Глава 55. «Исповедь Любовницы»

Песня к главе: Камин - Emin feat. Jony

Никто не спасся без смирения. Помни, что до конца жизни ты будешь впадать в грехи, тяжкие или легкие, гневаться, хвастаться, лгать, тщеславиться, обижать других, жадничать. Вот это-то сознание и будет держать тебя в смирении. Чем тут гордиться, если ежедневно грешишь и обижаешь ближнего. Но на всякий грех есть покаяние. Согрешил и покайся... и так до конца. Делая так, никогда не будешь отчаиваться, а постепенно придешь в мирное устроение.

Иеросхимонах Михаил Питкевич

— Здесь будет написана моя исповедь.

{Каково оказаться в роли любовницы, влюбится в женатого олигарха и родить сына от Дьявола}

17.11.2025

Тамирис Сафир

Я всегда думала, что каждый из нас – творец своего счастья. Мне казалось, что судьбы нет. И мы люди сами выбираем свой путь и пишем сами свою историю. Но, пройдя через огонь и воду — я поняла, что у каждого из нас при рождении уже написана вся жизнь. Нам кажется, что мы можем что-то изменить, кажется, что встречи с тем или иным человеком — наша заслуга и наш выбор. Но, это все совсем не так.

Жизнь глумится над нами, заставляя в это поверить, что мы можем как-то повлиять на завтрашний день. Но, на самом деле, все уже давно было предписано судьбой и ни одна встреча — не была случайностью.

Я веду это к тому, что была создана для второй роли, такую мне предписали судьбу...

Ночи шли, а мысли не давали мне покоя, они терзали мою душу, я потеряла сон и кажется смысл в этой жизни. Только сейчас мне пришло осознание о том всем, что со мной случилось и только сейчас я поняла, какой был на самом деле Сулейман.

Он был не просто человеком, любящим — он был пространством, которое требовало подчинения. Он был султаном не только по имени, но и по сути: он привык владеть, делить и решать. Женщины в его жизни — удовольствия, титулы, места в списке; он — их хозяин. Эта мысль застревала в моем горле, как кость.

— Я попала в ловушку, — говорила я сама себе, кормя сына ночью, — не потому что он красив и могуч, а потому что мои прыжки к нему были моим выбором, моей судьбой. И выбор — это не вина, но ответственность.

Я понимала: быть второй — значит раствориться. Чужая любовь требует, чтобы ты поставила свою сущность на полку. Я не готова была сделать это для сына. Мне не хотелось, чтобы ребёнок вырос в доме, где мать — эхо, а отец — корсар.

Я пишу это для себя и для тех, кто когда-нибудь прочтёт мою историю, чтобы отдать этот урок, как завет:

— Любовь — это яд, если она просит тебя отдать себе. Любовь — благословение, если она даёт тебе право быть собой. Никогда не отказывайся от себя под видом великой страсти.

И ещё я часто думаю о рождении сына — плоде нашей запретной связи. В этом утверждении не было ни гордости, ни стыда; было принятие:

— Я родила от Дьявола, — говорила я мысленно, — и этот мальчик — плод нашей запретной и опасной любви. Но он — не грех. Он — жизнь. Он — и моё прощение себе.

Это признание стало для меня точкой опоры. Я не могла стереть прошлое, но могла сберечь будущее. Я решила: Сулейман не отберёт ребёнка; я не дам ему быть инструментом в чужой игре. И если Сулейман когда-нибудь вернется — я встречу его не женой, не любовницей, не тенью, а матерью, которая знает цену своему праву.

Я поняла, что мой долг — забыть прошлое и начать новую жизнь ради сына. Я назвала его Саад, имя которое олицетворяло счастье и удачу. Я хотела, чтобы мой ребенок познал настоящее счастье в отличие от своей матери. В моих устах имя это было клятвой — не власть отцов, а власть матери. Саад первым вздохнул в мире, где его мать положила на правах что-то выше ранга — любовь и свободу.

— Мы уедем, — сказала я позже Самире и матери, — мы уедем туда, где никто не будет называть нас именами чужой воли. Мы будем там, где есть свобода.

И мы уехали. Абу-Даби стал нашим новым рифом. Там, среди чужих людей и зноя, наши дни приобрели ритм: новая жизнь, кормления, прогулки, тихие песни, секретные письма в коробке, которые она иногда перечитывала — письма, что он писал, когда был болен и одинок. В мыслях даже не было желание ему когда-то позвонить. Я не хотела давать ему право решать. Мое молчание было защитой — и прощанием.

В конце, сидя вечером у моря и глядя на отражение звёзд в воде, я записала в дневник — не для публики, а для себя и для сына:

«Я любила так, как не должна была любить. Я знала цену своего выбора, и платила ей каждый день.»

«Быть второй — значит умереть до смерти: терять имя, голос, лицо. Я видела в нём султана, который любил себя и владение, а женщин — как украшения в своих залах. Я потеряла многое, но приобрела главное: сына и понимание, что свобода — дороже титула.»

«Если бы мне вернули время, я бы прожила этот путь снова. Не потому, что он был хорош, а потому, что он был моим. С болью, предательством, огнём — и любовью. Эта любовь была ядовита, но она и была тем, что сделало меня живой.»

«Я родила от Дьявола. И моё дитя — плод этой запретной и опасной любви. Я не поддамся стыду. Я не отдам его на алтарь чужой власти. Я буду защищать его, как защищают те, кто знает цену света.»

Я сложила ручку, провела ладонью по листу и почувствовала, как на сердце стало чуть легче. Это не было счастливое облегчение — скорее ясность, тяжёлая, как камень, но ровная. Моя жизнь разделилась на «до» и «после», и я выбираю будущее — не «второй» в чьём-то доме, а первая в собственном.

Я вернулась домой. Взяла на руки сына. И до сих пор боюсь закрыть глаза. Маленькие пальцы цепляются за мою одежду, и в этом цеплении — вся моя слабость и вся моя сила. Когда он берет мою грудь, мир вокруг вдруг сжимается до одной точки: до этого крика, до этого тепла, до этого невинного голоса, который назовёт меня «мама» и не спросит, кем я была до него.

Я думала, что приготовила себе защиту — что смогу любить тайно, любить осторожно, как пряча огонь в ладони. Но любовь у него иная: она как нож — вонзается в тебя тихо, оставляет следы, а потом требует большего. Я отдала ему невинность в ту первую ночь; я отдала ему не потому, что была слабее, а потому что верила, что это и есть путь к правде. И правда оказалась предательской: он забрал у меня не только тело, он забрал моё представление о себе. Он стал законом в моей душе: что правильно, что можно, а чего нельзя.

Теперь я смотрю на ребёнка и у меня есть страх, страх, что нас могут найти. Я знала, что если он нас найдет, то заберет ребенка — я знаю, что у него есть сила забрать. Он — не просто человек, он — система. Мужчины как он умеют не просить — они забирают. И я не хочу, чтобы моя крошка стал чьей-то марионеткой в чужой игре.

Я боюсь его прихода. Я боюсь тех шагов, тех фраз, тех жестов, которые ломают двери и сердца. Я слышу ночами приглушённый рёв: «Как ты могла?» — и знаю, что это не только обвинение, это приговор. Я знаю, какой у него взгляд, когда в нём вспыхивает собственность — это не любовь, это требование. И оно может стоить очень дорого.

Но потом я смотрю на этого мальчика и понимаю ещё одну вещь: он не похож на мои страхи. В нём — моя кровь и его кровь одновременно; в нём — моё право жить и его след. Я не могу отнять у него право смеяться, падать, возиться в песке. Если он станет инструментом — я сломаю их всех, кто попытается. Я буду львицей, которой не остановит ни трон, ни деньги, ни имя.

И всё же внутри есть боль, каменная и толстая: я любила его. Я любила человека, который мучил себя и мучил других; любила того, кто обжёг меня и обещал спасение. Любовь — она безумна. Она ломает нас и делает нас уязвимыми. Я понимаю это и ненавижу и люблю себя одновременно за то, что позволила этому случиться.

Если бы можно было вернуть время назад, я бы... нет. Я не знаю, что бы сделала. Может, я бы жила по-другому, избежала бы крови и ночей. Но, может, я бы снова сделала тот же выбор, потому что без него у меня не было бы этого ребёнка. Без боли не бывает этого света. Это преступление? Может быть. Это чудо? Точно.

Я закрываю глаза и шепчу сыну обещание: я буду защищать тебя до последнего. Я буду рядом, когда будешь болеть, когда будешь смеяться, когда впервые скажешь «мама» во весь голос, чтобы весь мир услышал. Пусть они говорили, что я — ошибка. Я буду твоим выбором. И если Сулейман постучит в эту дверь — пусть весь мир увидит, что мать не отдаст ребенка, чье сердце носила в себе.

***

Москва

Прошло несколько недель. Ночь в Москве была сухой, свет фонарей резал по лужам, и в большом кабинете Сулеймана висело странное спокойствие — ровное, как натянтая струна. Он сидел за столом, бумаги в стопке были аккуратно разложены, но мысли его плутали где-то далеко — в другом городе, где кто-то держал маленькую жизнь, о которой он не хотел думать и о которой не мог не думать.

Дверь открылась, вошёл Дамир — всегда точный, всегда сдержанный. Он закрыл за собой и, не садясь, протянул папку. Глаза у него были серьезные, и в руках — телефон с сообщением, которое он не решался прочитать вслух сразу.

— Заур звонил, — сказал он коротко. — Говорил долго. Сказал, что побывал в больнице. Узнал кое что.

— И? — сухо спросил Сулейман.

— Ваши догадки были правдивы, — произнёс Дамир, и в словах его было и сожаление, и неверие: — Тамирис родила. Сына. Пару недель назад.

Мир в комнате как будто собрался и разлетелся снова. Сулейман застыл. В голове — вспышки: письма, вуаль, Большой театр, на котором она танцевала, дикая страсть, запретная любовь, борьба за свободу, за жизнь и тот крик ребёнка, который, возможно, принадлежал ему. Все эти годы он пускал в ход власть и расчёт, но сейчас это было не расчётом — это была личная рана.

— Ты уверен? — спросил он, по-мужски пытаясь вернуть голос, что дрожал.

— Да, — ответил Дамир. — Заур видел документы. Всё как есть. Она скрыла. Даже сейчас, она покинула Абу-Даби.

Сулейман поднялся, медленно. Его движения были точны, как у охотника, что внезапно учует цель. В глазах вспыхнула смесь ярости и предательства — не от того, что его обманули фразы и лжи, а от того, что она, которую он считал своей тайной, выбрала молчание. Он почувствовал не только уязвлённое эго — он почувствовал угрозу для того, что считал своим — роли отца, власти, контроля.

— Как она могла мне солгать? — вырвалось из него, и в словах — боль, которую трудно было унять. — Как она могла скрыть это?

Дамир молча кивнул. Он видел многое: как человек, который стоял рядом, знал — правда бывает разрушительна.

— Что делаем? — спросил он наконец.

— Я бы хотел приказать тебе найти её, следом убить и забрать ребенка. — сказал Сулейман ровно. — Но, я не прощаю предательство, Дамир. Все её слова и действия были ложью, непроста она тогда сбежала от меня, она всегда искала свободу. Ей не была нужна моя любовь. Для него наша связь была игрой.

Он сдержал в себе призыв рвать и ломать; вместо этого в голосе снова засияла холодная решимость: не месть сейчас главным, а контроль. Он знал, что если выпустить эмоцию наружу, можно потерять всё больше, чем уже было потеряно. Но внутри всё горело.

В коридоре кабинета часы тикали равномерно — как будто время не замечало тех, чьи жизни оно ломало в своих витках. Сулейман встал у окна, посмотрел на искры города, и в этой картине видел образ: Тамирис — с новым человеком в руках, и его сын — сон, который он ещё не видел, но который теперь требовал ответа.

Он сжал кулак. В этом кулаке было не только желание вернуть утраченное, но и страх: быть отцом — значит терять часть себя. И он не был готов к тому, что кто-то — даже она — может распоряжаться этой частью.

— Значит это конец?

— Нельзя бороться за любовь, которая давно умерла. — Сказал он тихо, обращаясь к Дамиру, — раз она позволила себе скрыть от меня беременность, рождение сына и просто сбежала в неизвестность — это ответ на все мои вопросы. Она вычеркнула меня из своей жизни.

Дамир кивнул и вышел, оставив одну фигуру в комнате — человека, который внезапно стал не только хозяином больших империй, но и мужчинами с разбитым сердцем, с делом, которое было одновременно делом и личной драмой.

Он взял с полки небольшой, потёртый листок — то самое письмо, те слова, что она писала ему в ту ночь. Он провёл пальцем по строкам, и в этом движении было и нежность, и горечь. А потом он подошел к камину и бросил письмо в огонь, тем самым стирая последнее воспоминание о ней, о той, кто зажгла в его сердце пламя, кто заставила его полюбить и кто смогла поставить его на колени...

«Я хочу, чтобы ты знала Тамирис:

Я не перестал тебя любить.Моё отношение к тебе не изменилось.Ты по прежнему мне очень дорога. Жутко скучаю по твоему голосу, запаху, прикосновению.Я не смогу тебя никогда забыть.

Но я... Я понимаю, что у нас ничего не получится.Из меня вышла надежда и вера на наше счастливое будущее, о котором мы когда-то  мечтали.И я молчу не потому что мне всё равно. А потому, что больше не могу говорить.Ты знаешь, я чертовски устал.Молчу, а сердце тихо разрывается на части.Я не прощаю предательство.

Ощущение, будто я стоял напротив своей самой большой мечты и она разбилась на множество мелких осколков, что уже никогда не собрать.

Осколки полетели в меня, наносив порезы и мне невыносимо больно. И я падаю на колени, собирая эти осколки кровавыми руками. Это разочарование.

Мы не смогли уберечь самое хрупкое, что у нас было — Любовь.

Нет, в этом не виноват кто-то один, виноваты оба.

Что дальше?

А дальше каждый пойдёт своей дорогой.На этом нашей истории подошел конец.»

Сулейман Керимов

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам последняя глава?

Я плачу💔 а вы?

Неужели, у этой истории будет печальный конец?

ЗАВТРА ЭПИЛОГ! НЕ ПРОПУСТИТЕ! ТАМ ВСЕ САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ!!!!🔥🔥🔥🔥🔥🔥

20 ноября выходит новая книга! Не пропустите! Там будет ой как горячо!!!

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️