорив бутылку коньяка, господин Чжоу сделал несколько глотков, вытер губы тыльной стороной ладони. В этой женщине он не искал счастья, не смел. Но в ней он способен найти и гибель. В молодой, красивой дряни, всегда ходившей с тёмной помадой на губах и с отвратительно-красивыми глазами. Такой похожей на неё, которую постоянно приходилось называть Ритой, смаковать её имя тогда, когда на губах постоянно оставалось, как послевкусие, другое, готовое вот-вот сорваться.

Вэнь остановился и сделал несколько глубоких вдохов, стараясь отогнать ненужные мысли. Расслабиться помог оставшийся коньяк. Вернувшись в гостиную, Вэнь устало рухнул в кресло. Нужно было написать Артуру, что всё в порядке.

Мысли об Артуре вызвали у Вэня улыбку. Нет, он не посмеет сделать ему больно. После Камиллы Артур стал ещё одним человеком, ради которого Вэнь жил — не будь Вэня в жизни Артура, господин Лао попросту сжил бы сына со свету. Вэнь не мог понять этой ненависти. Будь у него ребёнок, он бы сделал всё для его счастья. Воспитанником господина Чжоу стал Артур, и Вэнь искренне желал ему счастья и всегда поражался тому, как в окружении зверей смог вырасти человек.

Господин Чжоу не посмеет причинить ему боль. Больше никогда он не тронет Маргариту Розенберг даже пальцем, и необъяснимая тяга к этой девушке будет ограничиваться исключительно совместным расследованием.

«У меня всё хорошо, расскажи, что у тебя нового?» — отправив сообщение, Вэнь включил на телефоне беззвучный режим и взял в руки вторую книгу. Теперь ему определённо стоило перечитать «Фауста».

Тем временем до праздника оставались считанные минуты. Отложив телефон, Артур обернулся, не сдержав усмешки: Вивьен сидела по левую руку Аглаи, по правую же, улыбаясь и поддерживая разговор, сидел Олег. Рита же сидела на переднем сиденье, время от времени поглядывая на Артура.

— Отправлять Ника и Мэй на такси было неопасно?

— Разве что для Николаса.

— За него я и волнуюсь.

— Марго, ты, как и всегда, интересуешься другими людьми, — без тени иронии сказал Филипповский. — Думаю, рассказы о том, что ты чёрствый сухарь, сильно преувеличены.

— Кто так говорит? — вскипела Рита, но, завидев лукавое выражение лица Артура, фыркнула. — Очень смешно.

— Но ведь о тебе наверняка так говорят, — и юноша неожиданно перешёл на французский: — Давай французский и русский будут нашими тайными языками в зависимости от ситуации?

— Почему не итальянский или китайский?

— Итальянский слишком пылкий, а китайский ты не знаешь, — продолжал мурлыкать Филипповский, посмеиваясь. — К тому же, французский — язык любви, а русский — язык нежности.

— А у нас любовь?

— Не будем торопиться с выводами, пожалуй, — поджав губы, ответил Артур, и одну руку опустил на руку Маргариты, сплетая свои пальцы с её.

Артур остановил машину, помогая выйти Маргарите, Олег же помог Вивьен и Аглае. Судя по всему, особенно Аглая сдружилась с Вивьен: девушка не отходила от тётушки Державина ни на шаг, помогала выбрать лучшее платье и вместе с Ритой и Мэй сделала женщине причёску и макияж.

Безусловно, Аглая была по-настоящему счастлива в кругу внимательных, добрых к ней людей, любимого племянника, ставшего ей родным сыном, подарков и всего, устроенного для неё этим мальчиком с очаровательной гагаринской улыбкой.

Маргарита не смогла скрыть нежности во взгляде, обернувшись к Олегу, и в очередной раз поймала себя на мысли, что он — один из самых достойнейших людей в этом мире.

— Я никогда не видел таких тёплых отношений детей и родителей, — признался Артур, стоя у самой стены банкетного зала, наблюдая за небольшим семейством Державиных, принимающим поздравления.

— Она же не... Есть же слово «родительница»? — Рита нахмурилась, вспоминая все прочитанные для освежения русского языка книги.

— Слово есть, и она для него как раз родительница. Удивительная женщина.

— Замечательная, — проследив за Аглаей затуманенными глазами, Рита неспешно направилась к Нику и Вивьен, единственным людям в зале, не понимающим ни слова на русском. — Сегодня я побуду вашим переводчиком.

— Рита, а кто этот мужчина? Мадам Державина так смотрит на него... — Вивьен хихикнула, наблюдая, как смущается, подобно влюблённой школьнице, взрослая и опытная женщина.

— Олег, зачем ты... — Аглая обернулась к племяннику, и Рита была готова поклясться, что сейчас она либо сбежит, будто невеста из-под венца, либо придушит его.

— Здравствуй, Аглая, — мужчина, судя по виду, был ровесником Аглаи, высокий и худой, с выпирающими скулами на тонком лице. В волосах и аккуратной бороде его блестело серебро седины, но выглядел он замечательно. Маргарита поймала себя на мысли, что мужчина чем-то даже похож на её отца.

— Олег, как же ты... — Аглая замотала головой и, не выдержав, расплылась в нежной улыбке.

— По счастливой случайности столкнулся с профессором Пожарским в Питере, — лукаво ответил Олег.

— Так ли случайно?

— Совершенно случайно, мама. Не держи Валентина Сергеевича на пороге, давайте пройдём к столу.

— Пожалуй, — Пожарский наконец отдал женщине букет лилий, который до этого старательно прижимал к груди и, предложив Аглае взять его под руку, вместе с ней направился в зал, к расставленным большим круглым столам, накрытым на восемь персон каждый.

Ехидно ухмыляясь и покачивая бёдрами, Маргарита подошла к другу, несильно толкнув его локтем в бок.

— Ты когда свахой заделался, Державин?

— Как они познакомились? — подлетел Ник.

— А кто он вообще? — встряла Вивьен.

— Отстаньте вы от него, — Мэй хитро прищурилась, стараясь скрыть смех. Артур только кивнул, подтверждая слова подруги.

— Спасибо, ребята, — стушевавшись, Олег поправил волосы и, заливаясь краской, начал говорить: — Пожарский и мама встретились около года назад на форуме для преподавателей в Петербурге, он был одним из организаторов. Все три недели форума они друг от друга не отходили, правда, потом мама решила, что уже не в том возрасте, чтобы влюбляться, и даже номера ему не оставила.

— Какой глупый поступок! — возмущённо фыркнул Ник и тут же увернулся от руки Риты, намеревающейся отвесить ему подзатыльник.

— Не тебе судить людей, которые избегают отношений, бабник несчастный. Олег, продолжай, — ободряюще улыбнулась Маргарита другу.

— Да и продолжать нечего... Нашёл его, встретились, обсудили... Пожарский же тоже думал, что поздно уже, а тут впервые за двадцать лет влюбился, как малолетний дурак. Но всё-таки я уговорил его приехать, а дальше... Не будем загадывать, — Державин приобнял Риту и Артура, кивком поманив за собой остальных. — Давайте уже за стол, только нас и ждут.

И потом Рита окунулась в детство. Перед глазами поплыл юбилей дедушки Миши. Рите около семи, и это последний день рождения её дедушки, последний раз она видела перед собой эти светившиеся добром и нежностью к ней по-кошачьи зелёные глаза, обрамлённые лучами морщин. Точно таким же был его праздник, несколько столов, только те, кто наиболее знаком и близок, вдалеке от пафосных светских мероприятий с сотнями гостей, но всё равно пышный. Риту никогда не смущала роскошь, дорогие наряды, которые она носила с детства, шёлковые простыни, на которых спала, духи, которыми пользовалась и шикарная изящная мебель, которая окружала её. Маргарита не видела ничего плохого в том, чтобы жить в комфорте и окружать себя красивыми вещами, но лицемерие сильных мира сего и их свиты, привыкшей лебезить и скалиться в приторных улыбках, поистине пугала её.

Дедушка Миша был не такой. Рита не знала, каким он был в молодости, но помнила его последние годы. Михаил Владимирович любил внучек, казалось, сильнее, чем Анну, собственную дочь, и будто хотел компенсировать Рите и Камилле этим недостаток любви со стороны родителей, в ту пору вечно ссорящихся и почти не общавшихся. В те годы у Генриха были плохи дела в бизнесе — после смерти старого господина Константина всё огромное семейство Розенбергов было в шаге от разорения.

От воспоминаний и вина, сладковатых и оставлявших горькое послевкусие, Риту отвлекло движение за столом. У Аглаи звонил телефон.

— Извините, — понизив голос, виновато пробормотала женщина и ответила на звонок. А затем, едва не выронив телефон, застыла, не в силах скрыть потёкшие по щекам слёзы.

— Мама? — Олег придвинулся ближе, забирая из её рук смартфон.

— Там... Там он, Олеж...

Державину было достаточно всего пары слов, чтобы всё понять. Вскочив, мужчина бросился на выход из зала, скрывшись за дверями. Рита кинулась следом, жестом показав Артуру отвлечь и успокоить Аглаю и примолкших от неожиданности гостей.

Олег мерил широкими шагами коридор, разговаривая с кем-то. И слова его были непривычно холодны и жёстки.

— Ты двадцать лет не объявлялся, тут решил поздравить маму и испортить ей праздник?

— Олег, она тебе не мама, а тётя...

— Она мне как раз мама. В отличие от Вашей жены,— Олег неожиданно перешёл на «Вы», и в лице его появилось что-то раздражённое и злое.

— Олег, нам давно следовало поговорить... — голос незнакомого мужчины сорвался на кашель, но он нашёл в себе силы продолжить: — В конце концов, ты мой сын...

— Ошибаетесь, — по скулам Державина заходили желваки, он ненадолго замолк, но решил бросить ту же самую фразу, сказанную ему несколько лет назад и до сих пор хранившуюся в памяти: — Мужчина, я Вас не знаю.

Завершив звонок, Олег облокотился о стену спиной и, взглянув на Риту, криво улыбнулся:

— Ну чего ты за мной побежала?

— Нетрудно было догадаться, что случилось, — Маргарита подошла ближе к другу и протянула ему руку. — Гештальт закрыт?

— Не совсем. Я его давно за себя простил ещё, но Аглае зачем было жизнь портить... — Олег внимательно посмотрел на руку Риты, маленькую, с тонкими пальчиками с аккуратным маникюром и парой колечек.

— Я бы не простила вообще, — фыркнула Рита, продолжая держать руку протянутой. И с облегчением выдохнула, когда Олег взял её руку своей, крепкой, широкой и тёплой.

Рита нескоро решилась бы говорить об этом вслух, но Олег представлялся ей выкованным из стали или высеченным из камня. Ничто не могло сломать его в этой жизни, ничто не могло сделать больно. Олег никогда не плакал, и даже отблеска слёз не было в его чистых глазах. Прозрачных, искренних и самых честных глаз в этом мире.

Его глаза были самыми честными глазами в её жизни.

— Как ты не сломался?

— Не захотел, — легко ответил Державин с просветлевшим лицом, и сильнее сжал руку подруги. — Я хочу контролировать свою жизнь, и у меня это получается. Получалось, — поправился Олег с хитрой улыбочкой, — до появления тебя. Ты постоянно втягиваешь меня во что-то, но не сказать, что мне уж совсем это не нравится.

— На тебя даже злиться не хочется, — сдалась Рита и потянула мужчину в сторону банкетного зала. — Давай напьёмся сейчас и продолжим ночью.

— Точно, ещё и под гитару петь будем! — оживился Державин и позволил Маргарите утянуть себя в зал, продолжать праздновать.

Оставшуюся часть праздника Рита позволила себе провести без мрачных мыслей и остаться в окружении только хорошего алкоголя, добрых друзей, громкого искреннего смеха и музыки.

Кто-то вроде Николаса сказал бы, что жизнь налаживается, но Маргарита знала, что за затишьем следует сокрушительная буря. Возможно, это была просто паранойя, но именно она пекла всё внутри черепной коробки, норовя расплавить мозг и вытечь струями страха из глаз и рта. Или всего лишь показалось?