62. Before it's over.

Од­нажды Хар­ли слы­шит это имя. Джин­ни. Джо­кер об­ра­ща­ет­ся к ней имен­но так, не­осоз­нанно, на­вер­ное, сквозь кро­вавую пе­лену и дым бит­вы с Бэт­ме­ном. Его серь­ез­но за­цепи­ло в этой жес­ткой схват­ке, воз­можно, у не­го сот­ря­сение. Хар­ли бы за­бес­по­ко­ить­ся, но она толь­ко гла­дит его по го­лове, ле­жащей на её ко­ленях, по­торап­ли­ва­ет Скэ­ба за ру­лем ми­нивэ­на и ждет, ког­да Джей сно­ва про­из­не­сет это имя.

Но Джо­кер мол­чит. И Хар­ли вы­дыха­ет. По­каза­лось, на­вер­ное. Ду­рац­кое сов­па­дение. Бред бе­шеной пе­ной на гу­бах. Она це­лу­ет его в ви­сок, чувс­тву­ет, как под её по­целу­ем мор­щит его ко­жа. Он хму­рит­ся, он бе­сит­ся, но поз­во­ля­ет ей эту ко­рот­кую лас­ку, это ма­лень­кое, со­вер­шенно кро­шеч­ное пос­лабле­ние. А мо­жет, это не её сла­бость вов­се, а его собс­твен­ная. Хар­ли не спро­сит. По­тому что это слиш­ком страш­но. За это да­же би­тый Джо­кер мо­жет из­бить до по­лус­мерти.

Они до­бира­ют­ся до ло­гова, Хар­ли по­мога­ет Джею доб­рать­ся до спаль­ни, раз­де­ва­ет его, об­ра­баты­ва­ет ра­ны, ук­ры­ва­ет ста­рым цвет­ным оде­ялом. Они мол­чат, не про­из­но­сят ни сло­ва, но ти­шина меж­ду ни­ми на­тяну­та, слов­но стру­на. Его рав­но­душие та­кое плот­ное, ни к ко­му кон­крет­но не об­ра­щен­ное, но Хар­ли не мо­жет на­ходить­ся ря­дом с ним та­ким. И она по­зор­но сбе­га­ет, толь­ко хвос­ти­ки пры­га­ют за спи­ной. Обо­рачи­ва­ет­ся на по­роге, сов­сем по-дет­ски смот­рит на не­го, хо­чет что-то ска­зать, но за­жима­ет рот ла­донью. Она не име­ет пра­ва. И де­ло вов­се не в том, что он пе­рес­чи­та­ет ей все кос­ти за та­кой наг­лый воп­рос, де­ло в вы­раже­нии его глаз. Он мол­чит, но Хар­ли ещё ни­ког­да не бы­ло вот так страш­но. Бе­зыс­ходно. Ког­да ни­чего нель­зя сде­лать. Не сшить, не стя­нуть края его ух­мылки, не спас­ти то нем­но­гое хо­рошее, что меж­ду ни­ми есть. И Хар­ли приз­на­ет свое бе­зого­вороч­ное по­раже­ние. Зап­ла­кать бы, да толь­ко сле­зы не ль­ют­ся из глаз. Она ухо­дит, а он ос­та­ет­ся. И те­перь меж­ду ни­ми эта са­мая ти­шина. А дол­жен был быть смех.

Быть мо­жет, её зва­ли Джи­нев­ра. И она бы­ла пер­вой лю­бовью Лан­се­лота. Ду­рац­кая мысль, но Хар­ли ведь всег­да лю­била сказ­ки. Прог­ло­тит и эту. Га­да­ет на ко­фей­ной гу­ще, пе­реби­ра­ет ва­ри­ан­ты в го­лове. У неё, на­вер­ня­ка, бы­ли длин­ные свет­лые во­лосы нас­то­яще­го зо­лото­го цве­та, не пер­гидроль из бу­тыл­ки, ко­торую так лю­бит ис­поль­зо­вать са­ма Хар­ли. В ней не бы­ло ни грам­ма пош­лости, ни се­кун­ды сом­не­ний. За­дол­го до Джо­кера она лю­била Дже­ка, и им обо­им бы­ло дос­та­точ­но это­го прос­то­го име­ни. Хар­ли за­виду­ет Джин­ни из той дав­нишней жиз­ни, по-чер­но­му, до раз­ма­зан­ной ту­ши и дро­жащих губ. По­тому что, как бы она не лю­била Джо­кера, иног­да ей хо­чет­ся по­гово­рить с Дже­ком. Не уда­ет­ся, би­та бы­ва­ет, в кро­ви и си­няках, в сле­дах той люб­ви, ко­торую так на­зывать мо­жет толь­ко она. Ос­таль­ные сме­ют­ся. Уда­лась ведь шут­ка, вер­но? Джо­кер и лю­бовь не­сов­мести­мы как бом­ба и си­рот­ский при­ют. Вот это от­личная шут­ка. Джей бы оце­нил.

Хар­ли зас­тавля­ет се­бя не ду­мать о приз­рачной Джин­ни, го­товит зав­тра­ки и обе­ды, што­па­ет его тренч и за­вари­ва­ет ему ко­фе, ла­та­ет его ра­ны и мас­си­ру­ет пле­чи. Ру­тина по­мога­ет не сой­ти с ума чуть боль­ше, чем уже сош­ла. И это зас­тавля­ет ее хо­тя бы на миг пред­ста­вить, что Джо­кер ду­ма­ет и о ней так же, как о Джин­ни — в за­бытье, на гра­ни жиз­ни и смер­ти, всег­да. Глу­пые де­воч­ки­ны меч­ты. Хар­ли ру­га­ет се­бя за них, но на­деж­да, су­ка та­кая, не же­ла­ет по­дыхать, хоть и по­хоро­нила её Хар­ли, вы­рыв мо­гилу сво­ими ру­ками. Дав­ным-дав­но, в три­девя­том ко­ролевс­тве.

Быть мо­жет, её зва­ли Джи­ной. И она бы­ла пер­вой и единс­твен­ной жен­щи­ной, ко­торую лю­бил Джек и Джо­кер, да не­важ­но. Она бы­ла его ма­терью. У неё бы­ли мяг­кие нат­ру­жен­ные ла­дони, в ко­торые она хло­пала вся­кий раз, ког­да он маль­чиш­кой вы­делы­вал трю­ки, ког­да шу­тил по-ду­рац­ки и по­казы­вал ей язык. А она улы­балась ши­роко. Эта улыб­ка с го­рем по­полам пе­реда­лась и ему. Хар­ли за­виду­ет и Джи­не то­же, по­тому что она мог­ла гла­дить его по го­лове, еро­шить во­лосы и при­касать­ся к но­су, це­ловать в лоб. Ей бы­ло поз­во­лено все прос­то по­тому, что она бы­ла ря­дом. Хар­ли не поз­во­лено ни­чего. На все это на­ложе­но ве­то — на неж­ность и лас­ки, на при­кос­но­вения, на ко­жу к ко­же. Ей ос­та­лись толь­ко боль да тыч­ки под реб­ра, ред­кая хват­ка за заг­ри­вок, да и то в пер­чатках. Джо­кер к ги­енам луч­ше от­но­сит­ся, чем к Хар­ли. От них есть хоть ка­кая-то поль­за, от неё — ни­чего, кро­ме нытья и пос­то­ян­ных уп­ре­ков.

Хар­ли по­дав­ля­ет деп­рессию, зас­тавля­ет се­бя улы­бать­ся, быть та­кой, как он при­вык. Проб­ле­ма толь­ко в том, что Джо­кер не ве­рит. Его не­воз­можно за­доб­рить или об­ма­нуть. И он хо­дит чер­нее ту­чи, пы­шет этой эфе­мер­ной зло­бой на неё, брыз­жет слю­ной и ядом. Он зна­ет то, что она зна­ет. И хо­чет рас­кро­шить её в пыль и пе­пел. По­тому что у Джо­кера нет сла­бос­тей. Джо­кер силь­ный и мо­гущес­твен­ный, у Джо­кера нет чувств и эмо­ций, он не зна­ет ни о ка­кой Джин­ни. Но Хар­ли ведь те­перь зна­ет. И это зна­ние рвет её из­нутри.

В Го­тэме идет дождь. Та­кой силь­ный, та­кой час­тый, так мно­го дней. Улы­бать­ся не хо­чет­ся. Хо­чет­ся свер­нуть­ся клуб­ком сре­ди прос­ты­ней, ис­кать уте­шения и теп­ла пусть да­же у жи­вот­ных. Бад и Лу, они ведь всег­да ря­дом, они сог­ре­ют её хо­лод­ной ночью. В от­ли­чие от Джея. Он пе­рес­та­ет спать с ней в од­ной пос­те­ли. За­сыпа­ет всег­да оде­тым в крес­ле, под час­тый стук дож­дя по ху­дой кры­ше, под скрип по­ловиц и го­гот на­ем­ни­ков. 

Хар­ли про­сыпа­ет­ся глу­бокой ночью на ос­тывших прос­ты­нях. Хо­чет­ся пла­кать, но сле­зы зас­ты­ли. В до­ме так ти­хо, слов­но все умер­ли, слов­но са­ма жизнь вы­тек­ла из этой щер­ба­той об­шарпан­ной ямы. Толь­ко дождь па­да­ет за ок­ном тя­желы­ми кап­ля­ми, слов­но гра­наты без че­ки. Но Хар­ли зна­ет, что она не од­на. Бе­зумие клу­бит­ся, слов­но жи­вое су­щес­тво, жир­ное, мер­зкое, за­пол­ня­ет со­бой все прос­транс­тво. Бе­зумие Джо­кера, его ярость. И Хар­ли зас­тря­ла в этом кош­ма­ре, ей не прос­нуть­ся, не сбе­жать от монс­тра.

Слов­но во сне, Хар­ли вста­ет с пос­те­ли. Ле­дяной пол об­жи­га­ет ступ­ни. Она кра­дет­ся до его ка­бине­та, за­мира­ет на по­роге, ког­да ви­дит, что че­рез щель ль­ет­ся мер­твен­ный бе­лый свет. Зна­ет, что нель­зя ид­ти, зна­ет, что это её же­лание уте­шить его, при­лас­кать, при­несет ей лишь боль, омо­ет её кровью, но ведь слиш­ком дер­зкая, слиш­ком вер­ная. Идет нап­ро­лом, ти­хонь­ко заг­ля­дыва­ет в двер­ной про­ем.

Он си­дит спи­ной к две­ри, ли­цом к Го­тэму. Хар­ли не ви­дит его ли­ца, толь­ко тем­ный про­филь, выс­ве­чен­ный ог­ня­ми го­рода. Но этот крюч­ко­ватый нос, эти рва­ные гу­бы, эти слип­ши­еся куд­ри не­ес­тес­твен­но­го цве­та, все в нем зас­тавля­ет её кри­чать. Зак­ри­чала бы, ес­ли бы не бы­ло так страш­но. Так го­рес­тно, так не по-джо­керов­ски. 

Хар­ли де­ла­ет шаг впе­ред, не от­во­дит взгля­да. И ей ка­жет­ся, буд­то он си­дит в этом мес­те, пой­ман­ный в этой выг­ребной яме, так дол­го, веч­ность прос­то. И вы­раже­ние его ли­ца, с этой веч­ной ух­мылкой, со­вер­шенно не­нор­маль­ной, вов­се не ве­селой, с этим ос­ка­лом вмес­то улыб­ки, та­кое не­ес­тес­твен­ное, бо­лез­ненное, урод­ли­вое, слов­но ему вот­кну­ли нож под реб­ра, а вы­нуть он его не мо­жет, не мо­жет да­же по­шеве­лить­ся, приг­вожден бре­менем сво­их мыс­лей к это­му крес­лу, тя­желым взгля­дом — к это­му го­роду. И Хар­ли ка­жет­ся, буд­то они вдво­ем умер­ли, по­пали в лод­ку Ха­рона, плы­вут по сты­лым во­дам и ни­чего не мо­гут сде­лать. И нуж­но прос­то от­пустить, прос­то уй­ти, ос­та­вить его вот так, по­тому что ни­чем уже она по­мочь не смо­жет.

Быть мо­жет, её зва­ли прос­то Джин­ни. И она бы­ла Дже­ку же­ной. Они жи­ли в ма­лень­кой квар­тирке на ок­ра­ине Го­тэма, су­шили белье пря­мо так, пос­ре­ди ком­на­ты. Бед­ны бы­ли, ужас­но бед­ны. Дом с ви­дом на кир­пичную сте­ну. Он шу­тил все вре­мя не смеш­но и нев­по­пад, но она лишь улы­балась, всег­да сме­ялась над его шут­ка­ми. И вот по­это­му она бы­ла бес­ценна, они бы­ли бес­ценны. По­тому что они да­рили друг дру­гу ра­дость. Улыб­ки. Прос­то так, без при­чины. И Хар­ли зна­ет, что эта ис­то­рия, ес­ли прав­да, ко­неч­но, за­кон­чи­лась очень пло­хо. Кровью, киш­ка­ми, сме­хом то­же, толь­ко не­весе­лым. И ей жаль, так ужас­но жаль, что ни­чего не ос­та­лось в этом ми­ре от Джин­ни. Ни­чего не ос­та­лось от Дже­ка. Их клят­вы рас­та­яли слов­но тон­кий пар­фюм в во­ни бен­зи­новых вых­ло­пов. И ос­тался толь­ко Джо­кер — бе­зумец, тан­цу­ющий лун­ной ночью на мо­гилах сво­их вра­гов и дру­зей, на кос­тях всех, кто под­вернет­ся под ру­ку. И ему не нуж­на боль­ше ни Джин­ни, ни Хар­ли. Ник­то боль­ше не ну­жен, по­тому что там, за гру­диной у не­го пус­то­та. Со­вер­шенная, иде­аль­ная, ес­ли по­думать, да­же кра­сивая. Но глу­хая. Чер­ная без­дна. И не выт­ра­вить её, не прос­ве­тить. Ни­чего нель­зя спас­ти.

Хар­ли вы­дыха­ет ак­ку­рат­но, жмет­ся к сте­не. Ей нуж­но ухо­дить. Нав­сегда, на­вер­ное. И де­ло вов­се не в рев­ности, де­ло не в жес­то­ком эго де­воч­ки с дву­мя хвос­ти­ками, де­ло в том, что Джин­ни, кем бы она ни бы­ла, за­села ос­трой иг­лой в его сер­дце. Он не пом­нит о ней ни­чего, кро­ме име­ни. Но это и не­важ­но. Глав­ное, что она су­щес­тву­ет. И этот приз­рак ни­ког­да не поз­во­лит жи­вой жен­щи­не за­нять её мес­то.

Хар­ли пя­тит­ся, шар­ка­ет, по­лови­цы скри­пят. Но Джо­кер не обо­рачи­ва­ет­ся, си­дит, слов­но из­ва­яние, буд­то его и вов­се нет в ком­на­те. И тог­да Хар­ли по­нима­ет, что это не его нет, а её. В его ми­ре. И все кон­че­но. Прав­да. Нет пу­ти на­зад. И зап­ла­кать бы так хо­телось, толь­ко это слиш­ком па­тетич­но, глу­по, слиш­ком в сти­ле ста­рого во­деви­ля. А они уго­дили в са­мую нас­то­ящую дра­му. И ак­те­ры на шар­ни­рах кла­ня­ют­ся, а за­навес па­да­ет. 

Хар­ли ти­хонь­ко зак­ры­ва­ет дверь. Прис­ло­ня­ет­ся лбом к хо­лод­но­му де­реву. Гло­та­ет не­сущес­тву­ющие сле­зы, раз­ди­ра­ет ра­ну в сво­ей гру­ди. Хва­тит же, ну, хва­тит. Не мо­жет ос­та­новить­ся, жа­ле­ет се­бя, не­нави­дит Джо­кера, лю­бит его так силь­но, все бы от­да­ла, что­бы он толь­ко поз­вал её, ос­та­новил. Ко­неч­но же, чу­дес не бы­ва­ет. И мер­твая на­деж­да тру­пиком раз­ла­га­ет­ся в её сер­дце.

Хар­ли бе­жит по хо­лод­ным по­лови­цам, пры­га­ет в кро­вать, за­рыва­ет­ся ли­цом в шерсть Ба­да, всхли­пыва­ет один единс­твен­ный раз и за­сыпа­ет. Сны ей не снят­ся. Чер­ным-чер­но.

В гла­за бь­ет сол­нечный свет. Хар­ли про­сыпа­ет­ся от не­го и смот­рит в ок­но. Впер­вые за дол­гое вре­мя дождь в Го­тэме прек­ра­тил­ся. Кап­ли те­кут по стек­лу, но не­бо све­жее, умы­тое, но­вое. И сол­нечные бли­ки иг­ра­ют на кап­лях, де­лая их по­хожи­ми на дра­гоцен­ные кам­ни.

Хар­ли пы­та­ет­ся по­вер­нуть­ся, но не мо­жет. Джо­кер впер­вые за дол­гие ме­сяцы спит в пос­те­ли. За­кинул ру­ку на её по­яс, как бы­вало, дер­жит креп­ко. Хар­ли ле­жит, бо­ит­ся ды­шать. Так от­выкла от его при­кос­но­вений, от ко­жи к ко­же, от его паль­цев и во­лос­ков, вста­ющих ды­бом, от му­рашек. От не­го от­выкла. И ра­дос­тно, и страш­но.

Джо­кер от­кры­ва­ет гла­за, смот­рит рас­фо­куси­рован­но, осо­лове­ло. Ка­жет­ся, не мо­жет по­нять, где на­ходит­ся. Пе­реби­ра­ет в паль­цах её хвос­ти­ки, всмат­ри­ва­ет­ся прис­таль­но в её го­лубые гла­за.

- Хар­лин, - го­ворит хрип­ло, ед­ва слыш­но. 

И это все, что нуж­но, что­бы ос­тать­ся, что­бы за­рыть­ся но­сом в его под­мышку, что­бы всхлип­нуть и за­тих­нуть, вби­рая в се­бя теп­ло его те­ла. Ей ни­ког­да не стать Джин­ни, но она все ещё мо­жет быть для не­го Хар­лин.