Глава 49. «Гореть в Аду»

Песня к главе: «In the middle of the night - Elley Duhe»

Пусть я буду гореть в аду рядом с тобой, но я знаю, какая адская мука уготована тебе — вечно гореть бок о бок со мной в том же огне и видеть, что я вечно остаюсь к тебе равнодушен...

Колин МаккалоуПоющие в терновнике

Город спал, но в её доме всегда было светло.Дом на холме, с панорамными окнами, где даже ночь казалась сценой. Малика любила ночи — они не требовали объяснений.

Она стояла у рояля, в длинном чёрном платье, с бокалом вина. На губах — спокойная, почти насмешливая улыбка. Она знала, что он придёт. Всегда знал, где искать её, когда терял себя.

Шаги.Дверь открылась без стука.Он вошёл — уставший, в мятом костюме, с лицом человека, у которого отняли смысл, но оставили силу.

— Ты опять пахнешь бурей, — произнесла она, не оборачиваясь.

— А ты — как покой, — тихо ответил он.

Она усмехнулась, повернулась к нему.— Покой? Нет, Сулейман. Я — как яд, который ты сам пьёшь, когда хочешь забыться.

Он подошёл ближе. Молча. Малика подняла глаза — тёмные, блестящие, с тем самым огнём, которого Тамирис в нём боялась.

— Что случилось на этот раз? — спросила она мягко. — Или кто?

— Не твоё дело, — ответил он хрипло, и она поняла — снова женщина.

— Конечно, — произнесла она, приближаясь. — Всегда женщина. Только не я. Она провела пальцем по его щеке. — Но я всегда рядом, когда ты умираешь.

Он взял её за запястье.— Не начинай, Малика.

— Тогда зачем ты здесь, а не у неё?

Он молчал.Она улыбнулась — почти с жалостью.— Потому что у неё свет. А ты привык к темноте.

Он резко притянул её к себе.— Замолчи.

— Нет. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Признайся, ты пришёл не ко мне — ты пришёл спрятаться от любви. От света, который излучает та самая любовь.

Он не выдержал. Поцеловал её. Поцелуй — горький, как отчаяние, и долгий, как память.Она отвечала, зная, что это не про чувства. Это про власть. Про то, как легко можно вернуть мужчину туда, где он слаб.

Платье скользнуло на пол, бокал упал и разбился.Ночь снова стала немой. Он толкнул её на кровать, навис сверху.

— Я беременна, не забывай это. Я знаю, что ты любишь жестко и грубо, но, в данный момент тебе стоит опустить свой пыл.

— Извини... — он наклонился и оставил поцелуй на её шеи, ключицы и груди. Она обхватила руками его за лицо и их губы снова слились воедино. Они целовались долго и нежно. Он лег рядом и прижал её к себе, вдыхая её женский аромат.

— Прости, что так редко появляюсь... — он поцеловал её в макушку. Малика повернулась к нему лицом, начала скользить пальцем по его груди.

— Ты всё ещё думаешь о ней, — сказала Малика.Он не ответил.

Тогда, она добавила: — Знаешь, почему я никогда не ревную? — Она усмехнулась. — Потому что ты всегда возвращаешься. Сломанный. Потерянный. И я первая, кто тебя собирает. Заново. По кусочкам. Как сломанный конструктор Лего.

Сулейман закрыл глаза.— Не строй из себя спасительницу.

— Я не спасаю, — прошептала она. — Я просто напоминаю, кто ты есть.Она встала, подошла к окну.— Тамирис мечтает изменить тебя. А я люблю тебя таким. Холодным. Опасным. Властным. Жестоким. Очень мало женщин, которые готовы принимать своих мужчин такими, какие они есть на самом деле — все хотят изменить, хотят внести свои изменения.

Он посмотрел на неё — силуэт в полумраке, словно из дыма и греха. И впервые за долгое время ему стало страшно — не за жизнь, а за душу.

— Может, — сказал он устало, — ты и права. Может, я не умею быть другим.

Малика повернулась, улыбнулась.— Не "может", а точно.

Он поднялся, подошёл, застегнул пуговицу на рубашке.— Мне нужно побыть одному. Я вернусь.

— Конечно, — ответила она спокойно. — Ты всегда возвращаешься.

Он не стал спорить.Только на секунду задержал взгляд — в её глазах плескалась уверенность, в которой было больше правды, чем во всех его обещаниях.

***

Ночь у залива была тихой, но не мирной. Небо над водой блестело от далёких огней, и ветер нёс запах моря, смешанный с чем-то горьковатым — запахом бензина, оставшегося на стоянках роскошных машин. По набережной тянулась цепочка ресторанов и вилл, их окна горели, как глаза одного большого города, которому никогда не спится.

В доме у одной из таких вилл Малика стояла перед зеркалом. Она держала в руках бокал, и свет от лампы касался лица так, будто художник подсвечивал каждый его изгиб. Она была беременна — округлость ещё свежая, скрытая под тканью платья, но ощутимая для того, кто умел читать тела. Её рука невольно ложилась на живот — будто чтобы почувствовать, что живёт там, внутри, чистая и чужая всем этим интригам жизнь.

Дверь резко распахнулась. Он вернулся, и тишина в комнате изменилась — как будто врезался острый звук. Сулейман шёл устало: глаза заплывшие, пальцы дрожали, но в походке было нечто знакомое — собственная власть, которую он носил в теле, как броню.

— Ты пришёл поздно, — сказала Малика, не оборачиваясь. — Я уже думала, что сегодня тебя не увижу.

— Я задержался, — коротко ответил он и кинул пиджак на диван. — Был разговор с самим собой.

Она обернулась. На её лице — не вина, а требование.

— О чем говорил сам собой? — спросила она, и в голосе звучала усталость. — О ней?

Он промолчал. Его взгляд отскочил к окну, к тёмному заливу, где бронзовый силуэт лодок казался чужим и маленьким.

— Я не могу забыть её, — сказал он вдруг, и это признание выпало из него тяжко, как камень. — Я пытался. Но не могу. Сколько бы она не делала зла, как бы не делала мне больно — я готов ей все простить.

Малика шагнула к нему, взяла его за руку, и в её касании была не только ласка, но и стальной расчёт.

— Ты же видел, — тихо сказала она, — к чему это ведёт. Ты теряешь себя. Ты отдаёшь свою голову ветру. Я ношу под сердцем твоё имя. Я дала тебе новую жизнь. Я прошу тебя забыть эту девчонку. Забудь, как забывают старую музыку. У тебя есть первая жена, есть я. Зачем тебе кто-то еще, Сулейман?

Он посмотрел на неё. В его глазах блеснула усталость, затем — ярость, затем смешение боли и обречённости.

— Ты говоришь о забывании, а просишь меня отдать то, что со мной случилось. Ты требуешь, чтобы я отрезал часть себя, — прошептал он. — Как мне это сделать?

Малика отстранилась.

— Тогда выбери, — произнесла она ровно. — Либо я — и дети — либо она. Я не буду делить твою жизнь с тенью. Я не хочу знать, что отец моего ребенка ночами думает о малолетке!

Он сделал шаг назад, словно от удара. На мгновение в его лице промелькнуло что-то детское — отчаяние человека, который понимает: он не может иметь и рыцаря, и рыцарство.

— Я люблю тебя, — вдруг сказал он, медленно, так будто выдавливал каждое слово. — Но я не могу перестать думать о ней.

Это было признание, которое резало в груди. Малика закрыла глаза — она знала цену таких слов.

— Тогда лучше уйди, — прошептала она. — Уйди пока ещё не поздно для меня.

Между ними вспыхнул спор — не громкий, но острый. Их слова наносили друг другу маленькие, точные раны: обвинения, обиды, предложения, угрозы. Он обещал защиту, она требовала преданности. Он твердил, что не может оставить семью; она отвечала, что семья — это и есть она, это дети. Он пытался объяснить, она — отвергнуть. В воздухе висела их любовь, смешанная с ненавистью — такая плотная, что её можно было резать ножом.

В какой-то момент он оттолкнулся от стены, посмотрел на неё и сказал:

— Я уезжаю на юг. Мне надо подумать. Мне нужно побыть одному.

— И что дальше? — спросила Малика. — Ты поедешь и думаешь, что сможешь во всем сам разобраться?

Он подошёл к столу, открыл ящик и достал оттуда ключи. На них висел брелок от черной машины — Ferrari модели «Enzo», цвета власти и смерти.

— Тогда, поехали вместе. — сказал он коротко.

Они вышли в ночь. Воздух был холоден; на набережной светились фонари, и отражение машин рябило в воде. Ferrari рычал, как хищник. Сулейман сел за руль, Малике было тесно в кресле, но она не жаловалась: в ней боролось и страх, и желание, и материнский инстинкт удержать то, что ещё живо внутри.

— Ты уверен? — шепнула она, когда машина вырвалась на дорогу. — Да, — ответил он, и голос был пуст.

Дорога вдоль залива расстилалась ровной лентой. Огни города тянулись, и двигатель пел. Сулейман жмёт педаль. Скорость нарастает осторожно сначала, затем стремительно — как дыхание перед прыжком. В зеркале воды мелькали огни. Его руки крепко сжимали руль, но в голове роилась мысль одна — Тамирис, её отказ, её взгляд. Их ссора. Он не мог смирится с тем, что она отказала ему, после всего того, что им пришлось пережить.

— Почему ты всё ещё о ней думаешь? — спросила Малика, и её голос был хриплым. — Почему она сильнее меня? В чем её сила?

Он не ответил сразу. Внутри у него вилась ярость, растущая и холодная — оттого, что любовь может быть одновременно спасением и тюрьмой.

— Потому что она не боится сказать «уйди», — наконец произнёс он. — Потому что она заставила меня увидеть себя, каким я стал.

Его нога давила на газ — машина отвечала рывком. Асфальт под колесами шёл в размывчатой диаграмме света. Мысли его были прозрачны: образ Тамирис, лицо, отталкивающее его, и пустота, которую он не мог заполнить. Он хотел рвать, хотел забыться — и дорога стала инструментом забвения. Он давил на педаль газа.Машина рвётся вперёд, будто стремится вырваться из самого тела скорости. Секунды — и город исчезает позади, остаётся где-то в зеркале, как мираж. Поворот. Один. Ещё один.Шум ветра и огни, бегущие навстречу.

Скорость росла. Впереди — обрывистые склоны, изгибы дороги, темнота, с которой спорит колея фар. В его ушах звучало только — мотор, ветер, мысль о её отказе, и страх, что он теряет её навсегда. Он не заметил, как пальцы сжались ровнее, как взгляд замер на дальнем свете. На секунду мир сузился до пунктирного ряда крыш, и в этой секунде произошёл срыв внимания.

Малике показалось, что руль дернулся волной. Она инстинктивно потянула руку к поясу, но было уже поздно — машина вдруг выскользнула на внешнюю полосу, затем на гравий, и с рывком попыталась вернуть курс. Сулейман руководил, но руль не слушался так, как обычно: колёса визжали, металл скрипнул.

Затем — он теряет управление. И вдруг — вспышка.Белый свет. Удар. Машину разворачивает, металл визжит. Ferrari взрывается о дерево, пламя поднимается в небо. Секунда — и огонь охватывает всё.

Металл скрутился, свет рассыпался, мир обрывался и сжимался в крик шин. Потом — молчание и тонкий звук: шепот бензина, оставшийся в далёком пространстве, шипение, и затем — огненный всплеск света, который взметнулся, как если бы ночь сама зажгла факел. Горячий воздух режет лёгкие. Запах бензина, крики. Сирены приближаются, но кажется — слишком поздно.

Никто не видел изнутри, что происходит в машине; зрелище с дороги — свет, звук, шар огня, который превратил металл в отблеск, отражение тёмного неба. Люди со встречных машин притормозили, что-то закричали, кто-то кидался к телефону. Ночь наполнилась сиренами — сначала дальними, затем ближе; редкие огни мелькали в темноте, как тревожные звёзды. Но все это, словно в миг стало тишиной. Тишиной человека, который впервые в жизни не контролировал ничего.

Это будто стало знаком: даже те, кто привык распоряжаться миллиардами и судьбами, однажды оказываются лицом к лицу с тем, что не купишь.Пламя в ту ночь сожгло не только металл. Оно оставило след — напоминание о хрупкости власти, скорости и самого человека. А где-то, под обугленным металлом, осталась часть того человека, что всегда верил, будто может обогнать смерть.

Но, что если даже сам Дьявол может умереть, сгорая заживо в диком пламени запретной любви?

От автора:

Всем приветик мои хорошие ❤️ Как вам глава?

Вы в шоке?

Неужели, Сулейман погиб вместе с Маликой?

Вы думаете, что это его вина? Или за этим кто-то вс таки стоит?

Интересный факт: данная сцена и фотография к главе – взяты из реальной биографии нашего олигарха Керимова. Такое с ним реально произошло в нулевых. И кстати он реально в тот момент расстался с Волочковой...

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️