Глава 47. Разбитое сердце

Почему нельзя безжалостно убивать людей, которые безжалостно раздавили твое сердце?

Стейс Крамер50 дней до моего самоубийства

Москва. Зима сжимала город ледяным кулаком. На улицах — отражения неоновых огней в мокром асфальте, ветер рвал пальто прохожих и швырял снег в лицо. В одном из особняков, где роскошь была не просто интерьером, а символом власти, Сулейман Керимов вошёл, и тишина словно застывала в воздухе.

— Фатима, — произнёс он низким, холодным голосом, входя в зал. Ее фигура, высокая, гордая, словно статуя, стояла у окна, глаза горели как свечи в темноте.

— Сулейман... — холодно сказала она, но в голосе дрожь. Она знала, что он пришёл не просто так. Знала, что Шамиля не стало, знала, что теперь он обо всем знает.

Он подошёл к ней молнией. Ступни звучали на мраморе, каждый шаг — эхо гнева и страсти. Рука крепко прижала её к стене, дыхание в одно мгновение смешалось.

— Фатима... — сказал он низко, сквозь зубы, глаза сверкают опасностью. — Ты... играешь со мной слишком долго. А я все это время делаю вид будто тебя не замечаю, тем самым позволяя тебе творить грязные вещи за моей спиной. Думала, что это сойдет тебе с рук?

Она дернулась, пытаясь оттолкнуть его, но пальцы его обхватили её запястья, словно сталь.

— Неужели эта танцовщица... — её голос дрожал, но она смело посмотрела ему в глаза. — Так сильно вскружила тебе голову? Она — самая настоящая ведьма! Посмотри, в кого ты превратился!

— Послушай меня, — сказал Сулейман, отпуская её руки, но не ослабляя давления, — я подаю на развод. Я не могу больше терпеть твою игру. Раз ты решила идти против меня, тогда, я сделаю то, чего ты больше всего боишься.

Фатима шагнула назад, глаза её вспыхнули огнём:

— Лучше убей меня, чем подавай на развод! — голос был как удар молота. — Я готова умереть, стать вдовой, но не быть разведённой! Я не позволю малолетке одержать победу надо мной!

Он замер, глубоко вдохнул, чувствуя, как её страсть и страх переплетаются. Затем голос его стал тихим, но твёрдым:

— Я предлагаю условие. Ты оставляешь в покое Тамирис — и я останусь твоим мужем.

Фатима на мгновение замерла, потом медленно упала на колени, руки сложились перед грудью. Слёзы блеснули в глазах, смешав боль и любовь:

— Моё сердце разбито, моя жизнь сломана тобой одним. — прошептала она, — ты любовь всей моей жизни, и я не могу смириться с тем, что ты хочешь взять вторую жену, Сулейман. Я смирилась с твоими любовницами, некоторые из которых и вовсе смели рожать от тебя детей. Но, моя любовь сильнее всего этого, Сулейман. Не делай мне больно. Ты же знаешь, что мы прошли через многое вместе.

Сулейман опустился на колени напротив неё. Его руки обвили её плечи, его взгляд был мягче, чем она ожидала.

— Я знаю, — сказал он тихо, — несмотря на всё зло, которое ты сделала, ты мать моих детей, и я тебя люблю. Я не оставлю тебя. Но прошу... прекрати весь этот театр. Оставь Тамирис в покое. Она не виновата ни в чем.

Фатима подняла глаза, и в них блеснула искра — смесь отчаяния, любви и решимости. Она кивнула, обещая, что это будет конец, что больше не вмешается. Но сердце её было коварным: она знала, что сможет сделать всё, лишь бы Сулейман оставался её одним.

— Я обещаю... — шептала она, но этот шёпот скрывал бурю.

Сулейман обнял её крепко, ощущая тепло и знакомый аромат, который никогда не покидал его, даже в самые опасные минуты. Он поднялся, подталкивая её в сторону кресла, и тихо произнёс:

— Мир.

***

После того сложного разговора с мужем, Фатима осталась в особняке одна. Сулейман уехал. Его ждала еще одна встреча в Подмосковье, а после полет обратно в Турцию.

Следующая ночь пахла морозом и дорогими духами; окна отражали неон улиц, но внутри было тепло — до тех пор, пока не прорвалась пустота. В огромной библиотеке свет от одной лампы бросал длинные тени на пол; на столе — стопка счётов, фотографий, газетных вырезок. На стене — портреты, где прошлое ещё верило в будущее. Сейчас же в комнату плыл только один звук: негромкое, ровное тиканье старинных часов, отсчитывающих время, которого у неё осталось так мало.

Фатима сидела в кресле, в чёрном шелковом халате. В её руках — фотография: Сулейман и Тамирис у моря, их смех застыл в бумаге как вызов. Её взгляд скользил по лицам тех, кто вчера ещё называл себя друзьями — теперь их не было: кто-то исчез, кто-то убит, кто-то предан. И оставалась она — королева без двора.

— Они погасли, — прошептала она в пустоту. — Как свечи на ветру.

Память лезла в голову как заноза: Азат, Рафид, люди в Пафосе — все, кто мог бы поддержать её план, или разрушить чужой — теперь тени в новостях. С каждой потерянной фигурой у неё таяла опора, и в этой растерзанности рождалась холодная ясность: либо она рушится сама, либо уничтожает то, что угрожает ей потерять мир.

Она встала и медленно подошла к окну. Снег ложился ровной белой плёнкой на землю, и город казался спокойным, будто ничего не произошло. Но в тишине росла ещё одна мысль: когда все союзники мертвы или предали — остаётся один выход. И этот выход — не прятаться.

— Я терпела, — прошептала она, глядя на отражение своего лица в стекле. — Я играла по чужим правилам. Я думала, что могу повернуть всё вспять, что смогу обойтись без рук других. Но мир жесток. И иногда спасение — это последняя цена.

Она вернулась к столу, взяла ручку и начала записывать: имена, даты, телефон, адреса — всё, что могло понадобиться тому, кто умеет брать судьбы за горло. Бумага царапала ладонь, и в каждом обороте букв было решение — не месть, а рассчитанная расплата.

Она подошла к старому, стационарному телефону, её рука не дрогнула, она наоборот чувствовала себя уверено, она знала, что звонит тому, кто знает одну линию спасения и смерти — тот, кто может сделать последнее действие. Набрала номер, который отложила на край шкатулки годы назад; номер, который говорили лишь шёпотом в узких кругах. На линии приняли молчание, затем мужской голос — спокойный, профессиональный, привычный к вещам, о которых другие не спрашивают.

— Я оттягивала этот звонок, — сказала она тихо, ровно, без дрожи в голосе. — Я думала, что смогу обойтись без тебя. Думала, что есть другие пути. Но никто не устоит между мной и крахом. Сегодня я поняла: зачастую спасение человека от падения и провала — есть смерть.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это? — голос на том конце был спокойным, как лезвие.

— Я готова стать вдовой, — продолжила она, и в словах было одновременно и вызов, и мольба, — но я никогда не буду делить ни с кем своего мужа. Я не отдам ему другую. Либо он со мной, либо его не будет вовсе. Я не прошу тебя ради мести. Я прошу ради порядка. Ради того, чтобы мир остался моим миром. Понимаешь меня?

В паузе — слышался лишь тихий щелчок в телефоне и удалённый шум машин. Мужской голос, слушавший, делал паузу, как будто считал цену слов.

— Ты просишь невозможного, — наконец произнёс он. — Ты просишь последнюю великую цену. Это не просто заказ. Это... точка невозврата.

— Я знаю, — сказала Фатима. — Я знаю цену. Я заплачу. Ты знаешь, что платят те, кто умирает за корону. Я могу отдать всё, что у меня есть. Но главное — я отдам то, что ты всегда просил: абсолютное избавление от сомнений.

Её голос стал тише, и за ним — леденящее обещание:

— Если ты сделаешь это, знай: я освобожу для тебя всё, что можешь пожелать. Есть бумаги, есть офшоры, есть пути. Имя — оно будет твоим крестом и твоей наградой. Ты будешь не просто исполнителем. Ты будешь тем, кто взял у мира его тайну. — Она провела пальцем по стопке бумаг, как будто перелистывала судьбы.

На другом конце провода мужчина наконец выдохнул:

— Ты готова потерять себя?

— Я уже потеряла многое, — ответила она, — и если это единственный путь сохранить то, что мне дорого — пусть так. У тебя есть инструкция: сделать это тихо, так, чтобы следы казались «естественной трагедией». Без шоу. Без риска. Мне не нужна демонстрация. Мне нужно — конец.

— Цена будет высокой, — произнёс он. — И не только деньги. Я хочу гарантию: если ты обманешь — если ты попытаешься защитить его позже или изменить ход — ты знаешь, чем это закончится для тебя.

Фатима улыбнулась — тяжёлая, без света.

— Я не обману, — сказала она прямо. — Мой дом во мраке; я знаю, какова его цена. Но я хочу одной вещи: начиная с рассвета я хочу, чтобы весь мир увидел, что у меня осталось главное — имя и власть. И если ради этого придётся пойти на край — я пойду.

Она положила трубку, но не бросила её; пальцы продолжали дрожать, но теперь дрожь была меньше, заменённая железной решимостью. На столе осталась записка: «Делай аккуратно. Без шума. Завтра — рассвет, у берега».

Она встала, прошла по комнате — шаги вели прямо в зал боевых планов: закрытые конверты, фото, планы. Она подняла портрет, на котором она и Сулейман смотрели друг на друга молодыми. В её глазах вспыхнула старое, табуированное чувство — любовь, которая была одновременно мотивацией и обузой.

— Я прощаю тебя за всё, Сулейман, — прошептала она в пустоту, — но не сейчас. Не сейчас, когда мир на кону.

Она вышла на лоджию. Ночное небо было черным, над домом — только свет одинокой лампы. Внизу — город, дышащий своими огнями. Она убрала с лица прядь волос и глубоко вдохнула: холод резал лёгкие, но в этом резе была ясность.

— Завтра будет рассвет, — сказала она в пустоту. — И я решу, кто останется в моём мире.

В ту же ночь она уже начинала готовить маску невозмутимости: улыбки для камер, звонки «союзникам», фальшивые встречи и договоры, но внутри — план, который ей поручили. Её сердце — разбитое и стальное одновременно — билось ровно, как метроном, отсчитывающий шаги к финалу.

Она знала цену своего решения. Она знала, что может стать вдовой. Но было что-то глубже — не просто власть, а ощущение, что если она не остановит это сейчас, то завтра кто-то другой придёт и отнимет не только мужа, но и место, выбранное ей судьбой. Она стояла на краю — и шаг был сделан.

***

Измир. Вилла на утёсе, где ветер играл её волосами и шум моря был как органный звук, встречала их запахом соли и жасмина. Тамирис стояла у окна, сердце её колотилось, как барабанная дробь. Она знала, что он пришёл не просто так — это было предчувствие, которое нельзя игнорировать.

Сулейман вошёл. Белый костюм слегка колыхался, волосы развевались, глаза были жарче, чем солнце над морем. Он подошёл к ней, и она, не выдержав напряжения, бросилась в его объятия.

— Ты вернулся... — прошептала она, и слёзы скатились по щекам.

Он ответил поцелуем, мягким и одновременно требовательным, как будто забирал её дыхание. Страсть, сдерживаемая неделями, вырвалась наружу. Руки его скользили по её спине, пальцы вплетались в волосы, губы играли с губами.

— Единственное, что я сейчас хочу — это тебя. Всю тебя, Тамирис. Хочу каждый сантиметр твоего бархатного тела...

— Тогда, мое тело к вашим услугами, господин Керимов. — Она стянула с себя шелковый халат и обнажила свое девичье тело.

От автора:

Всем приветик мои хорошие ❤️ Как вам глава?

Завтра будет жарко🔥

Как вам план Фатимы? Неужели, история закончится на смерти Сулеймана?

Пишите скорее свое мнение в комментариях ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️