Глава 50. «Лицо со шрамом»

Песня к главе: «Adele - Skyfall»

«Чтобы восстать из собственного пепла, Феникс должен сначала сгореть»

Октавии Батлер.

Воздух был горяч, звуки глухие, будто из-под воды.Пламя ревело. Сирены приближались. Когда пожарные добрались до места, на асфальте осталась обугленная оболочка. Сулейман лежал на земле, люди вокруг пытались потушить огонь в котором он заживо сгорал. Люди стонали, кто-то плакал, кто-то стоял в панике. Пожарные бросились к искрящемуся костру металла, брызги воды и пенящиеся струи разрезали огонь, но сцена оставалась суровой: свет, дым, запах жжёного и нефтяного, и вдалеке — море, вечное и спокойное, как свидетель, который ничего не может изменить.

Малика была выброшена из машины. Её руки дрожали, платье порвано, лицо было покрыто копотью и пылью, но она жива. Она держала живот так, словно оберегала самого ангела. Пассажиры и свидетели окружили её, кто-то держал голову, кто-то говорил слова, обрывки фраз: «Мы должны вызвать...», «Она жива», «Он...».

Сулейман — его тело было неподвижно, после долгих сопротивлении с огнем. Люди пытались подойти. Кто-то кричал, кто-то молился. Камеры на крышах отелей через дорогу мигнули красным, репортёры начали снимать сцену, телефонный поток принес кадры мгновенно в мир. Новость полетела по сети, как искра по сухой траве.

— Скорая! Помогите! — раздался голос, и все вокруг боролись со временем.

Но то, что видно сверху, и то, что чувствуют внутри — вещи разные. Пожарной бригады потребовалось время, чтобы взять ситуацию под контроль; трактование свидетелей сместилось к воспоминаниям о моторе, о свете, о том, как он вырвался вперед, как машина стала игрушкой судьбы.

Сулеймана увезли в больницу. Его привезли быстро. Сирена отрезала ночной воздух.Параметры — в листах, в руках людей в синих перчатках. Голоса — сдержанные, деловые. Ожоги, кома, неизвестность.

Коридор отделения скорой помощи похож на туннель. Флуоресцентный свет режет темноту. В воздухе — смесь гаревого дыма и медицинского антисептика. Терпкий запах. Он думал о машинах, о сделках, о тех, кто всегда приходил вовремя. Теперь вовремя было чужое слово.

В приемной — толпа: охранники в тёмных пальто, врачебные бригады, тихие разговоpы людей с телефонными трубками. Журналисты ещё не прорвались; но их тени уже висели за дверями. В этой комнате важнее всего — руки врачей и счёт времени.

Его уложили на каталку. Кожа пульсировала теплом ожога. Очевидцы рассказывали позже: сильные ожоги, мучительная боль или её затишье — в зависимости от наркоза. Врач говорит коротко: «ожоговая травма, перевести в реанимацию, следить за дыханием и шоком». Руки в перчатках — ровные, без паники.

Реанимация — это отдельный мир. Тут всё измерено: капельницы, мониторы, ритм, который подчиняет время. Аппараты пищат ровно, как старые часы. Он слушал этот ритм и вдруг понял, что ему не принадлежит даже собственное дыхание.

Пришли первые сообщения — адвокаты, помощники, люди, которые привыкли к строгому учёту. Они стояли за стеклом отделения; их лица были бледны, но собраны. Для них каждая минута — это риск, и риск — это расчёт. В коридоре начался нескрываемый торг за информацию: кто скажет первым, что можно говорить, что нужно скрыть.

Врачи действовали по протоколу: обезболивание, промывание, оценка площади ожогов, подготовка к операциям. Ночью приняли решение: наблюдение, возможные переводы в специализированный центр, интенсивная терапия. Слова «прогноз пока неясен» звучали как приговор, но в этом же предложении была и надежда — медицина умеет многое.

Он провёл в больничной палате первые часы как во сне без сюжета. Сознание скользило между болью и пустотой. Вскрывались воспоминания — не о сделках, а о детских днях, о дальних домах, о случайных людях, которые однажды помогли. Было странно: когда тело сдает позиции, память вдруг становится главным ресурсом. Несколько дней шли без времени. Те, кто видел его раньше — уверенного, закрытого, всегда на шаг впереди — теперь говорили, что он будто прошёл сквозь огонь и остался другим. Огонь обнажил не только тело, но и то, что скрывалось под бронёй власти. После этого года многое изменилось. Мир вокруг — тот же. Он сам — уже нет.

Белые стены больницы, запах антисептика и дыма, который всё ещё, кажется, витает в воздухе.Он очнулся не сразу. Сначала — звуки. Медленный ритм аппарата, тихие шаги в коридоре.Потом — боль. Настоящая, прожигающая, не дающая дышать.

Ему казалось, что всё тело горит, хотя пламени уже нет. Только память. Кожа под бинтами пульсировала, будто внутри шевелился жар, неугасший с той ночи.

Иногда он открывал глаза. Белый потолок. Мелькающие силуэты врачей. Голоса. Он понимал — жив. Но это осознание было не радостью, а тяжестью.

Вечерами к нему приходили свои — помощники, врачи, охранники. Все говорили одно и то же: «Вы чудом остались в живых».Он молчал. Словно проверял, действительно ли всё это происходит с ним.

В зеркале напротив койки — отражение, которое он не узнавал. Лицо бледное, покрытое бинтами, глаза — темные, усталые. Не страх. Не боль. Только холодное осознание: после этого уже нельзя жить так, как раньше.

За окном — ночной город, который жил своей жизнью: машины, огни, голоса, море.А в палате стояла тишина. Та самая, что приходит после огня.

И где-то глубоко внутри, среди боли и ожогов, зародилось чувство, что всё случившееся — не случайность. Что судьба просто показала границу, которую даже он не может пересечь.

Ранним утром коридоры наполнились другими звуками: шаги, тихие доклады, шёпоты врачей. Внешний мир действовал по своим законам: акции, новости, звонки акционеров. Но внутри стен больницы — только медицина и время.

Для окружения это была аварийная точка: планы отложены, графики пересмотрены, люди в креслах переговоров вдруг узнали, что нужно считаться с неизвестностью. Для него — это было впервые в жизни чувство безвластия: нельзя подписать, нельзя отдать приказ, нельзя купить исход.

Огонь на асфальте оставил шрамы на металле. Огонь в палате оставлял другой след — на теле и в сознании. Врачи боролись за плоть, за функцию. Внутри — шли другие сражения: страх перед слабостью, гнев на случай, тихая просьба о прощении у тех, кого он, возможно, забыл.

Проходили дни. Первые операции — в упорной борьбе за кожу и дыхание. Вокруг — дисциплина и умение. Вокруг — люди в белом, которые выдерживали ритм и держали пространство между жизнью и гибелью. Они — те, кто возвращал к миру тех, кто упал.

Когда он пробуждался — это было похоже на возвращение после наказания. Мир выглядел по-другому: цвета тусклее, голоса хриплее, прежние приоритеты — хрупки. Он видел своих людей: тихих, взволнованных, но решительных. Их взгляды говорили: «мы сохраним то, что нужно». Но в его груди поселилось другое чувство — не только забота о делах, но и понимание собственной уязвимости.

Эта уязвимость стала новым фактором в игре. Она не уничтожала власть, но меняла её форму: от открытой инициативы к лечению шрамов, к осторожности, к новым расчётам. Для многих вокруг это было напоминанием — даже те, кто учил других страху и уважению, подчиняются простым законам природы.

Новость поползла по миру. Видео с места аварии — размытые рамки, всполохи огня, и затем перекрытия: «Страшный инцидент. Один из самых влиятельных людей Востока попал в аварию... Сулейман Керимов находится в тяжелом состоянии... врачи не дают хороших прогнозов...» Кадры сменялись, и где-то в Москве в огромных окнах здания, в жизни людей — всё замерло.

В особняке на Рублёвке Фатима сидела у большого экрана. Её бокал стоял нетронутым, но взгляд был стар и холоден. Она смотрела на кадры, и в её взгляде не было шока. Было расчётливое спокойствие женщины, которой не привыкли приносить плохие вести. В кадре мелькнуло лицо машины, искорёженное, обугленное, и затем — имя: «Сулейман Керимов». Её пальцы сжали бокал, словно контролируя своё дыхание.

На другом конце провода — маленький телефон у её руки — зазвонил. Она уже знала, кто мог звонить в эту минуту. В её голове — последняя часть плана, и в голосе, которым она ответила, не было ни сожаления, ни страха.

— Выполнил? — спросила она тихо, и это было не вопрос, а приговор. — Всё прошло аккуратно, — ответил голос мужчины в трубке. — Тормоза были «подшиты», как вы просили. Пламя — быстрое. Камеры — всё фиксируют. Никаких свидетелей, кроме тех, кого мы предусмотрели. — Отлично, — сказала она и улыбнулась — ледяной и спокойной. — Лучше стать вдовой добровольно, чем позволить чужой жене переступить порог моего дома.

Её слова эхом разнеслись по пустой комнате. По телевизору — репортажи, по телефону — подтверждение сделки, а в её душе — хладнокровие хищницы, которой ничего не нужно, кроме власти и имени.

А в тот роковой вечер в больнице вокруг Малики стояли врачи, они говорили о шоковом состоянии, о необходимости наблюдения, об осторожности ради плода. Она молчала, держала руки на животе, и в её глазах — смесь ужаса и пустоты. Она выжила, и внутри неё ещё дышало нечто маленькое и чужое, пока мир усиливал шаги вокруг.

Новость ушла в мир, и на улицах начался шёпот. Газеты печатали заголовки, в домах телевидения крутило бесконечные повторы — влиятельный человек, его Ferrari, огонь и море. И вот, новость дошла и до Тамирис, услышав в полночь первые сообщения, застыла у окна. Она смотрела на далёкий горизонт и не могла найти слов. Внутри неё — не радость и не торжество. Там была пустота: он уехал от неё, но она не думала, что его навсегда унесёт дорога. Слезы лились по её щекам. Она винила себя. Знала, что ссора с ней — была причиной его аварии.

Он не смог забыть её — поэтому забылся сам.

На подъезде к особняку Фатима выключила телевизор, положила трубку и встала. На её губах — та же фраза, сказанная вслух, как заклинание:

— Он был там не с Тамирис... — она стиснула зубы. — Ты снова соскочила, маленькая шавка. Но, уверяю, до тебя мои руки еще дойдут, но, тебе стоит запомнить, что Сулеймана в твоей жизни больше никогда не будет... я была готова стать вдовой, ведь это лучше, чем позволить какой-то уличной собаке зайти на порог моего дома.

Она уселась обратно в кресло, глаза её глядели в тёмное окно, где мелькали отражения ночных огней. Где-то внизу сирены ещё рыдали, и мир перестраивался на новый ритм: ритм утраты, ритм власти, ритм расплаты.Все это было похоже не на картину крови, а смысл: мир, где любовь и власть сплетаются в смертельный узел. Сулейман словно ушёл в ночь. Малика осталась с тем, что дала ей жизнь. Тамирис — с тем, что отняли. Фатима — с тем, что она снова получила: тишину власти. И публика — с кадрами огня, которые будут долго ещё светиться в памяти.

***

Он открыл глаза. Взглянул на белый потолок и в осознании лишь одни мысли: Разве, Дьявол может так просто умереть? Разве, Его можно так легко убить?

И был бы Он тогда Дьяволом, Королем тьмы, если бы Его мог сжечь огненное пламя?

Нет.

Те, кто пытались убить Его, принимали поражение, ведь были свидетелями того, как Он из раза в раз восставал из мертвых.

Дьявол в смертном мире подобен образу Феникса, Он восстаёт из пепла не просто так. И таков закон: Его мир должен быть разрушен, чтобы Он мог восстать заново. И Он восстанет. Как они и боялись.Он вернется. Но, уже другим. Еще сильнее и опаснее, Ведь, Дьявола невозможно убить, лишь потому, что Он бессмертен...»

От автора:

Всем приветик мои хорошие❤️ Как вам глава?

Любимки, ну я как всегда не укладываюсь в 50 глав😅 буквально еще 2-3 главы и мы заканчиваем. Так как самая интересная развязка будет сейчас.

Чем все закончится?

Все таки за всем стояла Фатима🥲

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️