38. At ease.

Брюс У­эйн до кон­ца не по­нима­ет, по­чему Хар­ли Квинн раз­ру­шила свою жизнь. За­чем бы­ло де­лать все то, что не име­ет ни кон­ца, ни края? За­чем бы­ло ид­ти по до­роге, ко­торая ве­дет её лишь во ть­му, все глуб­же и глуб­же, все даль­ше от све­та и по­нима­ния са­мой се­бя? И, мо­жет быть, нес­мотря на всю не­нависть и през­ре­ние, на чувс­тво пас­кудной брез­гли­вос­ти, Брю­су да­же жаль Хар­ли.

Есть в ней что-то хо­рошее, что-то от­кры­тое и да­же доб­рое. Толь­ко ведь эти ка­чес­тва нуж­но раз­ви­вать, нуж­но да­вать им во­лю и мес­то в сво­ем сер­дце. Так мож­но ос­та­вать­ся са­мой со­бой, быть мо­жет, да­же ста­новить­ся чу­точ­ку луч­ше. Хар­ли это­го не хо­чет. По­тому что сер­дце Хар­ли все­цело за­нято Джо­кером.

Злость на Джо­кера жи­вет в Брю­се дав­но, то­чит и из­во­дит его. И не­яс­но, на са­мом де­ле, по­чему. Джо­кером дви­жет ха­ос, бес­при­чин­ное и бес­прес­танное же­лание прев­ра­щать мир в цвет­ную ку­терь­му, в брыз­ги улы­бок и кро­вавые брыз­ги, все впе­ремеш­ку, все ском­ка­но и ис­по­гане­но, сде­лано неп­ри­год­ным для жиз­ни. И Брю­са это до­нима­ет, до­водит до точ­ки ки­пения. Смех кло­уна, его из­де­ватель­ства, его же­лание прев­ра­тить по­рядок в ха­отич­ное ме­сиво. И Хар­ли Квинн в эпи­цен­тре этой бу­ри, при­мер то­го, что мо­жет из­вра­щен­ный, но ос­трый ум ус­тро­ить для нор­маль­но­го че­лове­ка. Гиль­оти­на. От­де­ление буй­ной го­ловы от ту­лови­ща. Так, для сме­ха, для раз­вле­чения.

Быть мо­жет, имен­но это раз­дра­жа­ет Бэт­ме­на боль­ше все­го — то, что он не мо­жет спас­ти Хар­ли. Джо­кер смог низ­вер­гнуть её в пу­чину ада, стра­даний силь­ных и яр­ких, на­вер­ное, для неё да­же нас­то­ящих, а он не мо­жет вы­тащить её, не мо­жет сно­ва сде­лать нор­маль­ной. По­чему так? Раз­ве нет у не­го си­лы? Раз­ве ма­ло в нем твер­дости ду­ха и уве­рен­ности? Раз­ве мень­ше в нем спра­вед­ли­вос­ти и доб­ро­ты, чем са­диз­ма и зло­бы у Джо­кера?

Кло­ун не­уло­вим не по­тому, что Бэт­мен не мо­жет пой­мать его и за­ковать в на­руч­ни­ки, бро­сить на рас­терза­ние моз­гопра­вам. Джо­кер не­уло­вим по­тому, что он так и так ос­та­ет­ся на сво­боде, по­тому что вы­вер­нуть его, выт­ряхнуть ду­шу, по­нять его мо­тива­цию не­воз­можно. Ос­та­ет­ся уте­шать се­бя, что её нет. Что кло­ун-убий­ца нес­по­собен на трез­вые мыс­ли, что все, что он де­ла­ет, - спон­танно и бес­при­чин­но. Раз за­хоте­лось монс­тру в че­реп­ной ко­роб­ке, зна­чит, нуж­но вы­пол­нять.

Но червь сом­не­ния то­чит Брю­са. Хар­ли Квинн вы­кор­че­вала всю его са­мо­уве­рен­ность, прев­ра­тила спра­вед­ли­вость в лжи­вую не­об­хо­димость. Вот она, де­воч­ка-со­сед­ка, сто­ит в кре­мовом платье под яр­ким те­хас­ским сол­нцем, сме­ет­ся за­ливис­то, прик­ры­ва­ет рот ла­дош­кой. Пры­га­ет вы­соко, стре­ля­ет мет­ко, хо­хочет бе­зум­но и на над­ры­ве, на­тяги­вая хвос­ти­ки до слез в гла­зах. И не­яс­но, ка­кая из этих Хар­ли нас­то­ящая, ка­кая, на во­ле, а ка­кая на при­вязи. Брюс бо­ит­ся де­лать став­ки. По­тому что с Джо­кером он всег­да про­иг­ры­ва­ет. Ка­жет­ся, что на ко­не, что зло­дей за ре­шет­кой, а сам он на сво­боде, но зак­ра­дыва­ет­ся па­кос­тная мыс­лишка, что все ведь на­обо­рот. И не так уж и неп­рав был кло­ун, ког­да го­ворил, что слеп­ле­ны они из од­но­го тес­та, две по­лови­ны од­ной мо­неты. 

Хар­ли очень ус­та­ла. Брюс это по­нима­ет, ког­да ви­дит её. Её пле­чи опу­щены, а гу­бы дер­га­ют­ся в нер­вной ух­мылке. Она не при­вык­ла жить сре­ди лю­дей, толь­ко сре­ди кло­унов, не уме­ет боль­ше быть нор­маль­ной, а мо­жет, ни­ког­да и не уме­ла. По­это­му ей не уда­ет­ся про­жить да­же один день по-че­лове­чес­ки, прос­то, без изыс­ков, без Джо­кера. 

Ког­да Хар­ли вы­пус­ка­ют, объ­яв­ля­ют её здо­ровой, вы­лечен­ной от за­разы, Джо­кер не по­яв­ля­ет­ся. Тишь да гладь, - ду­ма­ют все, но Бэт­мен зна­ет, что он лишь за­та­ил­ся. Кло­ун не мо­жет от­пустить её, не мо­жет поз­во­лить Бэт­ме­ну вы­иг­рать так прос­то. Ес­ли Хар­ли вдруг за­живет при­пева­ючи, это бу­дет оз­на­чать, что ар­хи-враг кло­уна по­бедил, что нет боль­ше смыс­ла бо­роть­ся. А это для кло­уна неп­ри­ем­ле­мо. По­это­му Брюс У­эйн сле­ду­ет за Хар­ли весь день. Наб­лю­да­ет за ней, ког­да она рас­се­ка­ет по го­роду на ро­ликах, ра­дос­тно, бес­ша­баш­но, на­тяги­ва­ет по­вод­ки ги­ен, сме­ет­ся, на­дува­ет ро­зовый пу­зырь бабл-гам­ма. Брюс смот­рит на её без­за­бот­ную аго­нию и по­нима­ет, что она, мо­жет быть, нем­ножко счас­тли­ва. Без Джо­кера. И это все­ля­ет на­деж­ду, поз­во­ля­ет ему по­верить хо­тя бы не­надол­го, что в кон­це доб­ро и спра­вед­ли­вость мо­гут по­бедить. Ес­ли очень силь­но пос­та­рать­ся.

Ис­то­рия с плать­ем ду­рац­кая и в то же вре­мя со­вер­шенно под­хо­дящая Хар­ли Квинн. Толь­ко она уме­ет по­падать в пе­ред­ря­ги, ни­чего для это­го не де­лая. Мо­жет, Джо­кер и прав, на­зывая её не­ук­лю­жей ду­роч­кой. Есть в ней что-то от клас­си­чес­кой блон­динки из анек­до­тов. Си­ние гла­за на­выка­те, свет­лые во­лосы пак­лей, крас­ный рот при­от­крыт по-дет­ски ши­роко. И глу­пос­ти ль­ют­ся из не­го, слов­но из ро­га изо­билия. Ду­ра она и есть ду­ра. Мо­жет, имен­но та­кой ма­тери­ал и ну­жен был Джо­керу, что­бы про­ще бы­ло ле­пить для се­бя кри­вую раз­ноцвет­ную Га­латею?

На­деж­да ма­ла, и Хар­ли от­кро­вен­но про­сира­ет все свои шан­сы. Из­би­ва­ет ох­ранни­ка, сбе­га­ет прочь вмес­те со зло­получ­ным плать­ем. На зад­нем си­дении ма­шины ока­зыва­ет­ся Ве­рони­ка Ври­ланд. Все зак­ру­чива­ет­ся в та­кой ту­гой ко­мок нер­вов, ру­гатель­ств и про­тиво­речий, что Брюс не зна­ет, как его рас­пу­тать. Ему жаль Хар­ли, ему страш­но за Ве­рони­ку, ему хо­чет­ся раз­ре­шить все это мир­ным пу­тем. Но он зна­ет, что поп­росту не мо­жет. По­тому что Хар­ли Квинн не хо­чет сво­боды. Не уме­ет жить воль­но. Про­бу­ет, ос­ту­па­ет­ся, пу­га­ет­ся, бе­жит вновь не к све­ту, в тем­но­ту. Она слиш­ком при­вык­ла быть с кем-то, жить ра­ди ко­го-то, по указ­ке, по при­казу, от­да­вая все, что у неё есть. И оди­ночес­тво пре­тит ей, вы­ламы­ва­ет ей сер­дце, на­реза­ет лом­ти­ками, зас­тавля­ет её кро­вить и пла­кать. Столь­ко со­ли крас­ной в ней, что да­же Брю­су боль­но.

Ког­да Хар­ли це­лу­ет его в гу­бы в тес­ном тем­ном ко­ридо­ре Ар­кхэ­ма, на гла­зах у Па­мелы и Ро­бина, она не флир­ту­ет и не ко­кет­ни­ча­ет, она бла­года­рит его за пре­дос­тавлен­ный шанс. Бла­года­рит за то, что он по­верил, что да­же Хар­ли мо­жет быть нег­лу­пой и не­без­воль­ной, мо­жет хо­теть жить. И пусть это пло­хой день, пусть она от­кро­вен­но все ис­порти­ла сво­ими дей­стви­ями, пусть так. Но она все сде­лала са­ма. По­пыта­лась ски­нуть с се­бя ошей­ник Джо­кера, нас­ла­дилась пят­надцатью ми­нута­ми сво­боды. И лад­но, и хо­рошо. Те­перь сно­ва мож­но быть бе­зум­ной.

- Поз­во­ни мне, - го­ворит Хар­ли, изящ­но по­жима­ет пле­чами, ух­мы­ля­ет­ся. А Брюс ощу­ща­ет на сво­их гу­бах за­пах и вкус её кро­ваво-крас­ной по­мады, ду­ма­ет о том, что, на­вер­ное, бе­зумие ей да­же к ли­цу. Со­чета­ет­ся с крас­но-чер­ным кос­тю­мом ар­ле­кина и свет­лы­ми хвос­ти­ками не­пос­лушных во­лос. Бе­зумие под­хо­дит ей так же, как и вто­рая ко­жа, как улыб­ка до ушей, как си­нева глаз. Бе­зумие — это та чер­та, ко­торая де­ла­ет Хар­ли же­лан­ной да­же для Брю­са У­эй­на. Жаль, что не для Джо­кера.

Брюс ос­тавля­ет Хар­ли в её ка­мере со спо­кой­ной ду­шой, вновь от­прав­ля­ет­ся пат­ру­лиро­вать ули­цы. И да­же стран­но, что Джо­кер так и не по­явил­ся за этот длин­ный вос­крес­ный день, ни ра­зу не хо­хот­нул над бед­няжкой Хар­ли и сер­до­боль­ным Брю­сом, ни ра­зу не су­нул свой крюч­ко­ватый длин­ный нос в их де­ла. Это стран­но, - по­нима­ет Брюс. Так стран­но, что вов­се неп­ра­виль­но.

Ед­ва он ус­пе­ва­ет так по­думать, как чувс­тву­ет, что к вис­ку прис­тавле­но ду­ло пис­то­лета. Вне­зап­но. Из ни­от­ку­да. Он ска­шива­ет гла­за на Джо­кера. То­же ус­тавше­го. Бе­лого и су­хого. Ко­жа об­тя­нула его ску­лы. Ре­воль­вер нас­то­ящий, без во­ды и кис­ло­ты, без цве­точ­ка, вы­рыва­юще­гося вмес­то по­роха и ог­ня из ду­ла пис­то­лета. Хо­тя бу­дут цве­ты, мо­гиль­ные.

Джо­кер не ере­пенит­ся, не сме­ет­ся, нер­вная энер­гия буд­то зас­ты­ла ян­тарной му­хой в его те­ле. Он уди­витель­но спо­ко­ен, нор­ма­лен. И Бэт­мен да­же ду­ма­ет, что в его де­ле мо­жет сто­ять штамп «здо­ров», ес­ли он за­хочет. Не хо­чет, ус­ме­ха­ет­ся, пя­лит­ся на Брю­са чер­ны­ми гла­зами-про­вала­ми, гла­зами-го­ловеш­ка­ми. Сме­ет­ся гром­че и силь­нее, сот­ря­са­ет­ся, опус­ка­ет ду­ло пис­то­лета, от­ми­ра­ет, вновь прев­ра­ща­ет­ся в се­бя нас­то­яще­го. Вер­тля­вого, хищ­но­го, ту­гую пру­жину сме­ха и кис­ло­ты. 

Брюс сто­ит не­под­вижно. По­каза­лось на се­кун­ду, что спе­та его пе­сен­ка, что кло­ун за­садит пу­лю ему в лоб, вы­пот­ро­шит всю обой­му лишь на не­го од­но­го. Глу­пая идея, не смеш­но да­же кло­уну. Ну же. Бэт­мен ус­пе­ва­ет толь­ко от­крыть рот, как Джо­кер со сме­хом пры­га­ет на не­го, вцеп­ля­ет­ся в глот­ку, мо­лотит ку­лака­ми по ли­цу и гру­ди. 

Они па­да­ют на зем­лю ту­гим клуб­ком, ка­тят­ся мас­сой мышц, ког­тей и зу­бов. И столь­ко бе­зумия в Джо­кере, столь­ко ярос­ти и си­лы, что Брюс по­нима­ет, что бо­роть­ся нуж­но по-нас­то­яще­му, что это все не иг­ра, не пи­ру­эт вос­па­лен­но­го соз­на­ния. Все по-нас­то­яще­му. И он от­би­ва­ет­ся, сво­рачи­ва­ет ку­лаком че­люсть Джо­кера, впе­чаты­ва­ет его в зем­лю, вби­ва­ет каб­лу­ком в до­рож­ную пыль. Не ус­пе­ва­ет, не справ­ля­ет­ся, ока­зыва­ет­ся уло­жен­ным на ло­пат­ки. А нож Джо­кера, ржа­вый, в сле­дах ста­рой за­пек­шей­ся кро­ви у его гор­ла. Тан­цу­ет с тре­пещу­щей жи­лой тан­го. До пер­вой кро­ви, до крас­ной лен­ты по бе­лой ко­же. Ру­ки Джо­кера хо­дят, дро­жат, он ще­рит­ся, ух­мы­ля­ет­ся. Мед­лит, стра­даль­чес­ки за­каты­ва­ет гла­за. Он мо­жет убить, хо­чет это сде­лать, но сдер­жи­ва­ет­ся, не поз­во­ля­ет. Это бы­ло бы слиш­ком прос­то, вы­пус­тить весь смысл жиз­ни, вы­бить всю дурь, по­терять са­мого се­бя.

Джо­кер нак­ло­ня­ет­ся к Бэт­ме­ну так низ­ко, что Брюс ощу­ща­ет за­пах си­гарет, по­та и па­дали от сво­его са­мого пер­во­го и са­мого вер­но­го вра­га.

Джо­кер скре­бет гу­бы Бэт­ме­на лез­ви­ем но­жа. Не ре­жет, а сос­кабли­ва­ет эпи­дер­мис, тон­кую ко­жицу со вку­сом по­мады Хар­ли, её бла­годар­ности, её слез­ной моль­бы. Лез­вие чир­ка­ет, ра­нит, гу­бы го­рят, на­лива­ют­ся кровью и болью. А Джо­кер под­ни­ма­ет­ся на но­ги, от­ве­шива­ет шу­тов­ской пок­лон, под­ми­гива­ет ему и го­ворит:

- Воль­но, мыш­ка, - на его гу­бах нет ни те­ни улыб­ки. 

Брюс ле­жит на зем­ле, смот­рит в го­тэм­ское чер­ное не­бо. Об­ли­зыва­ет соль с губ. От по­целуя Хар­ли ни­чего не ос­та­лось. Он сво­боден. Она в клет­ке. Лег­ко так ду­мать. И прав­да, воль­но.