37. Mom.

Хар­ли пом­нит Шэ­рон. Мно­гое за­была, мно­гое стер­лось из па­мяти. Вы­вет­ри­лось из бе­зум­ной го­ловы. Вы­мыло удар­ной вол­ной. И это ведь бе­зыс­ходность, об­ре­чен­ность ка­кая-то пом­нить веч­но то, что боль­ше все­го хо­чешь за­быть. 

У неё бы­ли свет­лые во­лосы, не то, что у Хар­ли, нет, не так. Не со­ломен­ная пак­ля, пло­хо прок­ра­шен­ная пер­гидро­лем, стру­яще­еся меж­ду паль­цев тя­желое бе­лое зо­лото. Ре­бен­ком Хар­ли лю­била пе­реби­рать пря­ди, раз­де­лять их, про­пус­кать в ла­дош­ках, слов­но сол­нечный свет. У неё бы­ли си­ние гла­за — доб­рые и ве­селые, толь­ко она уме­ла смот­реть вот так — ис­подлобья, с при­щуром, стро­го, но неж­но. Хар­ли ни­ког­да не за­быть этот взгляд. У неё бы­ли теп­лые нат­ру­жен­ные ру­ки, с мо­золя­ми, но ак­ку­рат­ным ма­никю­ром. И коль­цом на бе­зымян­ном паль­це.

У Хар­ли не ос­та­лось ни од­ной фо­тог­ра­фии, не поз­во­лили ута­щить с со­бой в ад. Ан­ге­лам не по­ложе­но быть ря­дом с де­мона­ми. Пусть это все и в го­лове. Бе­зум­ной, сов­сем боль­ной. Не­важ­но. Ей ведь не поз­во­лили да­же этой кро­шеч­ной сла­бины, не раз­ре­шили. И те­перь ей толь­ко и ос­та­ет­ся — бе­редить ра­ну, рас­ца­рапы­вать бо­ляч­ку, вы­тас­ки­вать на свет вос­по­мина­ния, от­сла­ива­ющи­еся с её сет­чатки горь­ки­ми сле­зами.

Шэ­рон умер­ла глу­бокой осенью. Вмес­те с ми­ром. Её за­рыли в зем­лю вмес­те с де­кабрь­ским дож­дем и су­хими листь­ями — та­кую же су­хую, ху­день­кую, без еди­ной кап­ли жиз­ни. Хар­ли нель­зя бы­ло при­ходить. Не име­ла пра­ва. Под­став­лять так Джея и да­же глу­пых на­ем­ни­ков. Но она все рав­но приш­ла на клад­би­ще. Жа­лась под хле­щущим дож­дем к мо­гилам, вжи­малась се­рой тенью в щер­ба­тый ка­мень, гло­тала сле­зы, шмы­гала но­сом.

Хар­ли не ви­дела мать шесть лет. А по­том она прос­то взя­ла и умер­ла. Спус­ти­лась по не­ров­ным сту­пеням в тень, улыб­ну­лась, на­вер­ное, всем на про­щанье. Толь­ко не Хар­ли. И это гло­жет по­чище лю­бого рас­ка­яния, это уби­ва­ет из­нутри от­равлен­ным ши­пом под язык, это кро­шит и раз­ла­га­ет, де­ла­ет Хар­ли не по­хожей на са­му се­бя, все боль­ше на Хар­лин. А так нель­зя. Ес­ли Джей это за­метит, он не об­ра­ду­ет­ся. Изобь­ет, ис­по­лосу­ет, зас­та­вит от­ве­тить за то, что она все ещё че­ловек. За то, что она сла­бая. И по­тому, ког­да он спра­шива­ет, пом­нит ли она мать, Хар­ли лишь су­хо по­жима­ет пле­чами и от­во­рачи­ва­ет­ся. Для не­го не пом­нит. Для се­бя же сох­ра­нила. 

И это мер­зко пря­тать от не­го что-то. Ведь она вся лишь толь­ко для не­го, она — его тво­рение, его собс­твен­ность, она — это он, его от­ра­жение все в ря­би, его тень, лас­тя­ща­яся по зем­ле. Да толь­ко не мо­жет ни­чего с со­бой по­делать, пря­чет­ся, скры­ва­ет­ся и скры­ва­ет са­мое глав­ное — свое сер­дце. А в нем те­перь пус­то. Ма­ма умер­ла.

Хар­ли и хо­тела бы, быть мо­жет, приз­нать­ся. Что­бы Джей пот­ре­пал её по хол­ке, что­бы об­нял су­хой уз­ло­ватой ру­кой, что­бы по­жалел её. Но она зна­ет, что он все, что угод­но, толь­ко не пла­каль­щик. Лю­ди — рас­ходный ма­тери­ал, соз­да­ны, что­бы де­лать его мир удоб­ным и пра­виль­ным. Ког­да они ухо­дят, зна­чит, что свое от­слу­жили. Мать Хар­ли, вос­по­мина­ния о ней, лишь спо­соб сде­лать шав­ку ещё бо­лее пос­лушной, под­мять её под се­бя, зас­та­вить под­чи­нять­ся. Это ры­чаг дав­ле­ния, не бо­лее то­го. 

По­это­му Хар­ли ни­ког­да не рас­ска­жет Джо­керу, что пом­нит, что зна­ет луч­ше дру­гих и да­ту, и вре­мя, и ди­аг­ноз. Зна­ет до­рогу к клад­би­щу, и па­мят­ник зна­ет. Зна­ет, ка­кие цве­ты сто­ит при­носить, и ког­да нуж­но ухо­дить. Так бу­дет луч­ше им обо­им, а прах ведь ос­та­нет­ся с пра­хом. Ни­чего не знать, не пом­нить иног­да цен­нее зо­лота, важ­нее всех поб­ря­кушек, ко­торые они уже наг­ра­били или ког­да-ли­бо наг­ра­бят.

Го­дов­щи­на от­ме­ря­ет но­вый год. Год, ко­торый Хар­ли про­жила без неё. И это очень страш­но осоз­на­вать. Она ста­новит­ся стар­ше, мор­щи­ны на ли­це глуб­же, гла­за зор­че и яр­че, а сло­ва ци­нич­нее. Все по­тому, что Шэ­рон нет ря­дом, все по­тому, что Хар­ли, ду­ма­ет­ся, пош­ла не той до­рогой. Иро­ния в том, что в тот день, ког­да Хар­ли в пос­ледний раз ви­дела мать, она впер­вые уви­дела Джея. Та­кая вот точ­ка не­воз­вра­та. 

А она буд­то что-то чувс­тво­вала, уго­вари­вала, улы­балась мяг­ко и трес­ну­то. Про­сила Хар­ли не ус­тра­ивать­ся на ра­боту в Ар­кхэм, не ис­пы­тывать судь­бу. Толь­ко Хар­ли не пос­лу­шала. Столь­ко раз не ве­рила, не до­веря­ла, столь­ко раз от­ма­хива­лась. Быть мо­жет, ма­ма бы­ла пра­ва. Ес­ли бы Хар­ли не пош­ла в тот день на ра­боту, она бы не встре­тила Джо­кера, не от­пра­вилась бы за ним, в стра­ну мер­твых кло­унов, всег­да улы­ба­ющих­ся, бес­при­чин­но ве­селых. Ос­та­лась бы толь­ко с ма­мой, по­ложи­ла бы го­лову ей на ко­лени, вды­хала бы за­пах ро­маш­ки и чис­тя­щего средс­тва от её рук, бы­ла бы счас­тли­ва. 

Пос­ле ухо­да Хар­ли Шэ­рон силь­но сда­ла. Буд­то сте­белек ро­зы, за­меняв­ший ей поз­во­ноч­ник, глад­кий и креп­кий — все ши­пы сре­заны — вдруг трес­нул по­сере­дине, раз­ло­мил­ся на­попо­лам, и Шэ­рон сог­ну­лась под тя­жестью сво­его бре­мени. Пос­та­рела сра­зу на де­сять лет, прев­ра­тилась в вы­сох­шую ста­руху. Хар­ли слиш­ком упи­валась сво­им счасть­ем, сво­им три­ум­фом, пь­яной сво­бодой, что­бы за­метить, что­бы прос­то прий­ти к ней хо­тя бы один пос­ледний раз, объ­яс­нить, что ей очень жаль. Жаль прев­ра­щать­ся из ма­лень­кой прин­цессы в чу­дище из дет­ских кни­жек. Жаль рас­те­рять весь за­дор и на­деж­ды на боль­шое бу­дущее. Жаль не быть та­кой, ка­кой хо­тела ви­деть её мать.

Мо­жет, это толь­ко блажь, но в день смер­ти ма­тери Хар­ли всег­да пе­чаль­на. Гло­жут ску­ка и от­ча­яние, тра­вят чувс­тва. И ей хо­чет­ся из­ба­вить­ся от них, рас­топтать, по­хоро­нить в той са­мой мо­гиле так­же силь­но, как хо­чет­ся, что­бы у Джея бы­ли чувс­тва. Не это ли са­мая пе­чаль­ная из кло­ун­ских шу­ток? 

И Хар­ли ме­чет­ся по убе­жищу, слов­но в клет­ке. Ог­ры­за­ет­ся, ще­рит­ся, чу­дачит. Нап­ра­шива­ет­ся на удар, по­луча­ет. Ры­да­ет ли­цом в по­душ­ку. Не от злос­ти, не от нес­пра­вед­ли­вос­ти. От пе­чали ни с чем не свя­зан­ной, от жа­лос­ти к са­мой се­бе и сво­ей бед­ной ма­тери. От не­рас­тра­чен­ной люб­ви к ко­му-то, кто этой люб­ви и не хо­тел по­лучать. А Шэ­рон хо­тела. Жда­ла и на­де­ялась дол­гих шесть лет. Пи­сала пись­ма в пус­то­ту, ни­ког­да не по­лучая от­ве­та, зво­нила по не­сущес­тву­ющим но­мерам, зва­ла и жда­ла до са­мой пос­ледней ми­нуты. Толь­ко у доч­ки ведь моз­ги на­бек­рень, сов­сем пов­ре­дилась го­ловой. Приш­ла слиш­ком поз­дно. На клад­би­ще приш­ла, с мо­гиль­ным кам­нем и раз­ры­той зем­лей по­гово­рила. Глу­бокой ночью, слов­но са­моз­ванка, а не дочь.

Хар­ли не­нави­дит се­бя. Улы­ба­ет­ся, бро­са­ет­ся ос­кор­бле­ни­ями. Сно­ва по­луча­ет по гу­бам. Кровь сте­ка­ет струй­кой на под­бо­родок, ок­ра­шива­ет зу­бы в крас­но-ку­мачо­вый. Это её флаг, её пра­во уй­ти на один день. Спро­воци­рова­ла, ма­нипу­лятор­ша эта­кая. Кру­тит го­лово­резом, как толь­ко хо­чет. Но вы­бора у Хар­ли ни­како­го нет. Не зна­ет, как ина­че под­сту­пить­ся, как объ­яс­нить без­жа­лос­тно­му че­лове­ку, что это та­кое — жа­леть о неп­ро­житых ми­нутах, о нес­де­лан­ных пос­тупках и не­от­пла­кан­ных сле­зах. А по­тому ще­рит­ся, скре­жещет зу­бами, за­дира­ет под­бо­родок, спле­выва­ет кровь на до­щатый пол и ухо­дит, гром­ко хлоп­нув дверью.

Она вер­нется, ко­неч­но. Стыд­но же. Да и сер­дце ека­ет от од­ной мыс­ли о том, что не уви­деть Джея. Это да­же боль­ше, чем лю­бовь. Это ведь судь­ба. Нель­зя лю­бить двух лю­дей оди­нако­во силь­но. И она выб­ра­ла толь­ко од­но­го. В один и тот же день выб­ра­ла и по­теря­ла. И те­перь с ней ос­та­лась лишь по­ловин­ка сер­дца, как ни кру­ти, как ни пой Джею ди­фирам­бы. Её сер­дце не при­над­ле­жит ему це­ликом. Ре­заная - што­паная кук­ла Хар­ли. Не за­мети­ла, как пол сер­дца от­тя­пали. Не за­мети­ла, что прин­цу дос­та­лось ко­ролевс­тво це­ликом и лишь по­лови­на сер­дца в при­дачу. И глу­по же как — са­ма ви­нова­та во всем.

Хар­ли идет на клад­би­ще. Кра­дет­ся в сум­рачной мгле. В ру­ке за­жат по­жух­ший бу­кетик ро­машек. Мать лю­била. Боль­ше дру­гих цве­тов. Роз вся­ких и ли­лий. Не нуж­ны бы­ли ей ши­кар­ные бу­тоны и неж­ные ле­пес­тки. Толь­ко жел­тое сол­нце в об­рамле­нии бе­лых об­ла­ков. Шэ­рон бы­ла прос­той жен­щи­ной. Не по­нять ей бе­зумс­тва и бе­зыс­ходнос­ти Хар­ли, не при­нять. Но Хар­ли по­нима­ние и не нуж­но. А нуж­но ей толь­ко бы­ло, что­бы кто-то пог­ла­дил по го­лове, ра­зоб­рал пря­ди, снял жар, бе­зум­ный гон. Ей ну­жен толь­ко по­кой. Прох­ладная ла­донь ма­тери на её лбу всег­да да­рила ус­по­ко­ение. Тем­пе­рату­ра в те­ле Хар­ли па­дала, за­гоня­ла бе­зумие так глу­боко, что Хар­ли мог­ла улы­бать­ся. Поч­ти по-нор­маль­но­му. Поч­ти счас­тли­во. Мог­ла на­де­ять­ся, что её ус­тра­ива­ет жизнь в боль­шом до­ме, ра­бота в за­бега­лов­ке на уг­лу, жизнь, как у всех. Не­надол­го мог­ла.

Хар­ли идет зна­комой ка­менис­той до­рож­кой. Ве­тер ше­лес­тит в по­жух­лой мер­твой тра­ве, ше­велит во­лосы на заг­ривке. Хар­ли ку­та­ет­ся в ко­рот­кую шу­бу, на­тяги­ва­ет шарф до са­мых глаз. На ули­це плю­совая тем­пе­рату­ра, но Хар­ли так хо­лод­но, что не сог­реть­ся. Она са­дит­ся на мо­гиль­ную пли­ту, кла­дет цве­ты. Бе­лые ле­пес­тки мер­ца­ют во мгле. Хар­ли при­кури­ва­ет, за­дира­ет го­лову и пя­лит­ся на звез­ды.

- При­вет, мам, - хрип­ло го­ворит она. Сло­ва зас­тре­ва­ют в гор­ле. И Хар­ли пла­чет, ры­да­ет в го­лос. Хны­чет и всхли­пыва­ет, во­ет на осен­нюю блед­ную лу­ну. Не мо­жет ос­та­новить­ся, прос­то взять се­бя в ру­ки и прек­ра­тить. Прош­ло поч­ти де­сять лет. Ни­чего не из­ме­нить, не по­вер­нуть вспять. Так уж выш­ло. 

Хар­ли ку­рит нер­вно, быс­тры­ми за­тяж­ка­ми, втя­гива­ет хо­лод­ный ноч­ной воз­дух впе­ремеш­ку с тер­пким ды­мом в лег­кие. На краю клад­би­ща по­яв­ля­ет­ся фи­гура. Си­гаре­та ос­та­нав­ли­ва­ет­ся на пол пу­ти ко рту, бе­лый дым от­прав­ля­ет­ся в не­беса. Хар­ли смот­рит на си­лу­эт и бо­ит­ся вы­дох­нуть, вы­пус­тить та­бач­ное об­лачко на сво­боду. Она зна­ет эти уг­ло­ватые пле­чи, этот нак­лон го­ловы и сжа­тые в ку­лаки ла­дони. Зна­ет и бо­ит­ся сво­его на­каза­ния. Не по­верил ведь, не ку­пил­ся на слиш­ком от­то­чен­ный, без­на­деж­ный и пе­чаль­ный прис­туп ярос­ти. Ни­кудыш­ная из неё выш­ла ак­три­са. Не сто­ило и про­бовать.

Джо­кер под­хо­дит мед­ленно и рас­слаб­ленно. Ка­жет­ся, нет в нем ни грам­ма оби­ды, ни кап­ли злос­ти. И это пу­га­ет Хар­ли, нас­то­ражи­ва­ет, как ес­ли бы он был зол, схва­тил её за во­лосы, от­та­щил прочь, в убе­жище, зас­та­вил бы пол­зать пе­ред ним на ко­ленях, про­сить про­щения. Но он сто­ит нап­ро­тив неё в не­ров­ном мглис­том све­те лу­ны, ку­рит си­гаре­ту, от­пуска­ет дым в не­бо. Поз­во­ля­ет Хар­ли вы­дох­нуть то­же.

Бе­лое сме­шива­ет­ся с бе­лым, уно­сит­ся к звез­дам. Джо­кер ни­чего не го­ворит. Смот­рит на мо­гиль­ный ка­мень, на бу­кет ро­машек, на веч­ный дом Шэ­рон Квин­зелл. И Хар­ли вне­зап­но ста­новит­ся не по се­бе. В этой точ­ке, че­рез мно­го лет, две её люб­ви сош­лись, встре­тились и те­перь взи­ра­ют друг на дру­га. Мо­жет, Хар­ли да­же и ра­да. Всег­да ведь хо­тела поз­на­комить с ма­мой. Где-то в той час­ти сер­дца, ко­торая дав­но от­мерла, в ко­торой она сов­сем не нуж­да­ет­ся. 

Джо­кер про­тяги­ва­ет Хар­ли ру­ку, не смот­рит. Она не зна­ет, зол ли он на неё, на­пус­кное ли это спо­кой­ствие, или ему и прав­да нет де­ла до её де­воч­ки­ных сле­зок, до воя на лу­ну. Про­ревет­ся — пе­рес­та­нет. Сно­ва прев­ра­тит­ся в ве­селую и рез­вую, сно­ва бу­дет лю­бить толь­ко его од­но­го. Хар­ли бе­рет его су­хую ла­донь в пер­чатке — боль­ше ей ни­чего не ос­та­ет­ся. Под­ни­ма­ет­ся с хо­лод­но­го кам­ня.

Джо­кер еро­шит её во­лосы нер­вной ру­кой. Она дер­жится за ру­кав его трен­ча, бо­ит­ся от­пустить. Он все, что у неё ос­та­лось. Единс­твен­ное, что не да­ет её сер­дцу рас­пол­зтись по швам.

Джей по­вора­чива­ет­ся и уве­рен­ной по­ход­кой идет прочь, тя­нет всхли­пыва­ющую Хар­ли за со­бой. Не­ожи­дан­но ос­та­нав­ли­ва­ет­ся, по­вора­чива­ет го­лову и че­рез пле­чо го­ворит:

- Бы­ло при­ят­но поз­на­комить­ся, мэм.