42. Need.

Ни­кому нель­зя тро­гать Хар­ли. Зап­ре­щено, мать его. Так го­ворит Джо­кер, ког­да слиш­ком ре­тивые на­ем­ни­ки под­ка­тыва­ют яй­ца к его кло­унес­се. Он во­об­ще не раз­ду­мыва­ет. Прос­то бе­рет и стре­ля­ет. И Хар­ли это чер­тов­ски нра­вит­ся. При­над­ле­жать толь­ко ему. Быть его собс­твен­ностью. Знать, что ес­ли нуж­но, он всту­пит­ся за неё, не даст при­чинить ей вред. На­деж­ность, за­щищен­ность, с ним всег­да за­пах до­ма.

С ним ей не­кого бо­ять­ся. Кро­ме не­го са­мого, ко­неч­но, кро­ме Джо­кера. Толь­ко от не­го ей не спря­тать­ся, не скрыть­ся. По­тому что толь­ко он име­ет пра­во тро­гать её, бить и на­сило­вать, ес­ли ему так за­хочет­ся. Это его пре­рога­тива. И иног­да Хар­ли ду­ма­ет, что его чрез­мерная опе­ка, его за­щита, это не для неё, это для се­бя. Все по­тому, что иг­рушка­ми Джо­кера нель­зя иг­рать дру­гим. Не зас­лу­жили. Хар­ли — са­мая до­рогая из его поб­ря­кушек, са­мая кра­сивая и уж точ­но са­мая хруп­кая. По­тому зап­ре­щено её ла­пать и ло­мать. Это поз­во­лено толь­ко бос­су. 

Хар­ли не уве­рена, что та­кая по­теш­ная за­бота, по­казуш­ная серь­ез­ность, - это ком­пли­мент её тон­ким но­гам и пух­лым гу­бам, её уме­лым ру­кам и блес­тя­щим свет­лым ло­конам. Нет, ско­рее это ра­ма для его эго, его фа­сад, та са­мая одеж­ка, по ко­торой встре­ча­ют. Хар­ли зна­ет, что ему нра­вит­ся хва­лить­ся сво­ей ра­ботой. Иде­аль­ный об­ра­зец бе­зумия, луч­шая Га­латея для са­мого ис­кусно­го Пиг­ма­ли­она. Вы­пус­кная ра­бота. Ше­девр на сте­ноч­ке под стек­лом. Вот по­это­му Хар­ли нель­зя тро­гать — она есть под­твержде­ние его ге­ния. Обид­но бу­дет, ес­ли сло­мать.

Но ему ведь мож­но, так? Так же.

Он воз­вра­ща­ет­ся в убе­жище ра­но. На ча­сах ещё нет по­луно­чи. Под­ни­ма­ет­ся по скри­пучим рас­сохшим­ся сту­пеням. По его пос­ту­пи Хар­ли чувс­тву­ет, что он зол. Нет, не так. Он в ярос­ти. Он не­нави­дит весь мир, и бре­мя на его пле­чах столь тя­жело, что не сбро­сить, не заг­лу­шить смеш­ком с хри­пот­цой, не пе­ребо­роть это мер­зкое чувс­тво, уг­нездив­ше­еся в его гор­ле. Тош­но­та. Все­лен­ская скорбь. Хар­ли чи­тала эк­зистен­ци­алис­тов — ме­хани­чес­ки она зна­ет, что он чувс­тву­ет, все ещё уме­ет ра­зоб­рать его на вин­ти­ки. Го­вори­ли, что Джо­кер выт­ра­хал мозг Хар­лин за пят­надцать ми­нут, умол­ча­ли, что она по­име­ла его за то же вре­мя. Пре­пари­рова­ла, ра­зоб­ра­ла на ато­мы. И лю­бит за всю ту грязь, за все те слож­ности, за неп­рекра­ща­юще­еся стра­дание сер­дца. Лю­бит так силь­но, что про­ща­ет, прос­тит все то, что он сде­ла­ет с ней се­год­ня, зав­тра. Всег­да. 

Пе­чаль­но ли это? Ду­роч­ка Хар­ли счас­тли­ва. Ду­роч­ка Хар­ли по­бежит к не­му че­рез по­ле цве­тов. Она нра­вит­ся ему толь­ко та­кой — глу­пень­кой, пос­лушнень­кой, са­хар­ной де­воч­кой. Она ему та­кой нуж­на. 

Джо­кер за­ходит в ком­на­ту. Хар­ли сто­ит к не­му спи­ной, но она чувс­тву­ет. Вол­ну жа­ра, не­навис­ти, вол­ну-цу­нами, зас­тавля­ющую её вжать­ся в сте­ну, пис­кнуть, ед­ва ды­ша, из­ви­нения за все ве­щи на све­те — да­же за те, ко­торые не де­лала. Он все рав­но най­дет то, к че­му мож­но при­вязать­ся, за что мож­но за­цепить­ся ос­трым жел­тым ног­тем, под­ко­выр­нуть, рас­ца­рапать ра­ну, пус­тить кровь. Он это де­ла­ет всег­да. Не­из­менность, на­вер­ное.

Он оки­дыва­ет ком­на­ту тя­желым взгля­дом. Ес­ли бы Хар­ли не зна­ла его так хо­рошо, по­дума­ла бы, что пил. Со­суды в гла­зах по­лопа­лись, бе­лок прев­ра­тил­ся в кро­вавое ме­сиво. От не­го не­сет по­том и стра­хом. Кровью зас­та­релой во­ня­ет и де­шевым та­баком. Хар­ли лю­бит все эти за­пахи, они воз­бужда­ют её, сти­мули­ру­ют во­об­ра­жение. Но ему сей­час не нуж­на её ра­дость, ему нуж­но нем­но­го её бо­ли, её стра­дания, её кри­ки в сво­их ушах, пред­смертные виз­ги и хри­пы. Толь­ко эти зву­ки — му­зыка. Толь­ко её бе­лые паль­цы на бе­лых прос­ты­нях — про­из­ве­дение ис­кусс­тва. И па­ру ка­пель крас­но­го — лак на ног­тях, пят­нышки кро­ви. Это зас­та­вит его по­чувс­тво­вать се­бя жи­вым, за­быть не­надол­го о сво­ем тяж­ком бре­мени. 

Джо­кер смот­рит на ру­баш­ку, сви­са­ющую со спин­ки сту­ла. Она чис­тая, выг­ла­жен­ная, но ему пле­вать. Это — его за­цеп­ка. И будь все иде­аль­но, он бы на­шел ла­зей­ку. Хар­ли при­нима­ет пер­вый удар спо­кой­но. Не от­во­рачи­ва­ет­ся и не бе­жит от не­го, - зна­ет, что он все рав­но до­гонит, изобь­ет ещё хле­ще, так, что кос­тей не со­берешь. Это ведь один из тех са­мых дней. Дней, ког­да он её тро­га­ет по-нас­то­яще­му, ког­да поль­зу­ет­ся сво­им за­кон­ным пра­вом. 

Джо­кер хва­та­ет её за ли­цо, сжи­ма­ет силь­но — ос­та­нут­ся си­няки, по­зор­ная пя­тер­ня на мяг­кой ко­же. Но Хар­ли пле­вать, она дви­жет­ся в его ру­ках, слов­но сло­ман­ная кук­ла, ша­раха­ет­ся из сто­роны в сто­рону, по­ка не па­да­ет на кро­вать. Он что-то кри­чит виз­гли­вым го­лосом. Она уда­ря­ет­ся го­ловой о край, чувс­тву­ет, как ра­на пуль­си­ру­ет болью, на­лива­ет­ся кровью, прик­ла­дыва­ет ру­ку к во­лосам — крас­ным-крас­но. 

Джо­кер на­вали­ва­ет­ся свер­ху, ду­шит, вты­ка­ет ног­ти в шею, скре­бет, ца­рапа­ет, ста­ра­ет­ся снять с неё ше­луху, её зме­иную ко­жу, за­щит­ный слой. 

Пу­гови­цы на джем­пе­ре от­ле­та­ют в сто­роны, ка­тят­ся по де­ревян­но­му по­лу со страш­ным бе­зыс­ходным зву­ком. Хо­рошо бы смот­ре­лось в ка­ком-ни­будь вто­росор­тном трил­ле­ре, - ду­ма­ет Хар­ли. Ужас­но не то, что про­ис­хо­дит, ужас­но ду­мать о та­ких ме­лочах, ког­да ей сто­ило бы ду­мать толь­ко о нем. 

Хар­ли по­луча­ет по гу­бам, при­ходит в се­бя. Ще­рит­ся, пус­ка­ет сле­зу. Не­нату­раль­но, гли­цери­новая ис­то­рия. Но она пы­та­ет­ся быть ему хо­тя бы в этом по­лез­ной, раз нас­то­ящие жа­лость, учас­тие, лю­бовь не мо­жет из се­бя вы­давить. Ког­да-то он спро­сил у неё, что ес­ли, все прав­да, и он прос­то жес­то­кий, без­жа­лос­тный че­ловек? Что, ес­ли все его пос­тупки на хо­лод­ную го­лову, про­дума­ны, вы­мере­ны? 

Джо­кер сди­ра­ет с Хар­ли одеж­ду, бь­ет реб­ром ла­дони в ви­сок. Соз­на­ние му­тит­ся. Гла­за за­каты­ва­ют­ся. В кро­меш­ной ть­ме Хар­ли чувс­тву­ет его ру­ки по все­му те­лу, чувс­тву­ет свою боль, его боль. Их боль ста­новит­ся еди­ной. Не раз­де­лить. У не­го где-то под шку­рой, у неё — в си­няках и сса­динах. И Хар­ли да­же бла­годар­на, что он де­лит­ся. Ког­да нас­ту­па­ют вот эти дни, она зна­ет на­вер­ня­ка, что кон­тро­лиро­вать се­бя он не мо­жет, что все не всерь­ез, без пла­на на хо­лод­ную го­лову, что де­лит­ся он с ней из­нанкой лишь так, как уме­ет. Че­рез боль. 

Хар­ли ни­ког­да не на­учит­ся лю­бить её, ни­ког­да не улыб­нется при ви­де лез­вия но­жа, но за­то всег­да бу­дет знать от­вет. По­ка он так от­ча­ян­но, до стер­тых в кровь кос­тя­шек ку­лаков из­би­ва­ет её, сво­дит всю свою ра­боту на нет, она уве­рена в его чес­тнос­ти, уве­рена в том, что нуж­на ему. Ну­жен ли он ей? Ма­зохист­ское удо­воль­ствие. Лю­бить его.

Джо­кер рас­прав­ля­ет­ся с одеж­дой — вспа­рыва­ет но­жом белье, во­дит лез­ви­ем по ко­же, ос­тавляя кро­вавый след. Он так лю­бит этот ма­лень­кий ри­ту­ал — кро­вопус­ка­ние. Слов­но без не­го нель­зя, слов­но пе­ред тем, как заб­рать свое, не­об­хо­димо от­ме­тить, сде­лать за­яв­ле­ние. Хар­ли Квинн нель­зя тро­гать, мать его. Она при­над­ле­жит толь­ко Джо­керу. И де­ло не в сек­се, его столь­ко вок­руг. Де­ло не в хо­рошень­кой мор­дашке и длин­ных но­гах. Де­ло не в ком­па­нии. Все это Джо­кера не прив­ле­ка­ет, все это Джо­керу не нуж­но. 

Хар­лин ра­зоб­ра­ла его на ато­мы, Хар­лин столь­ко раз вхо­дила в ка­меру 0801, что по­теря­ла счет. Она зна­ет о нем все. Что ей хо­чет­ся. По су­ти не зна­ет ни­чего. Хо­чет, так хо­чет по­нять. Так за­чем же она ему нуж­на?

Он сно­ва бь­ет на­от­машь, с си­лой раз­дви­га­ет её но­ги. Она не соп­ро­тив­ля­ет­ся, мыш­цы све­ло су­доро­гой — не ра­зог­нуть­ся. Вхо­дит в те­ло на су­хую, Хар­ли не мо­жет зас­та­вить се­бя хо­теть его в этот мо­мент. Слиш­ком жес­то­ко, слиш­ком по-зве­рино­му. Дав­но не бы­ло так. 

Джо­кер тра­ха­ет Хар­ли быс­тро, жад­но. Но­жом. Вса­жива­ет под реб­ра, на­низы­ва­ет её внут­ренние ор­га­ны, слов­но ба­боч­ку на бу­лав­ку на­сажи­ва­ет эн­то­молог. Она — ве­нец все­го, луч­шее тво­рение. Быть ей под стек­лом, что­бы не тро­гали, что­бы не пач­ка­ли. В кро­ви, слов­но в фор­ма­лине. Она нуж­на ему, что­бы дру­гим не­повад­но бы­ло, что­бы все ви­дели, что та­кое Джо­кер. Зверь в че­ловечь­ем те­ле, тво­рец, ге­ний. Луч­ший из луч­ших.

Боль от его жа­ла нель­зя ни с чем срав­нить. Ни с чем кон­крет­ным. Вспыш­ки, бе­лая пус­то­та на ра­ди­овол­не. Что-то та­кое ос­трое, тя­гучее, жар­кое и чер­ное. Что-то, за­тяги­ва­ющее Хар­ли в свой омут. То, что зас­та­вит её прев­ра­тить­ся в су­хой цве­ток под стек­лом.

Гла­за за­каты­ва­ют­ся. Па­да­ет ку­да-то в прос­транс­тво. А вок­руг — ти­шина. Вок­руг мер­твое мо­ре жи­вых. Хар­ли от­кры­ва­ет гла­за и смот­рит на се­бя со сто­роны. У неё бе­лое те­ло, бес­кров­ное. У неё крас­ная кровь, пуль­си­ру­ет, рвет­ся прочь из ве­ны. А над ней скло­нил­ся Джей. Про­веря­ет пульс, прик­ла­дыва­ет ухо. Ти­шина, Хар­ли зна­ет, что её сер­дце не бь­ет­ся. Без на­доб­ности ей ведь. По­тому что ему не так уж и нуж­но.

Он бь­ет ку­лаком один раз. Ти­шина. Дру­гой. Тре­тий. Сов­сем глу­хо. А мер­твая Хар­ли смот­рит на все это со сто­роны. И ей не боль­но, ей не жал­ко. Ей уже не нуж­но. 

Джо­кер чер­ты­ха­ет­ся, жу­ет гу­бы. До кро­ви про­кусы­ва­ет, ма­терит­ся, бь­ет но­гой мер­твую Хар­ли. Ре­ак­ция быс­трая, чет­кая. Уно­сит­ся прочь, воз­вра­ща­ет­ся со шпри­цем. На­пол­ня­ет ян­тарной жид­костью. Про­лива­ет. Ма­терит­ся. Тря­сет­ся.

Ко­лет не при­цели­ва­ясь, но мет­ко. Счи­та­ет без­звуч­но до трех. Шеп­чут гу­бы, дви­жут­ся. Су­хие, бе­лые. Ни грам­ма по­мады. Все ску­сано, сли­зано, ис­су­шено. Не ос­та­лось ни­чего от фир­менной ух­мылки Джо­кера. К чер­ту.

- Да­вай же, су­ка! - кри­чит разъ­ярен­но, мо­лотит по гру­ди ку­лаком.

Раз. Два. Три. И Хар­ли от­кры­ва­ет гла­за. Хва­та­ет ртом бе­зум­но воз­дух. Не мо­жет на­дышать­ся. Гля­дит на Джо­кера осо­лове­ло. А он все пя­лит­ся бе­зос­та­новоч­но на неё, все гла­дит сса­дины на вис­ке. И ей без на­доб­ности док­тор­ская сте­пень по пси­холо­гии, что­бы по­нять, что она нуж­на ему. И не­важ­но, за­чем.