Глава 53. «Плод запретной любви»

MiyaGi & Эндшпиль - Заплаканная (feat. Amigo)

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Фридрих Вильгельм НицшеПо ту сторону добра и зла

Несколько дней спустя. Ночь.

Абу-Даби спал по-своему — не так, как белые города с морем; здесь ночь была влажная и тёплая, и свет от фонарей падал жирными кругами на плитку. Тамирис сидела у окна, поджав колени, и смотрела на чёрную воду залива. В квартире — тишина, та, которую не нарушали ни шаги, ни разговоры. В её руках — карточка с его номером, бумажка, которую он оставил ей как нить, если она когда-нибудь захочет снова пересечь мост между их мирами.

Она касалась номера кончиками пальцев, как будто это была вещь из другого мира. Сердце у неё болело — не только от утраты, но от решения, которое она сама приняла.

— Если бы мне дали вернуть время назад, — прошептала она в пустоту, — отказаться от той встречи, отказаться от его рук и поцелуев... я бы всё равно не отказалась. Он подарил мне любовь, то, что не смог подарить никто другой.

Она знала цену того признания — знала, что каждый шаг с ним был как игра с огнём. Но в этой игре было не только разрушение. Там было и чувство, такое настоящее, что не поддаётся логике. И потому, держа карточку, она не набрала номер. Вместо этого она написала в голове небольшую правду, которую никогда никому не скажешь в голос:

— Я полюбила его так, что больше никого не смогу полюбить. Он был первым. Единственным. Последним. Мое сердце навечно будет принадлежать ему одному. Но, нам нельзя быть вместе.

Потом пришло и другое — горькое и простое, как урок:

— Если бы мне сказали: «Откажись», — она тихо улыбнулась сквозь слёзы, — я бы не отказалась. Я прожила бы эту историю снова. С кровью, предательством и болью — но снова. Потому что это была моя судьба. Моя история.

Она вспомнила, как он горел в огне — тот кадр, что вертелся в её голове, словно знак того, что человека можно сжечь и он всё равно останется собой.

— Он настоящий дьявол, — прошептала она и в этих словах не было осуждения. — Дьявол, что пережил огонь и не сгорел. Дьявол, который вырвал мое сердце из груди.

Она провела пальцами по карточке, прижала её к губам и наконец — положила в ящик тумбочки.В шкафу лежали вещи, что он подарил; на столе — белая роза, оставшаяся от его письма, уже с небольшой тёмной точкой у основания лепестка. Тамирис наклонилась, взяла розу и поняла, что отпустить — это не стереть память, а перестать требовать от неё возврата.

Она не позвонила. И это было её маленькое прощение — и её приговор. Она знала: любовь к такому человеку — не просьба, а приговор сердца. И пусть сердце болит, но оно выбрало остаться верным себе.

***

Прошло полторы — две недели. Москва снова принимала Сулеймана в свои объятия: деловые встречи, отчёты, подписи. В его кабинете — те же тяжелые шторы, стол из красного дерева, кресло, где каждая вмятина знала его силу. Но теперь в комнате была новая пустота: не та, что от утраты, а та, что от признания — он знал цену выбора другого человека.

За столом сидел Дамир — рядом, спокойно, всегда рядом, чтобы переводить чужую боль в действие. Он принёс ежедневные сводки, но в глазах у него читалось то, что не пишут в отчётах: ожидание, готовность, забота. Сулейман поднял взгляд, взял в руку маленький, тёплый предмет — тот самый секретный телефон, через который они с Тамирис переписывались в те дни, когда она была далеко. Телефон был для них обоих как тайный амулет — связь, которую нельзя было демонстрировать.

Он положил телефон на стол и долго смотрел на него, как на останки давно любовного ритуала. Потом поднял его, сжал в ладони, как если бы думал, чтобы сделать с ним что-то окончательное.

Дамир молча наблюдал. В комнате — тишина, как в храме перед решающим словом.

Сулейман встал, подошёл к массивному камину и поставил телефон на каминную полку. Пальцами он прижал его к полке, потом резко опустил руку — и телефон с треском разбился о керамику. Звук — резкий, ошеломляющий. Экран лопнул. На столе остались маленькие осколки. В них — чья-то история, конченная.

— Всё? — тихо спросил Дамир.

— Да, — ответил Сулейман. Его голос был спокоен, как лед. — Эта история закончилась.

Он сел в кресло, сложил руки на столе, и в его взгляде застыл холодный огонь. Потом он сказал свою последнюю речь — не к публике, не к народу, а к человеку, что стоял рядом и видел, как рушатся мосты.

— Знаешь, Дамир, — начал он медленно, глядя в окно, где Москва казалась далёким покрывалом света, — любовь — это слабость, которую мы иногда выбираем сами. Она ломает, она лечит, она поднимает и убивает. Я любил. Я любил всей волей, которой, возможно, не стоило отдавать. Я дал ей место — не как королеве, а как тому, кто спасён.

Он провёл рукой по лицу, будто стирая то, что осталось от сна.

— Но мир наш требует одного простого правила: прежде чем дать себе право любить, ты должен принять цену. Я принял. Я видел её выбор. Она не позвонила. Это значит — она сделала выбор, который уважает себя. Я могу стать жертвой, а могу оставить всё как было.

Он остановился, и в этой паузе было столько горечи, сколько не выразить словами.

— Я разбил телефон не потому, что он был ей адресован, — сказал он дальше, — а потому что он был рудиментом надежды. Я не хочу жить в надежде, которая держит меня на боку смерти и спасения. Надежда — роскошь слабых. Я выбрал свою жизнь: власть, ответственность, дети. И если я должен быть дьяволом, чтобы сохранить то, что имеет смысл — пусть будет так.

Он посмотрел на Дамира, и в этом взгляде было больше не приказа, а признания человека:

— Но помни ещё одно: я не отказываюсь от любви. Я просто не позволю ей стать тем, что разрушит всё, ради чего мы работали. Она была — и останется в памяти, как тот огонь, что выжег меня и оставил шрам. Шрамы носят, и они учат. Она была частью моей жизни, ради нее я готов был на многое, я шел в атаку и дрался лицом к лицу со смертью, я делал это, потому что любил её. Но, она не оценила меня, я не намерен больше бегать за ней.

Дамир молча кивнул. Его глаза были полны того же понимания, что и раньше: у руководителя — свои раны, у тех — кто рядом, — обязанность быть твердым.

— Что будем делать дальше? — спросил Дамир.

— Держать ритм, — ответил Сулейман, в голосе теперь слышалась воля, — вести бизнес, защищать людей, кто рядом, и хранить то, что осталось хорошего. Никто не должен думать, что слабость — дорога к власти. И вообще, я бы хотел, чтобы ты уехал работать в Стамбул, а я останусь здесь в Москве. Ты будешь меня там заменять, пока я буду решать дела здесь.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на город и добавил как последнее:

— И если когда-нибудь она найдет способ позвонить... — на губах у него играла едва заметная улыбка, — я пойму. Но ждать я не буду. Я буду жить дальше. Она не последняя женщина в этом мире.

— А госпожа Фатима? — Спросил Дамир

— Она была и есть, моя первая, законная жена. — Ответил он четко.

Затем он повернулся, взял со стола белую розу — ту самую, что ещё пахла жасмином — и положил её в чашку с холодной водой. Роза стонала, но не умирала. Это был символ: красота и уязвимость, память и прощание, знак того, что в мире остаётся место и для добра, и для жестокости.

И эта белая роза на столе, разбитый телефон, и два человека, которые знают цену выбора. Они оба идут дальше — каждый по своей прямой: она — с памятью и болью, он — с властью и шрамами. И где-то среди этих линий бьётся история, которую уже нельзя переписать, но можно помнить.

***

Спустя некоторое время.

Весна в Абу-Даби была мягкой и почти ласковой, но в душе Тамирис не было места для ласки. Её дни текли между заботой о матери и сестре, тихими прогулками у залива и долгими ночами, которые она проводила, слушая, как бьётся сердце — не только своё. Сердце внутри неё стало громче, требовательнее, и в нём росло маленькое, запретное чудо.

Она до последнего не хотела верить, что забеременела от Сулеймана, у нее была истерика, она думала избавится от плода, но, так и не смогла найти в себе силы сделать этот страшный грех. Ей было страшно, она боялась будущего, но, продолжала верить в то, что Всевышний направит её на истинный путь и она сможет выбраться.

Мать и Самира заметили изменения сразу. В их лицах мелькнула тревога — не та, что рождается от опасности, а та, что рождается от неизвестности будущего.

— Кызым* (Моя дочь) , — заговорила Надира, когда они сидели за скромным столом, — ты выглядишь по-другому. Что с тобой? Молчишь, совсем не говоришь с нами. У тебя пустой взгляд. Ты в порядке? Прошло столько времени, ты не можешь его забыть?

— Ничего, мама, — попыталась улыбнуться Тамирис, и улыбка получилась хрупкой. — Просто устала. Дело не в нем, эта история уже закончилась и давно забыта.

Самира, младшая и беспокойная, не стала ждать. Она поступила проще:

— Скажи честно. Почему не говоришь правду? Я видела, как ты пару дней назад была у врача.

— Это правда? — Надира удивилась. — У какого доктора ты была? Что он сказал? Ты себя плохо чувствуешь?

Тамирис еле сдержала слезы.

— Или может, ты беременна? — Спросила Самира, на что Надира чуть ли не потеряла дар речи.

Тишина была громче слов. Тамирис опустила глаза, и в её жестах было то, что нельзя скрыть: мгновенная сдача.

— Да, — прошептала она. — Я беременна.— слезы покатились по её щекам.

Комната будто вздохнула. Надира сжала её руку так крепко, что ладонь побелела.

— О Аллах! Это ведь чудо! — Она не сдержала слезы и крепко обняла дочь, целуя её в макушку. — Почему ты скрывала?

— Я хотела сделать аборт... — проговорила Тамирис, на что Надира разозлилась.

— Как ты смеешь произносить подобные слова вслух, Тамирис? Как тебе не стыдно? Ребенок — это дар от Всевышнего! Слышишь меня? — Она схватила дочь за плечи. — Ты должна рассказать все Сулейману! — твердо сказала мать. — Это его ребёнок. Он должен знать правду!

— Нет, мама, никогда. — ответила Тамирис тихо. — Я не скажу ему. Я боюсь, что он заберёт ребенка. Я боюсь, что он возьмёт то, что ещё моё. Он снова вернется в мою жизнь и отберет мой смысл. Я и так еле отошла от нашего расставания, я больше не выдержу! Наша с ним история закончилась! Я больше не хочу возвращаться в прошлое! Оставь меня.

В её голосе было столько страха, боли и страдания, что слова застыли в воздухе как лёд. Мать глядела на неё с любовью и отчаянием одновременно — но понимание в её глазах было ясным:

— Ты решишь сама. Мы будем рядом. Мы сделаем всё, что от нас потребуется. Но помни: ребёнок — это не только его кровь. Это и твоё право. Часть тебя. Твоя плоть. Поступай так, как считаешь нужным. Это твой выбор, Тамирис.

Она не сказала, что в глубине души знала: Сулейман — тот, кто обладает силой отнимать. Она не хотела смотреть в ту бездну снова. Не хотела возвращаться в прошлое.

Тамирис знала, что они никогда не будут вместе, но, чувствовала, что они были нужны друг другу.

От лица Тамирис:

Всю ночь, я прорыдала в подушку. Моя душа была изранена, внутри все сжималось от боли и страдании. Я ненавидела себя, за эти слезы и проявленную слабость. Да, мне было больно, что он так и не объявился в моей жизни после того разговора — он ждал моего звонка, сбросив всю ответственность наших отношений на меня. Тем самым дал понять, что я не особо и нужна ему. Ведь если бы была нужна — он бы еще много раз вернулся.

Я легла на спину. Смотрела в потолок, вытирала поступающие слезы. Моя жизнь уже никогда не будет прежней, потому что внутри меня зарождалась новая история, новая любовь и новая жизнь.

Я задыхалась от того, что он где-то дышал без меня... я была безумно влюблена в него, так сильно любила, что не хотела просыпаться в этот мир без него. Мое сердце было разбито. Душа разорвана в клочья. Я не знала, что мне делать дальше, не знала, как дальше жить. Но, мое сердце подсказывало, что у меня все получится, что все будет хорошо. Что однажды на сердце моем заживут все раны и я отпущу эту страшную боль. Я знала, что сильная, я знала, что проживу, знала, что никогда Сулейману не скажу о том, что во мне зарождается плод нашей с ним запретной любви...

Заметка 53. «Забеременеть от Дьявола» –

Значит: Позволить сердцу разрушить тебе жизнь.

{Я была до того Безумна любовь моя,Что зла в тебе не замечала}

Бог испытывал меня, ведь разрешил моему сердцу влюбиться в врага человеческих душ. Но, зачем тогда создана любовь, что так красива и нежна на вид, а на деле так жестока и сурова?

Почему мы люди Божьи страдаем из-за любви к тому, кто является создателем черноты и мрака?

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам глава?

Что думаете по поводу всего происходящего?

Я в шоке🥲а Вы?

Неужели, Тамирис так и не расскажет Сулейману о ребенке?

Остается 2 главы и конец🥲

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️