Эпилог

Песня к главе: Flori feat. Argjentina - Ku Isha Une

(эта песня идеально описывает Эпилог, эта песня - любовная баллада, в которой двое бывших возлюбленных ведут диалог, вспоминая то, что было между ними, и сожалея о том, что они не вместе сейчас.)

... Я вся — одна сплошная любовь к тебе. Даже, пожалуй, слово «любовь» — это ещё слишком слабо. У меня к тебе такое чувство, какое только разве к богу можно питать: тут все — и благоговение, и любовь, и послушание...

СтендальКрасное и чёрное

Пять лет спустя

От лица Тамирис:

Прошло 5 лет, а я все так и не смогла его забыть... наверное, и никогда не смогу забыть его... даже пусть пройдет десять, двадцать и больше лет. Он все также останется в моей памяти, как та самая первая любовь, которая причинила мне боль...

Я вернулась в Абу-Даби. Город вечного солнца, где стекло и мрамор не знают жестких зим, но знают жар и притяжение света. Он учит людей быть видимыми, и в этом — большая ложь: иногда видимость — это лишь маска, за которой прячется всё самое страшное и самое нежное.

Я стала преподавать здесь восточные танцы. Я решила вернутся к тому, о чем раньше всегда мечтала. Мой миру сузился до голоса ребенка, я мало с кем общалась, мама сильно заболела, Самира увезла её на родину в Турцию, на лечение, а я осталась здесь зарабатывать деньги не только на себя и сына, но и еще на лечение матери.

Не смотря на новую жизнь, прошлое не покидало меня, ведь это не только тени вокруг; это — ранение, которое иногда болит сильнее, чем сама рана. Я знала: Сулейман жив. Жив и далеко. Жив с властью, с именем, с шрамами. Я знала, что где-то там его дом и его трон, и что имя его звучит в коридорах больших залов, как приговор и как гимн.

Однажды вечером, после долгого дня занятий, после того как Саад уснул и в квартире осталось только мое монотонное дыхание, я села у окна, взяла дневник и начала писать свои мысли. Пальцы тяжело скользили по бумаге; слова появлялись медленно, каждое — как шаг через огонь.

«Я любила так, как не стоит любить», — писала я, и чернила будто впитывали тот жар, который всегда оставлял за собой его образ

«Я знала цену его имени. Я знала, что быть второй — значит добровольно стать тенью. Я вступила в игру, где правил не знала. Это была моя ошибка. И всё же — если бы мне дали вернуться, я бы снова сделала тот же выбор.»

Моя рука дрожала, когда я продолжала:

«Это не оправдание. Это причина. В любви бывают меры, и у меня их не оказалось. Я отдала части себя, и потеряла многое. Но я приобрела то, что уже не отнимут: сына, память о тех ночах, в которых я была цела, и понимание, что цена иногда бывает слишком высокой»

Я подняла взгляд и посмотрела на темнеющий залив. В воде отражался свет — крошечные звёзды, которые не требовали ничего в ответ. Я поняла, что должна не только хранить память, но и учить. Учить других не продавать себя за иллюзии.

«Быть второй — значит умереть, — шептала я себе. — Не физически. По-другому: потерять голос, имя, свою правду. Если кто-то скажет тебе «будь второй — ты будешь любимой вдвойне», беги. Любовь, которая просит тебя умереть — не любовь»

Я закрыла тетрадь и приложила руку к животу — там, где ещё недавно билось маленькое сердце. Теперь сердце моего мальчика стучало рядом с моим собственным и давало мне другую опору. Эту опору никто не купит и не отнимет, потому что она — материнская.

«И всё же, — тихо сказала я вслух, — в глубине души я знаю, какова была наша любовь. Она была ядовита, она была запретна, она была прекрасна. Я родила от Дьявола, — и в этих словах не было рока, а было признание. — Но плод этой любви — не проклятие, а жизнь.»

Я отложила дневник и нацарапала в уголке листа одно имя — не для того, чтобы вспомнить, а чтобы отпустить: «Сулейман Керимов».

***

Саад рос не по дням, а по часам. И с каждым разом — я видела в нем отражение Сулеймана. Он был похоже на него не только внешне, но и характером. Из-за того, что мне не с кем было оставлять сына, приходилось забирать его на репетиции с собой. Там, он часто наблюдал за тем, как я учила женщин танцевать восточные танцы. Иногда, когда никто не смотрел, он брал мой платок и крутился, как маленький артист, будто с ним сказал бы весь мир: «Я тоже могу быть свободным».

Я смотрела и понимала: это моя победа — не над тем, кто правил тенью, а над собой. Я дала ему дом, уроки честности и смелости, и главное — своё имя, которое никто не имел права стереть.

Однажды вечером, на репетиции для маленького выступления, сынок подошёл ко мне и, с серьёзностью, которая не присуща детям, сказал:

— Мама, я буду танцевать и не прятаться. Я хочу идти с тобой на сцену.

Я посмотрела на него и впервые за долгое время мне захотелось смеяться от лёгкости. Я обняла его и поняла: наш путь не окончился. Он только начался.

«Вся эта история — не урок о том, как король падёт. Это исповедь о том, как люди ломают себя и строят заново. Я сохранила в себе память о любви, которая горела и не сожгла, о силе, которая хотела владеть, и о материнстве, которое исцеляет.»

***

Неделю спустя

Абу-Даби. Город казался выточенным из света — стекло, мрамор, вода. На берегу возвышался новый культурный центр — стеклянный дворец с арками, в его сердце открывали большую городскую сцену, предназначенную для международных премий и балетов. Его называли «Белая Роза» — низкий, серебристый купол, что отражал море и небо, словно собирал их в одном дыхании. Инвестор проекта — имя, которое в бизнес-кругах шептали с уважением: Сулейман Керимов. Его лицо снова появлялось в лентах, как громкая подпись под великими делами.

Тамирис пригласили танцевать на презентации нового проекта. Она привела свою школу танца на репетицию: несколько девушек, платье в цвет песка и звезды, реквизит, танцы до утра. Она учила их не трюкам, а дыханию, рассказам тела — и потому её выход всегда был больше, чем просто танец.

— Саад, тебе придется пойти со мной. — Выдохнула она, глядя на ребенка, так как ей не с кем было его оставить.

Ей пришлось спрятать Саада в гримёрке, под старой шторой, дала ему конфетку и попросила тихо сидеть. Сердце стучало чаще обычного: вечер — сцена — люди. Но где-то в животе жила тревога: если кто-нибудь узнает, то, может начаться скандал, ведь детей сюда не впускали.

Зал наполнялся гостями: шейхи в белых кандурах, инвесторы в чёрном, женщины в шелках. Музыка смолкла; ведущий вышел на сцену под свет. Представление началось с торжественных слов, камер и аплодисментов. Затем — объявление: «В знак уважения к местной культуре — танец живота от известной школы восточных танцев».

Они вышли. Танец был будто рассказ: волны, ночи, восточные сказки. Девушки двигались синхронно, их тела говорили древние слова. Тамирис шла в центре, вуаль легла так, что казалось — весь зал смотрит на её тень. Она чувствовала свет, дыхание, моторы камер. Всё будто происходило в другом измерении времени.

Вдруг — шум в кулисах. Маленькая ручонка, непослушный смех. Саад выбежал из-за шторы: глаза большие, босые ножки, брюшко подвижно от беготни. Он метнулся к фуршету, где стояли сладости — маленькие пирожные, цветные и манящие. Он тянется, не обаятелен, не знает правил.

И откуда-то — мягкая, уверенная рука — подхватывает его сзади. Он не плачет уже, только улыбается и тянет к столу. Мужской силуэт в темном костюме выхватил мальчика, поднял на руки, дал ему сладкое пирожное и отнёс к первому ряду и усадил к себе на колени. Зал почти не замечал сначала: глаза смотрели на танец. Но некоторые взгляды соскочили к центру партерa: в первом ряду сидел он — высокий, спокойный, лицо холодное, как гранит. Сулейман. Тот самый. И на его коленях сидел маленький Саад.

Когда вуаль у Тамирис упала, завершающее движение застыло в воздухе — и их взгляды встретились. В театре — минута, которая прожила сто лет. В ту же секунду Саад крикнул: «Мама!» — и раздался тонкий голос, и зал наконец понял: мальчик знает её.

Сулейман замер. Вспышки прошлого. Он словно словил дежавю. 5 лет назад случилось то же самое. Тот самый танец — та самая падающая вуаль с её лица. Тот же дикий взгляд. Но, сейчас все было наяву.

Танец закончился. Тамирис резко подошла к Сулейману выхватила ребенка из его рук и убежала, скрываясь закулисье.

Сулейман встал. Его движения были спокойны, но в них было что-то неумолимое. Он поднял с пол вуаль девушки, сжал её в кулаке и прошёл мимо шепотов, камер, охраны — и разрезал пространство до веранды, где было легче дышать. Там, у стеклянных дверей, стояла она: в потоке света, в том, что осталось от её костюма, — вся открытая, вся честь, вся вина.

— Вы оборонили... — послышался его тяжелый голос. Она обернулась и не посмотрев ему в глаза отобрала из его рук свою вуаль.

— Он мой сын? — спросил он прямо, будто требовал справедливости. — Значит, все это было правдой, которую ты скрыла от меня.

Её колени ослабли. Слёзы рвались наружу, но не от радости — от многолетней усталости, от страха и от того, что правда вырывается наружу так болезненно.

— Да, — сказала она, и голос трясся. — Это мой сын.

Он резко схватил её за плечи. Не жестоко, а как человек, у которого в руках — последние карты. Его глаза, полные огня и стужи, смотрели в её лицо.

— Как ты могла не сказать мне? — кричал он. — Как ты могла? Пять лет прошло! Пять гребанных лет!

Её ответ — хлипкий и правдивый:

— Я боялась, — прошептала она. — Я боялась, что ты заберёшь его. Я боялась, что он станет инструментом в твоих руках. Разве, я могла жить без него? Ведь я и так потеряла тебя когда-то... его потерять я бы не смогла.

В этот миг, почти инстинктивно, она тянулась к нему и поцеловала — сначала как просьба, затем как вызов. Поцелуй стал срывом надежд и открытием старой ранки. Он прижал её к стене. Двери в зал остались открыты, и через них слышался смех, аплодисменты — мир продолжал играть, не зная о том, как рушатся жизни в кулуарах.

Он отвечал жадно, как человек, который ждал целую вечность. Потом, отстранившись, произнёс тихо, но твёрдо и властно — как приказ, как обещание, как приговор:

— С этого момента ты навсегда будешь принадлежать мне одному. Когда-то я позволил тебе уйти, и ты скрыла от меня моего сына. Но в этот раз ничего у тебя не выйдет. Ты навеки станешь моей.

В словах его — и победа, и угроза. В них — старый султанский тон: владеть, прописывать судьбы. Но в голосе проскальзывала и иная нота — слабость, страх утраты, призрак любви, что когда-то вспыхнула и сожгла обоих.

Она стояла, дрожа от смеси отвращения и притяжения. Она знала теперь наверняка: быть «его» — значит распрощаться с тем, кем ты была. Но в её губах застыл ответ другой природы: та самая сложная, роковая привязанность, что держала её целые годы.

— Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим... — прошептала она.

— Прекрати, Тамирис, я всегда был твоим, а ты всегда была моей.

— Я вся твоя, Сулейман, а ты, похоже, общий...

И ушедшая музыка, и шелест платья, и шёпоты гостей повторяли одно — как и прежде: имя, что носило и власть, и искушение. Она услышала его в себе и давно уже не могла от него отказаться.

Ночь закончилась, но их история снова началась. Они вышли из здания, он посадил её в машину. Ребенка держал на руках и не мог им налюбоваться. Саад был очень на него похож. Словно его мини версия.

— Говорят, когда сын вылитая копия отца — значит мать была безумно влюблена в отца своего ребенка.  — Сказал Сулейман, сидя с ней в машине.

— Скажи честно, это ведь твоих рук дело, что сегодня я танцевала на открытии нового проекта? Ты ведь знал, что я приду, так ведь? — Спросила Тамирис, а Сулейман всего лишь усмехнулся, протягивая ей синюю коробочку, с крупным бриллиантовым кольцом.

— Глаза, Тамирис... глаза никогда не врут. И даже спустя пять лет, я увидел, что твои глаза до сих пор в меня влюблены. Мне этого достаточно, чтобы дать Любви присягу, взяв в свидетели родной Кавказ. Ты вечно будешь принадлежать мне одному. Такой у этой истории конец.

— Если меня спросят, есть ли у Дьявола имя? — думала я в тот миг, глядя на мужчину, которой покорил пять лет назад мое сердце.

— Я назову лишь одно имя: Имя Сулеймана Керимова.

***

«Знаете, я смотрю на нее и, клянусь, не вижу границ между помешательством и здравым смыслом.

Я так и не понял, почему вся эта нежность, демоническая страсть и искренность досталась именно мне.

Я знаю, что даже когда не вижу ее лица, но точечно прикасаюсь к ней, она улыбается, прикрывая при этом свое оружие - глаза.

Я сдался ей в плен сразу, да и правильно сделал: дрожь, от которой мои пальцы просто немели, а язык становился как после вина.

Жизнь, которая была секундой до, уже забыта и стерта из моей памяти.

Она, как тропический дождь, тайфун или цунами, пришла внезапно и осталась навсегда.

Я сразу запомнил ее шею, ее пальцы рук, аромат. Я запомнил себе, что только этой женщине я буду писать стихи на ее кремовой, зефирной коже.

Она стала первым и единственным человеком, о котором мне так жадно хотелось заботиться.»

Сулейман о Тамирис

КОНЕЦ

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам Эпилог?

Ну, я пустила слезу😅 честно, я не могла написать плохой конец, вы меня знаете...

Как по мне, Сулейман всё эти годы следил за Тамирис, он все знал, но не решался вернутся в её жизнь. Точнее, он просто создавал путь к ней, путь к этой встречи, ведь специально начал строительство здания в Абу-Даби.

Сразу хочу сказать, в письме благодарности немного написала о героях и о самом сюжете. И о своих мыслях на счет этой книги. Буду благодарна если прочтете.

Спасибо всем, кто уделил свое время истории Сулеймана и Тамирис❤️

Спасибо, что все это время были со мной❤️ спасибо и всем тем, кто будет читать эту историю❤️

Эта было очень круто! Спасибо за эмоции и поддержку❤️

Люблю вас, ваша Ри❤️

До новых встреч в новой истории❤️

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️

УЖЕ ПОСЛЕЗАВТРА (20 НОЯБРЯ) ВЫХОДИТ НОВАЯ ИСТОРИЯ! НЕ ПРОПУСТИТЕ!!!!🔥🔥🔥🔥🔥🔥🔥🔥