40. Gifts of the Magi.

Хар­ли не­нави­дит Рож­дес­тво. По­тому что его лю­бит Джо­кер. Обо­жа­ет до трес­ка в её кос­тях, до ого­лен­но­го про­вода-улыб­ки, чер­тя­щего чер­ные обуг­ленные ли­нии на её ли­це. Прет­ся от ви­да раз­би­тых кос­тя­шек паль­цев, об­ло­ман­ных ног­тей и лоп­нувших со­судов у неё в гла­зах. Крас­ный — его лю­бимый цвет. Не зе­леный и не ли­ловый. Цвет кро­ви и от­че­го-то Рож­дес­тва. Соч­ный баг­ря­нец. Ма­лино­вый пу­динг, крем-брю­ле. Проз­ви­ще, так час­то про­из­но­симое ею в его ад­рес, при­лага­ет­ся. Пи­рожок с виш­ней.

В Со­чель­ник они всег­да вы­ходят на де­ло. У неё мо­жет быть нас­морк, сло­ман­ные паль­цы или пнев­мо­ния, ему пле­вать. Он хва­та­ет её за уны­ло по­ник­шие хвос­ти­ки и тя­нет на ули­цу, в лю­тую сту­жу, дождь и сол­нце. Ему прос­то пле­вать. Хар­ли ждет Рож­дес­тва с ужа­сом и об­ре­чен­ностью. Она ни­чего не мо­жет сде­лать. 

Ведь она пом­нит праз­дник сов­сем дру­гим. В до­ме её от­ца бы­ло при­нято на­ряжать ог­ромную ел­ку, скла­дывать под неё го­рами по­дар­ки. И они с Бар­ри жда­ли ут­ра как че­го-то со­вер­шенно вол­шебно­го, на­пол­ненно­го аро­матом пря­ников и хвои, на­пол­ненно­го за­ботой и лю­бовью, яр­кой ми­шурой и сме­хом. Мать ва­рила ка­као, а отец си­дел в крес­ле в до­маш­ней вя­заной коф­те и чи­тал га­зету. В их иде­аль­ном ми­ре да­же Рож­дес­тво бы­ло слов­но с кар­тинки, из глян­це­вого жур­на­ла, где у всех все хо­рошо.

Хар­ли де­вять лет не на­ряжа­ла ел­ку. Де­вять лет са­ма на­ряжа­лась в Со­чель­ник. В чер­ное и крас­ное, как ве­лит обы­чай, как лю­бит мис­тер Джей. Она при­вык­ла, на­вер­ное, толь­ко вот от­выкнуть от ожи­дания чу­да, нас­то­яще­го Рож­дес­тва не мо­жет. Ей все ка­жет­ся, что вот он этот год, ког­да все бу­дет по-дру­гому. Ког­да Джей поз­во­лит ей ос­тать­ся до­ма, зас­нуть на ди­ване под мяг­ким пле­дом, под ти­хое бор­мо­тание ра­дио. И Фрэнк бу­дет, ко­неч­но же, петь о бе­лом-бе­лом Рож­дес­тве. Ни­как ина­че. Толь­ко этот день все не нас­ту­па­ет. И Хар­ли реф­лекси­ру­ет, деп­рессу­ет, пь­ет слиш­ком мно­го тер­пко­го бе­лого ви­на. Ей бы улыб­нуть­ся, по­казать все­му ми­ру язык, но что-то ей ме­ша­ет. Она са­ма и ме­ша­ет.

Рож­дес­тво в этом го­ду нас­ту­па­ет слиш­ком быс­тро, под­кра­дыва­ет­ся к Хар­ли из-за уг­ла, ук­ры­ва­ет Го­тэм бе­лыми пок­ры­вала­ми сне­га, рас­цве­чива­ет ок­на мо­роз­ны­ми узо­рами. Хар­ли ку­та­ет­ся в ко­ротень­кую свет­лую шу­бу — са­ма се­бе сде­лала ран­ний по­дарок на Рож­дес­тво — вы­дыха­ет в хо­лод­ный воз­дух бе­лые об­лачка па­ра. Не­нави­дит эту по­ру, не­нави­дит шум и гам, эту ди­кую не­объ­яс­ни­мую ра­дость слу­чай­ных про­хожих, это ожи­дание чу­дес. Хар­ли не ма­лень­кая, в чу­деса ве­рить ей не по­ложе­но. Все, что мож­но, она де­ла­ет сво­ими ру­ками. И ес­ли ей хо­чет­ся брил­ли­ан­тов, она бе­рет их, ве­ша­ет бес­по­лез­ные поб­ря­куш­ки в уши и на шею, ес­ли ей хо­чет­ся ши­кар­ных плать­ев, - на­пяли­ва­ет. И толь­ко од­но­го у неё нет — нас­тро­ения. То­го са­мого, за­пом­нивше­гося ей с детс­тва. Ког­да ел­ка ка­залась мяг­кой, слов­но об­лачко, не ко­лола дет­ские паль­цы, ког­да крас­ная шап­ка при­над­ле­жала Сан­те, а не Ар­ле­кину, ког­да го­рячий шо­колад не об­жи­гал язык, а спус­кался теп­лом по стен­кам же­луд­ка. Это нас­тро­ение, пред­чувс­твие че­го-то прек­расно­го и дол­гождан­но­го, вы­били из неё, раз­несли пра­хом по вет­ру. И мис­тер Джей был пер­вым, кто при­ложил к это­му де­лу ру­ку.

За три дня до Рож­дес­тва Хар­ли хо­дит мрач­нее ту­чи. Ог­ры­за­ет­ся и ще­рит­ся. На всех без раз­бо­ру и да­же на Джо­кера. По­луча­ет от не­го нес­коль­ко креп­ких под­за­тыль­ни­ков. Но ей, по­жалуй, и все рав­но. Пусть выбь­ет из неё все лиш­нее, а осо­бен­но — на­деж­ду. Мо­жет, тог­да ей лег­че бу­дет от­ка­зать­ся от ил­лю­зий, зас­тряв­ших иг­лой в сер­дце. Мо­жет, он пе­рело­ма­ет ей все кос­ти в по­рыве ярос­ти, и ей не при­дет­ся вы­ходить на Рож­дес­тво в се­дую ночь, кро­шить меч­ты и ра­дос­ти дру­гих лю­дей?

Ле­карс­тва от её бо­лез­ни, от зим­ней хан­дры, не су­щес­тву­ет. Она са­ма заг­на­ла се­бя в угол, са­ма все ис­порти­ла. И это ведь так па­тетич­но, о Гос­по­ди. Она но­ет и сто­нет, слов­но дев­чонка, ви­нит всех вок­руг, кро­ме се­бя са­мой. А Джо­кер улы­ба­ет­ся, по­тира­ет ру­ки. Он го­товит­ся к са­мой луч­шей но­чи в го­ду, хо­чет на­пол­нить Го­тэм улыб­ка­ми, рас­цве­тить ночь яр­ки­ми фей­ер­верка­ми. Хар­ли да­же хо­тела бы его ос­та­новить. И де­ло не в его зло­дей­ствах, он ведь по­эт, фо­кус­ник и бро­дячий ар­тист, он хо­чет по­весе­лить лю­дей, сде­лать их чу­точ­ку луч­ше в этот зим­ний день, от­ме­чен­ный рож­де­ни­ем бо­га. Де­ло в ней са­мой, в том, че­му её на­учи­ли. В её стрем­ле­нии к иде­алу, ко­торо­го до­бить­ся, по­жалуй, не­воз­можно. И да­же Джо­кер не­дос­та­точ­но хо­рош, не та­кой, ка­ким она пред­став­ля­ла его все эти го­ды. Быть мо­жет, это все прос­то деп­рессия, хан­дра. Но Хар­ли прос­то боль­ше не мо­жет так жить. Точ­ка не­воз­вра­та прой­де­на. 

За два дня до Рож­дес­тва Хар­ли при­нима­ет единс­твен­но вер­ное ре­шение. Ей на­до уй­ти. Пэм бы­ла бы до­воль­на. Но к Па­меле она не пой­дет. К чер­ту это сес­тринс­тво, к чер­ту зло­рад­ную улыб­ку на от­равлен­ных гу­бах. Ей, на­вер­ное, прос­то не суж­де­но быть та­кой, ка­кой её хо­тят ви­деть. Джо­кер — по­кор­ной и ис­полни­тель­ной, Пэм — силь­ной и са­мос­то­ятель­ной. Ей прос­то нуж­но быть од­ной. Луч­ше.

Джо­кер зас­та­ет Хар­ли за сбо­рами. Она ки­да­ет свои жал­кие по­жит­ки в до­рож­ную сум­ку, пла­чет, мол­ча гло­та­ет со­леные сле­зы, но от сво­его за­нятия не от­ры­ва­ет­ся. Не смот­рит на не­го, да­же не обо­рачи­ва­ет­ся. К чер­ту все это. Мо­жет, Пэм­ми бы­ла не так уж и не пра­ва — лю­бовь не са­мое глав­ное в жиз­ни. Все­го лишь эмо­ция, глу­пое чувс­тво, ко­торое нуж­но толь­ко за­рыть пог­лубже в сер­дце, за­сунуть так глу­боко, что­бы и не по­казы­валось. А все за­пах ел­ки ви­новат, ви­нова­та её иде­аль­ная семья, ко­торой у неё боль­ше ни­ког­да не бу­дет, как бы она не мо­лилась не­сущес­тву­ющим бо­гам каж­дую ночь.

- Ку­да-то соб­ра­лась? - вкрад­чи­во спра­шива­ет Джо­кер, ос­та­нав­ли­ва­ясь на по­роге, скре­щивая ру­ки на гру­ди. Хар­ли по­вора­чива­ет­ся к не­му ли­цом. Ни еди­ной эмо­ции не со­дер­жит вы­раже­ние его ли­ца, ни од­но­го, пусть да­же и от­ры­воч­но­го, чувс­тва. Ему все рав­но, на­вер­ное. Да это и пра­виль­но. По­чему её уход дол­жен по­менять хоть что-то в его жиз­ни? За­вод у иг­рушки по­шел не в ту сто­рону, от­пля­сала своё, стре­коза, от­бо­лела. 

- Ухо­жу, - ко­рот­ко по­яс­ня­ет Хар­ли. Сно­ва по­вора­чива­ет­ся к сум­ке. Не нуж­ны объ­яс­не­ния, это и глу­по бы­ло бы, и па­фос­но. Они ведь не из тех пар, ко­торым объ­яс­не­ния во­об­ще тре­бу­ют­ся. Они пе­рело­маны, пе­рема­заны кровью, сши­ты не­ров­ным стеж­ком дро­жащей ру­кой. Все вре­мя стре­мят­ся друг от дру­га, как од­но­поляр­ные маг­ни­ты. Так хва­тит уже удер­жи­вать эти бес­по­лез­ные от­но­шения, хва­тит пы­тать­ся со­еди­нить кус­ки паз­зла, не под­хо­дящие друг дру­гу. 

Хар­ли не ус­пе­ва­ет да­же по­думать о том, как это бу­дет боль­но, не пло­ти, но сер­дцу, ког­да он наб­ра­сыва­ет­ся на неё, слов­но разъ­ярен­ное жи­вот­ное. Хва­та­ет за шею, впе­чаты­ва­ет в сте­ну, бь­ет ку­лаком в ли­цо, в жи­вот и реб­ра. Её кос­ти кро­шат­ся под его ру­ками, слов­но сде­ланы из бу­маги. Джей из­би­ва­ет её дол­го и ме­тодич­но, буд­то её кровь смо­жет от­ме­нить её же сло­ва, буд­то ему это дей­стви­тель­но важ­но, - зас­та­вить её взять их об­ратно. Но Хар­ли мол­чит, всхли­пыва­ет и сто­нет под его ру­ками, но от­ме­ну зак­лятья не про­из­но­сит. Пу­ти об­ратно нет. Ког­да Хар­ли поч­ти те­ря­ет соз­на­ние, ей чу­дит­ся, что в воз­ду­хе пах­нет ко­рич­ны­ми па­лоч­ка­ми и хво­ей. Она поч­ти улы­ба­ет­ся. Ме­ша­ет ей толь­ко трес­ну­тая по­сере­дине гу­ба.

Хар­ли при­ходит в се­бя уже ночью. Она ле­жит на по­лу в спаль­не, те­ло, ру­ки и но­ги ужас­но бо­лят. По­жалуй, силь­нее, чем обыч­но. Мет­ки люб­ви, ха. Она с тру­дом зас­тавля­ет се­бя встать на чет­ве­рень­ки, про­каш­лять­ся, спле­вывая кровь пря­мо на пол. Кос­ти, быть мо­жет, и пе­рело­маны, но дви­гать­ся она мо­жет, а зна­чит, нуж­но ид­ти даль­ше. По­качи­ва­ясь, Хар­ли вста­ет с по­ла, идет в ван­ную, пя­лит­ся на се­бя в зер­ка­ло при све­те тус­клой лам­почки. Фор­менное чу­дови­ще. Во­лосы рас­тре­паны, зу­бы вы­биты, из угол­ка губ со­чит­ся кровь. Она по­хожа на жер­тву мань­яка. Так оно и есть. Хар­ли улы­ба­ет­ся. Она ведь уце­лев­шая. Вы­жив­шая. Она мо­жет ид­ти. Он ра­зоб­рался с ней. Стран­но, что не убил. Но это­го ей те­перь дос­та­точ­но.

Хар­ли воз­вра­ща­ет­ся в ком­на­ту, хва­та­ет сум­ку с пос­те­ли. Не удо­сужи­ва­ет­ся соб­рать ос­татки ве­щей, ог­ля­дыва­ет спаль­ню в не­ров­ном лун­ном све­те. Их кро­вать, где она столь­ко раз в по­рыве страс­ти го­вори­ла ему, что лю­бит, его тренч, неб­режно сви­са­ющий со спин­ки сту­ла, его ре­воль­вер, ле­жащий на сто­ле. Хар­ли вды­ха­ет хо­лод­ный пыль­ный воз­дух, всхли­пыва­ет все­го один раз, зах­ло­пыва­ет за со­бой дверь.

В ка­нун Рож­дес­тва Хар­ли тас­ка­ет­ся по ули­цам. Она по­хожа на бро­дяж­ку. Один глаз зап­лыл, вто­рой смот­рит на мир раз­ма­зан­ной тушью и под­водкой. Чер­ное на крас­ном. На­вер­ное, ей нуж­но в боль­ни­цу, но Хар­ли не при­да­ет зна­чения ус­ловнос­тям. Она столь­ко раз вы­бира­лась из раз­ных пе­ред­ряг, что и в этот не сдох­нет. Пе­ретоп­чется как-ни­будь, за­ляжет на дно да пе­реж­дет этот шторм. Хар­ли не уве­рена, что Джей ос­та­вит её прос­то так. Он ведь из тех, кто лю­бит, ког­да все ве­щи по сво­им мес­там, не­нави­дит, ког­да за­бира­ют то, что при­над­ле­жит лишь ему од­но­му. И это Хар­ли. Она прек­расно зна­ет. 

Хар­ли по­нима­ет, что на ули­цах ей сей­час опас­но. Но её вле­кут ми­шура и гир­лянды, ук­ра­шен­ные по-праз­днич­но­му ел­ки, Сан­та Кла­усы, раз­гу­лива­ющие по буль­ва­рам и зво­нящие в ко­локо­ла. Её вле­чет та жизнь, ко­торая у неё бы­ла ког­да-то и ко­торой ни­ког­да не бу­дет, ес­ли она зас­тря­нет в нар­ко­тичес­ком сне Джо­кера нав­сегда. Лю­бовь — жес­то­кая шту­ка, мя­соруб­ка ка­кая-то, пе­рема­лыва­ет все в че­лове­ке, не ос­тавляя мес­та да­же се­бе са­мому. Хар­ли не­нави­дит свою лю­бовь, свою сла­бость. Ей хо­чет­ся до­мой, к Джею, к Ба­ду и Лу, к го­лово­резам. Ей хо­чет­ся пить креп­кий вис­ки вмес­то го­голь-мо­голя, ощу­щать за­пах по­роха вмес­то ело­вого, хо­чет­ся слы­шать паль­бу вмес­то фей­ер­верков. И это сов­сем не­нор­маль­но. Сла­бач­ка. 

Ночью, ког­да мол­лы зак­ры­ва­ют­ся, а лю­ди от­прав­ля­ют­ся по до­мам, каж­дый — к сво­ей семье, Хар­ли ока­зыва­ет­ся на заб­ро­шен­ном скла­де. В Го­тэме та­ких мно­го. Ког­да про­из­водс­тво ос­та­нови­лось, бро­дяги раз­жи­лись неп­ло­хими мес­та­ми оби­тания. И для Хар­ли то­же по­дой­дет.

Она сво­рачи­ва­ет­ся клуб­ком в крес­ле, кла­дет го­лову на сло­жен­ные ло­доч­кой ла­дони, гля­дит в тем­но­ту. Она не­нави­дит се­бя за то, что по­кину­ла Джея, не­нави­дит за то, что не смог­ла спо­кой­но уй­ти, не­нави­дит за эти чер­то­вы мыс­ли, ко­торые не хо­чет ду­мать. Она не­нави­дит этот день - Рож­дес­тво, по­тому что не мо­жет от­но­сить­ся к не­му спо­кой­но, так же, как и к трем­стам шес­ти­деся­ти че­тырем дру­гим дням в го­ду. Со­чель­ник слиш­ком яр­ко на­поми­на­ет ей о том, как жизнь шла рань­ше, что она лю­била, что её тро­гало. Но ведь это бы­ло так дав­но. Не­уже­ли ей так труд­но подс­тро­ить­ся? Не­уже­ли ду­рац­кий праз­дник детс­тва раз­ру­шит то, что есть меж­ду ни­ми? Не­уже­ли ему труд­но поз­во­лить ей хоть раз быть са­мой со­бой? Она ведь не про­сит у не­го ел­ку и го­рячий ка­као, и по­дар­ки ей то­же не нуж­ны. Единс­твен­ное, что нуж­но, так это по­кой. Один ве­чер, ма­лень­кая сла­бина, под зву­ки ше­лес­тя­щего сне­га и го­лос Фрэн­ка. Это ведь не так мно­го. Он не рас­сы­пет­ся, ес­ли прос­то ос­та­вит её в по­кое. Но ему труд­но. Не прог­нется, не ус­ту­пит ни дюй­ма сво­ей тер­ри­тории. И по­это­му им луч­ше врозь.

Хар­ли пла­чет от собс­твен­ных мыс­лей. За­сыпа­ет в сле­зах. Ду­ма­ет, что нуж­но бы поп­ро­сить про­щения, нуж­но бы сно­ва как-то стать его лю­бимой де­воч­кой. Без не­го Рож­дес­тво еще гор­ше, чем с ним. Луч­ше си­деть в Ар­кха­ме, но бок о бок, чем в тем­ном скле­пе, но без не­го. Сво­бода. Нет.

Хар­ли про­сыпа­ет­ся ра­но ут­ром. Про­тира­ет гла­за, тушь сма­зыва­ет­ся, но это и не­важ­но. Она ведь знат­ная кра­сот­ка те­перь, бла­года­ря Джею. Вмес­те с его име­нем при­ходит уны­ние и со­жале­ние. Ей так хо­лод­но, она хо­чет быть с ним. Ос­татки гор­дости не поз­во­ля­ют. А сер­дце в гру­ди кро­вит, прев­ра­ща­ет­ся в сы­рой ку­сок мя­са, ми­нута за ми­нутой. 

Хар­ли спус­ка­ет но­ги с крес­ла, ото­ропе­ло смот­рит на кар­ли­ковую ел­ку пря­мо пе­ред со­бой. Пах­нет хво­ей, жже­ным са­харом и кон­фе­тами. Рот фор­ми­ру­ет бук­ву «о». У Хар­ли тря­сут­ся ру­ки. Опус­ка­ет­ся на раз­би­тые ко­лени, на всех че­тырех про­пол­за­ет рас­сто­яние до ёл­ки. Она кро­шеч­ная и ко­собо­кая. Игол­ки смя­ты, кое-где хвоя вы­дер­ну­та и лы­сова­та. Но для Хар­ли это не име­ет зна­чения. Ма­ков­ку вен­ча­ет кри­вая звез­да из бу­маги. Га­зет­ная вы­рез­ка. Сквозь про­рези ух­мы­ля­ет­ся су­хое ли­цо Джо­кера. 

Пер­вая сле­за сте­ка­ет по ли­цу Хар­ли. Она тро­га­ет хо­лод­ны­ми паль­ца­ми мяг­кие иг­лы, пла­чет нав­зрыд. В гул­кой ти­шине зву­чат пер­вые сло­ва Фрэн­ка про бе­лый-бе­лый снег. Хар­ли пу­га­ет­ся, всхли­пыва­ет, обо­рачи­ва­ет­ся на го­лос.

Джей сто­ит пос­ре­ди скла­да, а в его ру­ках маг­ни­тофон. Он ух­мы­ля­ет­ся, не мо­жет ос­та­новить­ся, а Хар­ли пла­чет, не в си­лах прек­ра­тить. Он под­хо­дит бли­же. И, слов­но гре­баный Джон Кь­юсак, про­из­но­сит:

- Ска­жи что-ни­будь.

У Хар­ли бо­лят ру­ки и но­ги, но она ока­зыва­ет­ся в его объ­ять­ях так быс­тро, слов­но пол­ностью здо­рова. И он при­нима­ет её. Це­лу­ет в ви­сок, в нос и гу­бы.

- Не на­до бы­ло, мне все­го это­го не на­до, - шеп­чет Хар­ли в его гу­бы, - я ведь с то­бой на край све­та, на де­ло, ку­да угод­но, в ка­кой угод­но день.

Джо­кер кри­вит гу­бы в ух­мылке, его бро­ви при­под­ни­ма­ют­ся. Он до­волен. Не со­бой и не Хар­ли, прос­то до­волен мо­мен­том.

- С Рож­дес­твом, ма­лень­кий по­мощ­ник Сан­ты, - сме­ет­ся он, при­жима­ет Хар­ли пок­репче. А Фрэнк по­ет о том, что это Рож­дес­тво са­мое бе­лое, са­мое луч­шее.