39. Pumpking pie.

Не­нависть неп­ро­дук­тивна. Не­нависть по­жира­ет, сжи­га­ет дот­ла из­нутри. Это не­логич­но, со­вер­шенно ир­ра­ци­ональ­но, но Бар­ба­ра не­нави­дит Джо­кера. Не­нави­дит до глу­бины ду­ши, до ком­ка в гор­ле, ко­торым да­вишь­ся, му­читель­но и дол­го каш­ля­ешь, блю­ешь желчью и стра­дани­ями.

Бар­ба­ра пом­нит, как он при­шел в их дом. Она от­кры­ла дверь. По­тому что он поз­во­нил в зво­нок. Вот так прос­то. Как буд­то он не по­тус­то­рон­нее чу­дови­ще из са­мого тем­но­го уг­ла Го­тэма, а нор­маль­ный. Обыч­ный. Муж­чи­на - ру­ки в кар­ма­нах трен­ча, бо­тин­ки пе­репач­ка­ны улич­ной грязью, ску­лы све­ло от улыб­ки и мо­роз­но­го хо­лода. Он при­шел кро­шить и да­вить, при­шел пы­тать и уби­вать. Поз­во­нил в дверь для это­го, а она, ду­роч­ка та­кая, от­кры­ла.

Бэнг. Все­го од­на пу­ля про­шила поз­во­ноч­ник, из­мель­чи­ла кость в бе­лую пыль, прев­ра­тила Бар­ба­ру из су­пер-ге­ро­ини в тря­пич­ную кук­лу. И она не­нави­дит Джо­кера за это. Не­нави­дит за то, что у неё паль­цы дро­жат от уси­лий. Не­нави­дит за то, что для не­го это все так прос­то. Не бы­ло ни сра­жения кро­ваво­го, ни пос­ледне­го боя. Он прос­то выс­тре­лил один раз, а она по­вали­лась на зем­лю пыль­ной тру­хой. И это так прос­то, нас­толь­ко про­за­ич­но, что хо­чет­ся кри­чать. По­тому что, на­вер­ное, Бар­ба­ра ожи­дала от жиз­ни, да и от смер­ти су­пер-ге­роя сов­сем дру­гого. Нас­мотре­лась в ши­рокую спи­ну Бэт­ме­на, ос­ме­лела, по­теря­ла страх. Джо­кер вер­нул его ей. И она не­нави­дит его за это боль­ше все­го.

Бар­ба­ра - не ду­ра, Бар­ба­ра - не сла­бач­ка. Бар­ба­ра прис­по­саб­ли­ва­ет­ся, улы­ба­ет­ся счас­тли­во и от­кры­то, ус­ме­ха­ет­ся, скла­дыва­ет ру­ки на па­рали­зован­ных ко­ленях. Ми­лаш­ка из со­сед­не­го дво­ра, де­воч­ка, ко­торая да­же сей­час, при всем при том, спо­соб­на из­ме­нить мир. Так ей го­ворил отец. И она все ещё ве­рит. Вот не смот­ря ни на что. А, к чер­ту.

Слож­нее все­го не учить­ся жить без ног, это прос­то. Вот ты уме­ла хо­дить, и вот боль­ше не мо­жешь. Что в этом та­кого? Слож­нее все­го от­ка­зать­ся от меч­ты. Так труд­но улы­бать­ся лю­дям, же­вать гу­бу и прит­во­рять­ся, буд­то все хо­рошо. По­тому что уже не бу­дет хо­рошо. По­жалуй, ни­ког­да.

Но Бар­ба­ра, ко­неч­но же, не хо­чет, что­бы её жа­лели. Слиш­ком прос­то. Да и кто бы мог по­думать, что та­кая де­вуш­ка, как Бар­ба­ра, во­об­ще за­хочет жа­лос­ти? Она ведь зна­ет, что да­же ес­ли Брюс упа­дет пе­ред ней на од­но ко­лено, (а он не упа­дет), пред­ло­жит ей весь мир на ла­дони, она от­ка­жет­ся. По­тому что её бу­дут жа­леть, а она бу­дет жа­леть са­му се­бя. Та­кой вот Уро­борос. И это коль­цо зам­кну­лось вок­руг её шеи слиш­ком плот­но, что­бы выб­рать­ся, что­бы хо­тя бы поп­ро­бовать прос­то быть со­бой. Со сло­ман­ным поз­во­ноч­ни­ком или нет.

По но­чам Бар­ба­ра ле­жит в пос­те­ли и ду­ма­ет: по­чему Джо­кер так пос­ту­пил. Выс­тре­лил. Бэнг-бэнг. По­чему не пы­тал, не сры­вал ко­жу с кос­тей, не сме­ял­ся над ней виз­гли­во и трес­ну­то. По­чему выс­тре­лил так глу­по и без изя­щес­тва? Он ведь не дол­жен был. Но он мог. По­тому и сде­лал. Бар­ба­ра впер­вые по­нима­ет при­роду урод­ца - брать, брать, за­бирать все, что мож­но, ес­ли ему это нуж­но. Не спра­шивать раз­ре­шения, не обо­рачи­вать­ся. Хва­тать крюч­ко­ватой ла­пой все то, что ему не пред­назна­чено.

Не зная, кто она есть, не поз­во­лив да­же дать бой, Джо­кер ли­шил Бар­ба­ру здо­ровья и жиз­ни, це­ли, меч­ты, на­деж­ды. Он вы­резал её крылья с мя­сом, бро­сил уми­рать, да­же не до­бил. Это бес­че­ловеч­но. Хо­тя, че­го она ещё мог­ла ждать от не­людя?

Бэт­мен про­сит, а Бар­ба­ра не сме­ет от­ка­зать. Она нуж­на ему, вот как он го­ворит. И хоть все ложь, она сог­ла­ша­ет­ся. Из чувс­тва про­тиво­речия, что­бы не быть бес­по­лез­ной кук­лой. Из же­лания пок­ра­совать­ся хо­тя бы за стек­лом мо­нито­ра. Из от­ча­ян­но­го, бес­ша­баш­но­го же­лания сно­ва жить. По во­де ей боль­ше не пой­ти, ну и пусть, по­пол­зет по се­ти.

Прес­тупный син­ди­кат и есть та са­мая па­учья сеть. А за­ко­ул­ки у неё тем­ные, во­ня­ет в них тух­ля­тиной и не­рас­кры­тыми тай­на­ми. Бар­ба­ра с ра­достью при­нима­ет­ся за де­ло - най­ти и обез­вре­дить, как она и при­вык­ла. Вы­жечь, вы­чис­тить, вбить гвоздь в са­мый центр, а по­том уда­рить так силь­но, что­бы пош­ли тре­щины, и ко­ролевс­тво кри­вых зер­кал раз­ва­лилось це­ликом. Это толь­ко ка­жет­ся труд­ным. На са­мом де­ле Бар­ба­ре это лег­ко, гре­ет сер­дце, от­го­ня­ет чер­ные мыс­ли. А Брюс гла­дит её по шап­ке во­лос, еро­шит, це­лу­ет в ви­сок и об­ни­ма­ет за пле­чи. Ес­ли зак­рыть гла­за, мож­но да­же по­верить, что не в ви­сок. А, к чер­ту.

Бар­ба­ра уте­ша­ет се­бя тем, что де­ла­ет доб­рое де­ло - по­мога­ет Бэт­ме­ну бо­роть­ся с прес­тупностью, раз­ры­ва­ет сеть из­нутри. На са­мом же де­ле все го­раз­до про­ще - она сле­дит за Джо­кером. Наб­лю­да­ет за ним че­рез улич­ные ка­меры, чи­та­ет но­вос­ти о нем на стра­ницах га­зет и раз­гля­дыва­ет его бе­лое, осу­нув­ше­еся ли­цо в те­ле-но­вос­тях. Ра­ду­ет­ся, ког­да Бэт­ме­ну уда­ет­ся схва­тить его, пе­чалит­ся, ког­да он вы­рыва­ет­ся на сво­боду. Это как нес­конча­емый се­ри­ал, мыль­ная опе­ра о са­мом не­навис­тном муж­чи­не на зем­ле. Толь­ко глаз нель­зя отор­вать от не­го.

Бар­ба­ра вы­яс­ня­ет, где убе­жище Джо­кера, но Бэт­ме­ну не го­ворит. Слиш­ком ма­ло вре­мени прош­ло. Слиш­ком пус­той и бес­по­лез­ной бу­дет её месть, ес­ли ска­жет так быс­тро. Ей нуж­но нас­ла­дить­ся, изу­чить по­допыт­ный об­ра­зец - уз­нать о нем все, что толь­ко смо­жет, а по­тому Бар­ба­ра мед­лит. Со­бира­ет по кру­пицам ин­форма­цию, сле­дит и за­писы­ва­ет в блок­нот по­мет­ки про зве­ря. Ког­да она уз­на­ет все, что ей нуж­но, она на­падет. За се­бя и за Гор­до­на. И да­же за Брю­са отом­стит. Ей не­чего те­рять.

Од­нажды Джо­кер воз­вра­ща­ет­ся из Ар­кхэ­ма не один. Бар­ба­ра наб­лю­да­ет за кло­уном из сво­его тай­но­го убе­жища - смот­рит на его осу­нув­ше­еся бе­лое ли­цо, пол­ное раз­дра­жения. Смот­рит на её рас­крас­невше­еся пух­лое ли­чико, пол­ное обо­жания. Ужа­са­ет­ся и вос­хи­ща­ет­ся од­новре­мен­но. Есть что-то мис­ти­чес­кое в их рва­ном по­целуе, что-то ди­кое и зве­риное, что-то та­кое, че­го Бар­ба­ра не пой­мет ни­ког­да. Склиз­кое, мер­зкое, от­вра­титель­ное. Свер­ну­тые моз­ги всмят­ку, крас­ные кло­ун­ские но­сы трут­ся друг о дру­га, ис­кры сы­пят­ся из глаз. Они не нуж­ны друг дру­гу. Но вжи­ма­ют­ся друг в дру­га, слов­но ма­лень­кие де­ти. Бар­ба­ра от­во­рачи­ва­ет­ся.

Её зо­вут Хар­ли Квинн, она его пси­хи­атр. Она хо­чет на­деть на его го­лову нимб, а он - вы­бить всю дурь из неё, рас­цве­тить си­ним и крас­ным. Де­ла­ет это еже­нощ­но, учит, рас­ска­зыва­ет о том, ка­ково оно на вкус. На цвет. На взгляд. И Бар­ба­ра бо­ит­ся, что он её сло­ма­ет, ра­зор­вет по швам на кус­ки, выр­вет но­ги-ру­ки из шар­ни­ров. Как ког­да-то уже сде­лал с ней са­мой. И Бар­ба­ре да­же жаль эту свет­лую го­лову, эти за­чер­ви­вев­шие моз­ги. Ей хо­чет­ся что-то ска­зать, но она лишь за­чаро­ван­но смот­рит за урод­ли­вой сказ­кой де­воч­ки с док­тор­ской сте­пенью. Мо­жет, это да­же и жес­то­ко.

Она на­зыва­ет его «Пи­рожок». Он бь­ет на­от­машь. Она сно­ва про­бу­ет. Си­нее на гу­бах. И фил­ле­ра не нуж­но, что­бы ста­ли пух­лы­ми, ма­нящи­ми. Вмес­то те­ней - чер­ные си­няки, вмес­то по­мады - крас­ная кровь. Он уме­ет сде­лать её при­год­ной, под се­бя, та­кой кра­сивой, что Бар­ба­ра иног­да прос­то не мо­жет смот­реть, её кра­сота ос­лепля­ет.

А ду­роч­ка Хар­ли улы­ба­ет­ся, ка­ча­ет го­ловой, хвос­ти­ки под­пры­гива­ют, су­саль­ное зо­лото, пло­хо прок­ра­шен­ное, свя­зан­ное на бан­тик ве­ревоч­кой-удав­кой. Улы­ба­ет­ся и сно­ва го­ворит: «Пи­рожок». Бар­ба­ра, мо­жет, да­же хо­чет, что­бы он пос­ко­рее её при­кон­чил. Что­бы не пя­лить­ся, не смот­реть в его бе­лое жес­то­кое ли­цо с про­резью-ух­мылкой. И да­же спа­сать она не же­ла­ет - не­чего спа­сать. Го­вори­ла же - моз­ги всмят­ку, ни­чего не ос­та­лось. И страш­ная прав­да в том, что жер­тва влюб­ле­на в сво­его му­чите­ля. Жер­тва обо­жа­ет мань­яка, хо­чет, что­бы он раз­де­лал её под орех. Та­кой вот сток­голь­мский син­дром. Та­кая вот нас­то­ящая лю­бовь.

Ког­да Бар­ба­ра по­нима­ет, что Хар­ли Квинн поз­дно спа­сать, что ни­чего уже с этой ди­кой не­нор­маль­ной при­вязан­ностью сде­лать нель­зя, ру­ки как-то са­ми со­бой опус­ка­ют­ся. Как-то не по се­бе ста­новит­ся. По­ка нас­лажда­лась иг­рой, за­была о том, за­чем все это бы­ло. За­была и поз­во­лила Джо­керу раз­ру­шить ещё од­ну жизнь. Мер­зко от са­мой се­бя. Про­тив­но от то­го, что же­лание мес­ти вы­мыло вол­ной доб­ро­ту и ми­лосер­дие, уби­ло в ней все хо­рошее, что бы­ло, сде­лало черс­твой и не­вос­при­им­чи­вой к чу­жому го­рю. Су­пер-ге­ро­ини та­кими не бы­ва­ют. Грош ей це­на, вер­но же.

И Бар­ба­ра впер­вые, на­вер­ное, за дол­гий срок пла­чет. Об­ни­ма­ет ко­лени под шер­стя­ным пле­дом и ры­да­ет. Она ведь все ис­порти­ла. Не быть ей ни­ког­да тем, кем хо­телось. По­тому что так ма­ло в ней от су­пер-ге­ро­ини. Не спас­ти ни­кого. Ни Хар­ли, глу­пую и не­дале­кую, вы­пот­ро­шен­ную, ни се­бя, жал­кую и слом­ленную, ни Джо­кера, жес­то­кого, нас­ме­ха­юще­гося. Ни­кого не спас­ти. Не­зачем. Не для че­го. Все это лишь ил­лю­зия. Аминь.

А Хар­ли Квинн опять пла­чет. Си­дит на про­мер­зшей зем­ле го­лыми ко­лен­ка­ми, ску­лит, ры­да­ет, за­ходит­ся в не­мом кри­ке. Зна­ет где-то глу­боко, что все тщет­но. Что ни­чего спас­ти нель­зя, и сшить рва­ные края в ров­ную ли­нию не по­лучит­ся. Всхли­пыва­ет, ути­ра­ет сле­зы дет­ским ку­лач­ком. Ког­да Бар­ба­ра хо­чет её ок­ликнуть, из убе­жища по­яв­ля­ет­ся Джо­кер. До­бить при­шел, раз­де­лать­ся, вы­пус­тить сво­ей жер­тве киш­ки, упить­ся кровью, снять пос­леднюю улыб­ку с бе­лого ли­ца. И Бар­ба­ра ни­чего не смо­жет сде­лать. Бу­дет толь­ко смот­реть. Как и преж­де, ког­да мог­ла ис­поль­зо­вать свои шан­сы, поб­резго­вала. Не бы­ва­ет же ге­ро­инь в ин­ва­лид­ных ко­ляс­ках. Бар­ба­ра за­жима­ет рот ла­донью, гло­та­ет сле­зы. Ни­кому не бу­дет луч­ше, ес­ли он убь­ет их обе­их, - ус­по­ка­ива­ет она се­бя.

Джо­кер кла­дет ла­донь на го­лову Хар­ли, еро­шит во­лосы.

- Бу­дет, - го­ворит он, про­чис­тив гор­ло.

- Пи­рожок, - хны­чет Хар­ли, уты­ка­ясь в его грудь.

- Бу­дет, Ты­ков­ка, - про­из­но­сит он ти­хо и скри­пуче.

А Бар­ба­ра пла­чет нав­зрыд. Она не­нави­дит Джо­кера преж­де все­го за то, что он бы мог пос­ту­пить с ней по-че­лове­чес­ки, ес­ли бы толь­ко за­хотел.