36. Boredom.

Дот­ти всег­да бы­ло слиш­ком скуч­но. До­ма и в шко­ле. Иде­аль­ный мир. Дом с трид­цатью тре­мя ком­на­тами, пар­ком и бас­сей­ном. Она пом­нит крас­ные длин­ные ног­ти ма­тери, пом­нит си­гару от­ца и лац­ка­ны его до­рого­го кос­тю­ма. Пом­нит ро­зовую бо­лон­ку Скит­тер и хи­хика­ющих под­ру­жек в фор­ме бо­лель­щиц. Пом­нит пер­вую си­гарет­ку за шко­лой, по­целуи и вкус джин-то­ника. Пах­ло гарью и озо­ном пос­ле дож­дя. Пах­ло лип­кой по­мадой и пус­ты­ми обе­щани­ями. Не её жизнь. При­думан­ная, вы­мыш­ленная. 

Дот­ти не сош­ла с ума. Дот­ти в се­бе. Мы рож­да­ем­ся оди­ноки­ми и уми­ра­ем оди­ноки­ми. Но в этом про­межут­ке от пер­во­го кри­ка до пос­ледне­го вздо­ха мож­но быть не оди­ноким. Мож­но гром­ко и дол­го сме­ять­ся. Ес­ли очень силь­но за­хотеть.

Дот­ти по­дож­гла дом ро­дите­лей. Прош­лась по ком­на­те с ка­нис­трой, пол­ной бен­зи­на, про­лила кап­ли на­пал­ма на пер­сид­ские ков­ры и пар­кетную дос­ку. По­лыха­ло яр­че, чем все фей­ер­верки на чет­вертое и­юля. Дот­ти раз­ре­зала но­жом на тряпье фор­му бо­лель­щи­цы, раз­ве­сила лос­ку­ты на кус­те бо­ярыш­ни­ка. Зо­лотое и крас­ное на зе­леном. Луч­шее ук­ра­шение брат­ской мо­гиле. И Дот­ти уш­ла. Раз­ма­зала по­маду по ще­кам, на­пяли­ла ду­рац­кое ку­коль­ное платье. В круп­ный го­рох, что­бы её все уз­на­вали на ули­це, что­бы зас­тря­ла эта бе­зумин­ка в ней нав­сегда. 

Ран­ним ут­ром Дот­ти при­вез­ли в по­лицей­ский учас­ток. Она си­дела на жес­тком сту­ле с круг­лой спин­кой, улы­балась в пус­то­ту, а ми­мо про­ходи­ли лю­ди, бро­сали на неё по­доз­ри­тель­ные взгля­ды, пол­ные от­вра­щения и, быть мо­жет, со­жале­ния. Та­кая кра­сивая, та­кая мо­лодая и та­кая ис­порчен­ная. Дочь сво­их ро­дите­лей. Зо­лотая де­воч­ка, пок­ры­тая чер­ным пеп­лом.

И толь­ко один че­ловек смот­рел на неё по-дру­гому, так, буд­то она цве­ток, вы­рос­ший на мо­гиле, буд­то она сто­ит ты­сячи до­мов с трид­цатью тре­мя ком­на­тами, пар­ком и бас­сей­ном. Буд­то она осо­бен­ная. 

Джо­кера за­кова­ли в на­руч­ни­ки, скру­тили ру­ки под не­ес­тес­твен­ным уг­лом за спи­ной, во­лок­ли по ко­ридо­ру. А он зап­ро­кинул го­лову и сме­ял­ся. Сме­ял­ся так гром­ко и за­ливис­то, что Дот­ти прек­ра­тила смот­реть не­видя­щим взгля­дом в прос­транс­тво, про­мор­га­лась, пос­мотре­ла пря­мо на не­го. И ей пон­ра­вилось то, что она уви­дела. Столь­ко прав­ды бы­ло в его гла­зах, столь­ко ве­селья, столь­ко обе­щания, что все на­конец-то бу­дет не как у всех. Ве-се-ло. 

Ночь они ко­рота­ли в со­сед­них ка­мерах. На ут­ро Джо­кера дол­жны бы­ли от­пра­вить в Ар­кхэм, а Дот­ти — в ле­чеб­ни­цу для труд­ных под­рос­тков. И это да­же смеш­но. Она ведь сде­лала то же, что бы сде­лал и Джо­кер — спа­лила всех с пот­ро­хами, рас­ца­рапа­ла ра­ну, пос­ме­ялась над ра­фини­рован­ным аме­рикан­ским при­горо­дом. Но её от­прав­ля­ют в у­ют­ный жел­тый дом для Бар­би, а его - в страш­ную хо­лод­ную но­ру для за­коре­нелых. Дот­ти си­дела в ка­мере, об­ло­котив­шись на прутья ре­шет­ки, и слу­шала его мер­ное бор­мо­танье за сте­ной, виз­гли­вый смех, ди­кий бес­смыс­ленный ше­пот. Дот­ти тог­да по­дума­ла, что не так уж они и от­ли­ча­ют­ся. Воз­растом, быть мо­жет. И это все. Нет боль­ше меж­ду ни­ми раз­ни­цы.

К ут­ру Джо­кер взло­мал за­мок сво­ей ка­меры, вы­путал­ся из сми­ритель­ной ру­баш­ки, вы­кор­че­вал за­пястья из сталь­ных брас­ле­тов, сма­зал кос­ти кровью и ока­зал­ся на сво­боде. Он зас­тре­лил единс­твен­но­го ох­ранни­ка — как не­ос­мотри­тель­но — и со­бирал­ся вновь улиз­нуть из сколь­зких лап го­тэм­ско­го пра­восу­дия. Но Дот­ти ос­та­нови­ла его. Ух­мыль­ну­лась, по­каза­ла сквозь прутья ре­шет­ки вы­вер­ну­тые боль­шие паль­цы, пот­рясла на­руч­ни­ками слов­но пог­ре­муш­кой. Ни­чем не ху­же не­го, нет раз­ни­цы.

Джо­кер раз­ду­мывал ми­нуту. А по­том ещё ми­нуту сме­ял­ся. Он заб­рал её с со­бой. Они бе­жали, вы­дыха­ясь, по ко­ридо­рам по­лицей­ско­го учас­тка. В гор­ле Дот­ти кло­котал вос­торг впе­ремеш­ку со стра­хом. Сиг­на­лиза­ция сра­бота­ла че­рез три ми­нуты, раз­ры­вала ба­рабан­ные пе­репон­ки, сво­дила с ума. А от Джо­кера пах­ло зас­та­релым по­том, ма­шин­ным мас­лом и си­гаре­тами. От не­го пах­ло опас­ностью и сво­бодой, во­няло кровью и бен­зи­ном. Не так, как от маль­чи­шек из её клас­са, ос­трее и бес­ком­про­мис­снее, по-нас­то­яще­му. Слов­но весь он был слеп­лен из ог­ня и пеп­ла. Слов­но вис­ки у не­го пе­нилось в жи­лах вмес­то кро­ви. 

Он вел уг­нанную ма­шину не­ак­ку­рат­но и бес­печно, зас­тавляя Дот­ти вжи­мать­ся в си­денье, дер­жать­ся по­белев­ши­ми паль­ца­ми за при­бор­ную дос­ку, лишь бы не вле­теть го­ловой в ло­бовое стек­ло. Он сме­ял­ся и тре­пал её по ко­рот­ким кра­шеным в чер­ное во­лосам. На­зывал её де­воч­кой и це­ловал в заг­ри­вок, пок­рывший­ся тут же му­раш­ка­ми. И это бы­ло са­мое луч­шее за всю ночь — его шра­миро­ван­ные гу­бы на её ко­же. Вне­зап­но Дот­ти по­няла, что, мо­жет, имен­но это­го жда­ла всю свою ко­рот­кую глу­пую жизнь. Нас­то­яще­го сме­ха. В та­кой смех ведь мож­но и влю­бить­ся без па­мяти.

Они бро­сили ма­шину за па­ру квар­та­лов и пеш­ком дош­ли до убе­жища. Джо­кер бе­жал впе­реди, тя­нул Дот­ти за со­бой за ру­ку. И ей ка­залось, что это пу­тешес­твие бу­дет длить­ся веч­но, что он ни­ког­да не от­пустит её ла­донь из сво­их цеп­ких су­хих паль­цев. Но по­том все кон­чи­лось. И про­гул­ка под лу­ной, и де­воч­ки­ны меч­ты. Они вле­тели в убе­жище, про­вер­нув ключ в ржа­вой за­моч­ной сква­жине. Джо­кер вы­пус­тил её ла­донь, а его объ­ятья за­няла сов­сем дру­гая. Зах­ватчи­ца, об­манщи­ца, чер­то­ва кук­ла. 

Блон­динка с раз­ма­ху впе­чата­ла по­целуй в гу­бы Джо­кера, по­вис­ла на его шее, ца­рапая об­ло­ман­ны­ми ног­тя­ми ог­ру­бев­шую ко­жу. В ней не бы­ло ни­чего кра­сиво­го или неж­но­го. Си­няки рас­цве­тили ще­ки и за­пястья, во­лосы, схва­чен­ные на за­тыл­ке в хвос­ти­ки, — обес­цве­чен­ная пе­рок­си­дом со­лома, гла­за во­дянис­тые си­ние, ку­коль­но глу­пые. Бар­би об­за­видо­валась бы. Но и Дот­ти за­видо­вала. Дол­жно быть, у неё чер­ное сер­дце. Но ведь прин­цы дос­та­ют­ся прин­цессам, а не злым сес­трам. 

И ведь прин­цы не сме­ют­ся с кук­ла­ми в уни­сон, не за­цело­выва­ют до кро­ви ку­коль­ные гу­бы, не треп­лют ще­нячью шерс­тку дро­жащей ру­кой, не взва­лива­ют пи­щащую до­бычу се­бе на пле­чи и не ле­зут ей в тру­сы. В сказ­ках та­кого не бы­ва­ет, ведь прав­да? В сказ­ках, к ко­торым при­вык­ла Дот­ти. С зам­ка­ми, упи­ра­ющи­мися пи­ками в го­лубое не­бо, с проз­рачны­ми бас­сей­на­ми и выш­ко­лен­ны­ми слу­гами. Но в этой сказ­ке пос­ле то­го, как Джей бро­сил её на рас­терза­ние сво­им го­лово­резам, у неё ос­тался лишь гряз­ный мат­рас в уг­лу ком­на­ты, скаб­резные улыб­ки и ро­зовое платье в го­рох. Её слад­кие шес­тнад­цать лет.

Дот­ти наб­лю­да­ет за Хар­ли Квинн, изу­ча­ет. Сво­их вра­гов нуж­но знать в ли­цо. Кра­сивое ли­цо со вздер­ну­тым но­сом, си­ними гла­зами и хит­ро­ватой ух­мылкой. Та­кая до­быча нра­вит­ся зве­рю, с та­кой кук­лой мож­но и по­иг­рать. Дот­ти зна­ет, что Хар­ли Джо­керу не па­ра, зна­ет, что он на­иг­ра­ет­ся и бро­сит, но ждать она не мо­жет. Ей скуч­но, у неё ма­ло вре­мени. А сер­дце бь­ет­ся под плать­ем так силь­но, слов­но ча­совой ме­ханизм бом­бы. Ей нуж­но, что­бы Джей смот­рел толь­ко на неё, на­маты­вал ночью её пря­ди на свой ку­лак, ку­сал-це­ловал её гу­бы, ос­тавлял свои си­ние и жел­тые да­ры на её ску­лах. Это нес­пра­вед­ли­во ведь. Хар­ли Квинн все­го это­го не дос­той­на. 

Лю­бовь бе­зум­на, на­до ду­мать. И Дот­ти сов­сем сош­ла с ума. Ей пря­мая до­рога в Ар­кхэм, не в дет­ский оз­до­рови­тель­ный ла­герь. Она вы­давит злую сес­тру из это­го до­ма, вы­чис­тит это мес­то, за­менит её, ста­нет луч­ше и кра­ше преж­ней до­бычи. Дай­те толь­ко срок. Ко­рот­кий про­межу­ток меж­ду ть­мой и рас­све­том, ей мно­гого не на­до. 

Дот­ти хо­дит с Джо­кером и Хар­ли на все вы­лаз­ки, дер­жится к не­му близ­ко, за­дира­ет её не­щад­но. Джо­кер ух­мы­ля­ет­ся, с при­щуром смот­рит на неё. Не пой­мешь, одоб­ри­тель­но или пре­дос­те­рега­юще. Яс­но од­но, - ему не скуч­но, она под­ло­вила его, ему ин­те­рес­но знать, чем же все это за­кон­чится. Хар­ли ще­рит­ся как кош­ка, ца­рапа­ет воз­дух ког­тя­ми, по­лосу­ет всле­пую не­види­мого вра­га, но сде­лать ни­чего не мо­жет. Дот­ти уже выр­ва­лась впе­ред неё, хва­та­ет Джея за су­хую жес­ткую ла­донь, тя­нет его по­даль­ше от ста­рой пас­сии, рож­да­ет но­вое бе­зумие. 

Джо­кер и Хар­ли со­бачат­ся ежед­невно, по­лосу­ют друг дру­га но­жами еже­нощ­но. Кри­ки и брань — му­зыка в ушах Дот­ти. Она зна­ет, что ос­та­лось не так уж и мно­го. Сов­сем чуть-чуть, и убе­жище прев­ра­тит­ся в её кре­пость, за­мок с неп­ро­бива­емы­ми во­рота­ми и хищ­ны­ми шпи­лями. И Хар­ли ос­та­нет­ся по ту сто­рону рва, не доб­рать­ся ей уже до Джея бу­дет. Дот­ти ли­ку­ет, Дот­ти нас­ме­ха­ет­ся, Дот­ти так счас­тли­ва. Ей слиш­ком дав­но не бы­ло скуч­но. 

Дот­ти вос­се­да­ет на ко­ленях у Джея, ер­за­ет, об­ни­ма­ет сво­ими за­горе­лыми креп­ки­ми но­гами. Он щип­лет её за ще­ку, одоб­ри­тель­но, лас­ко­во. Мо­жет, имен­но она те­перь ста­нет ро­зовой бо­лон­кой, ей хо­чет­ся, что­бы он взъ­еро­шил её шерс­тку, по­чесал за ухом. А Хар­ли пусть дос­та­ют­ся толь­ко тыч­ки и пин­ки. Ста­рая пси­на, от­слу­жила свое, от­ры­чала, по­ра дать до­рогу мо­лодым и дер­зким. Ина­че Мис­тер Джей зас­ку­ча­ет. Нель­зя же это­го поз­во­лять, вер­но?

Дот­ти спол­за­ет с ко­леней Джея, опус­ка­ет­ся ни­же, на­щупы­ва­ет под шта­ниной нож и пис­то­лет. Про­дол­жа­ет свое ис­сле­дова­ние. Ру­ки ло­жат­ся на его бед­ра, ог­ла­жива­ют. Она ещё ни­ког­да не де­лала ни­чего по­доб­но­го. Он стар­ше её, ка­жет­ся, мог бы быть её от­цом. Луч­ше вы­кинуть ду­рац­кие мыс­ли из го­ловы. Луч­ше нас­лаждать­ся этим са­мым мо­мен­том, ког­да она на ко­ленях пе­ред ним, а он смот­рит на неё шут­ли­во, рас­фо­куси­рован­но, об­ли­зыва­ет пе­ресох­шие шра­мы ядо­витым язы­ком. В кон­це кон­цов, люб­ви все воз­расты по­кор­ны. Так, ка­жет­ся, го­ворит­ся.

Дот­ти рас­сте­гива­ет ши­рин­ку, при­каса­ет­ся гу­бами. Пах­нет солью и сек­ре­том. Тя­желый дух, жи­вот­ная сла­дость. И ей хо­рошо от то­го, что она рас­пе­чата­ла эту дверь, от­кры­ла ком­на­ту стра­ха, впус­ти­ла се­бя, вы­пус­ти­ла Хар­ли нав­сегда. По­делом кра­шеной суч­ке, че­го жа­леть. Джо­кер втя­гива­ет воз­дух сквозь плот­но сжа­тые зу­бы, Дот­ти смот­рит на не­го. Крылья но­са раз­ду­ло, тре­пещут, паль­цы сжа­лись в ку­лаки, а гла­за го­рят ди­ким пла­менем. Он улы­ба­ет­ся, не мо­жет ос­та­новить­ся, не в си­лах прек­ра­тить.

Ког­да все за­кан­чи­ва­ет­ся, он пус­той, а она пол­ная до кра­ев, Джей треп­лет её по го­лове, че­шет за ухом, вста­ет со сту­ла, зас­те­гива­ет ши­рин­ку и уда­ля­ет­ся прочь. Дот­ти сгла­тыва­ет с тру­дом, си­дит на сты­лом по­лу. Что-то слу­чилось, что-то пош­ло сов­сем не так. И она не мо­жет выч­ле­нить, что имен­но, не мо­жет до кон­ца по­нять. 

Дот­ти вста­ет с по­ла, ог­ла­жива­ет ро­зовое платье в го­рох. Спо­лас­ки­ва­ет ли­цо хо­лод­ной во­дой, что­бы взбод­рить­ся, убить свою не­реши­тель­ность и его за­пах. На нег­ну­щих­ся но­гах она вы­ходит в при­хожую, жму­рит­ся от яр­ко­го све­та. 

Про­мок­шая до нит­ки Хар­ли Квинн в ок­ру­жении го­лово­резов скла­диру­ет наг­раблен­ное пе­ред Дже­ем. Ту­гие меш­ки тре­щат по швам, ва­лят­ся на зем­лю. Хар­ли ус­та­ло по­тяги­ва­ет­ся, ого­ля­ет по­лос­ку глад­кой ко­жи с се­реж­кой в пуп­ке. Ма­лень­кий кло­ун пе­чаль­но трень­ка­ет бу­бен­ца­ми. 

Не­ожи­дан­но Джо­кер хва­та­ет Хар­ли под реб­ра, ще­кочет, зас­тавля­ет её ис­тор­гнуть из гру­ди хрип­лый сме­шок, зас­тавля­ет её мо­лотить ку­лач­ка­ми ему в грудь, ши­петь что-то неч­ле­нораз­дель­ное и гру­бое.

- Ты­ков­ка, - ух­мы­ля­ет­ся Джо­кер, - ты не пред­став­ля­ешь, как скуч­но бы­ло без те­бя!

Хар­ли сме­ет­ся, за­рыва­ет­ся ли­цом в его тренч. Дот­ти сто­ит ни жи­ва, ни мер­тва. Её за­мок ру­шит­ся, баш­ни и пи­ки кро­шат­ся в пыль, гро­зовые ту­чи со­бира­ют­ся над её го­ловой, рож­да­ют мол­нии.

Она про­иг­ра­ла.