32. Imperfect.

Хар­ли зна­ет, что ему нуж­но, да­же ког­да он сам не зна­ет. Так уж по­велось. Что­бы быть с ним, нуж­но вы­пол­нять все­го два прос­тых ус­ло­вия — де­лать все так, как он го­ворит, и лю­бить его. Хар­ли про­ще вы­пол­нить вто­рое, чем пер­вое. 

Она зна­ет, что под­чи­нение — это за­лог здо­ровья. И для неё, и для не­го. Но все рав­но ла­жа­ет. Де­ла­ет все на­пере­косяк. А он от­ве­ча­ет — ры­чит и ще­рит­ся, его уда­ры опа­ля­ют её ко­жу. Ка­кой-то ду­рак ска­зал, что бь­ет — зна­чит лю­бит. Нек­ра­сивая ложь, без под­тек­ста и мо­тива. На­вер­ное, ка­кая-ни­будь де­вица при­дума­ла. Та­кая же су­мас­шедшая, как и Хар­ли Квинн. Та­кая же вы­щер­блен­ная по краю, как чаш­ка, сто­ящая в мой­ке. Хар­ли не­нави­дит круж­ку, но с упорс­твом са­мо­убий­цы про­дол­жа­ет пить из неё ут­ренний ко­фе.

Тре­щина зак­ле­ена си­лико­ном, проч­ным и проз­рачным. Толь­ко ки­пяток поз­во­ля­ет швам рас­ползать­ся. Каж­дый день на мил­ли­метр, так, что и не вид­но. Но Хар­ли зна­ет, что ког­да-ни­будь в её ру­ках ос­та­нут­ся лишь ос­колки. И в ру­ках Джея то­же. 

На са­мом де­ле, в его ми­ре очень ма­ло сме­ха. Де­ла­ет из се­бя шу­та, при­киды­ва­ет­ся ве­сель­ча­ком и ба­лагу­ром. Но прав­да в том, что пе­чаль­нее нет по­вес­ти на све­те. Чем по­весть о кло­уне и кло­унес­се, в блес­тках и ми­шуре, с на­рисо­ван­ны­ми улыб­ка­ми до ушей, в цве­тас­тых кос­тю­мах и ос­тро­конеч­ных шап­ках. Эта по­весть о жиз­ни без люб­ви, без це­ли и без ми­нуты по­коя. Не­нас­то­ящая ис­то­рия об от­зву­чав­шем сме­хе. Хар­ли так ма­ло вос­по­мина­ния об улыб­ке, она хо­чет са­ма улы­бать­ся. Но как? 

Как улы­бать­ся, как сме­ять­ся, ког­да все раз­би­то вдре­без­ги? И Хар­ли чувс­тву­ет се­бя ма­лень­кой и уны­лой, кро­шеч­ной в этом ог­ромном ми­ре, в ис­то­рии, ко­торую при­думал он, не ос­та­вил мес­та для неё. Она приш­ла в его мир слу­чай­но, еле за­мет­ной тенью, не ме­ня­ющей об­щей кан­вы по­вес­тво­вания. Как приш­ла, так и уй­дет. Ис­чезнет, ис­па­рит­ся. А он бу­дет про­дол­жать свой путь, с ней или без неё. 

По­это­му слу­шать­ся вся­ко луч­ше, чем пе­речить. По­тому что, по­ка она по­кор­ная, по­ка она изоб­ра­жа­ет улыб­ку на ли­це, он до­волен, она все ещё нуж­на ему. И ей да­же ка­жет­ся, что он её лю­бит. Сов­сем чуть-чуть, не­замет­но, так глу­боко, что и не вы­тащить эту эмо­цию на свет, не пре­пари­ровать. Но ве­ра ведь не­уби­ва­ема, ве­рить ведь так при­ят­но, слов­но скреб­ком по са­мому сер­дцу. Чик-вжик, и нер­вы ого­лены, и она сно­ва об­на­жена, буд­то толь­ко ро­дилась. Пред­ста­ла пе­ред ним, буд­то Ве­нера в пе­не мор­ской. Хар­ли ред­ко ощу­ща­ет се­бя так — кра­сивой, лю­бимой, нуж­ной. Он де­ла­ет все для то­го, что­бы она не заз­на­валась, не стро­ила се­бе не­весть что, что­бы зна­ла свое мес­то. Со­баке — ще­нячья до­ля. Ты­чок под реб­ра, шле­пок чуть ни­же спи­ны, ру­ка, еро­шащая во­лосы. И вот это пос­леднее — са­мое луч­шее.

Иног­да Хар­ли ду­ма­ет — как бы­ло бы жить без не­го? В нор­маль­ном ми­ре, где ра­бота-дом-ра­бота, где лю­ди хо­дят в ба­калею, улы­ба­ют­ся друг дру­гу, на­бива­ют сум­ки снедью, где лю­ди хо­дят на выс­тавки и в ки­но, где вмес­те едят мо­роже­ное и шу­тят. И шут­ки у них нор­маль­ные, хо­рошие да­же. Все шут­ки Джея жес­то­кие и бес­по­щад­ные, все над ней, а не вмес­те с ней. И Хар­ли, на­вер­ное, да­же боль­но. На­вер­ное, пу­лей на­вылет. Но она тер­пит, она ца­рапа­ет­ся ког­тя­ми в крыш­ку гро­ба. По­тому что где-то глу­боко в са­мом сер­дце она зна­ет, что Джей не бес­по­щаден, в Джее жи­вет не кло­ун, а муж­чи­на. И ос­тро­го кол­па­ка ему не на­до, ему нуж­но что-то сов­сем дру­гое. Прос­то он за­был об этом, по­хоро­нил под тол­щей оби­ды и пуль. Раз­бу­дить бы это­го ми­фичес­ко­го зве­ря, да страш­но. Так страш­но не под­чи­нить­ся, ра­зор­вать круг, по ко­торо­му она бе­жит за са­хар­ной костью.

Хар­ли и Джо­кер ни­чего не де­ла­ют вмес­те, как нор­маль­ные, сред­неста­тис­ти­чес­кие па­ры. Не ка­та­ют­ся на конь­ках, не ез­дят в ба­калею, не справ­ля­ют дни рож­де­ния и не раз­ре­за­ют торт. В их ми­ре все неп­ра­виль­но, ис­ка­лече­но его уродс­твом и её бо­лез­ненной влюб­ленностью в шра­мы. На­вер­ное, она са­ма все так подс­тро­ила, са­ма выс­тро­ила эту па­рал­лель. Ре­аль­ность, в ко­торой они по-нас­то­яще­му и не пе­ресе­ка­ют­ся, по­жалуй. А лю­бовь. Что лю­бовь? Все­го лишь чувс­тво, ко­торое приш­ло и уй­дет. Как и Хар­ли в жиз­ни Джея.

Это­го по­нима­ния хва­та­ет, что­бы не за­рывать­ся, что­бы не чувс­тво­вать се­бя осо­бен­ной, луч­ше дру­гих, что­бы не по­падать впро­сак. Хо­тя иног­да так хо­чет­ся сос­ко­чить с рельс это­го по­ез­да, прос­то прыг­нуть в сто­рону, уй­ти под от­кос. Что­бы не бы­ло му­читель­но боль­но за то, что да­же не поп­ро­бова­ла. Сто­ит ли то­го? Ей ни­ког­да не уз­нать. Она ведь хо­рошая со­бач­ка, ком­натная, без­вред­ная. Ви­ля­ет хвос­ти­ком, лас­тится к но­гам, не ще­рит­ся и не ска­лит­ся. Ску­лит, по­жалуй, но так ред­ко, что и не ус­лы­шать.

Раз в че­тыре ме­сяца Джей тре­бу­ет лас­ки, тре­бу­ет за­боты. Это так прос­то — ку­пить зе­леную крас­ку, не яр­ко-са­лато­вую, не гряз­но-бо­лот­ную, зе­леную, как тра­ва на лу­жай­ке семьи, в ко­торой все тип-топ. Бе­лый шта­кет­ник, лох­ма­тая со­бака и па­ра де­тишек. Джей кра­сит во­лосы в цвет на­дежд. В тот са­мый цвет, ко­торый Хар­ли обо­жа­ет и не­нави­дит од­новре­мен­но. По­тому что у неё та­кой жиз­ни ни­ког­да не бу­дет. Все прав­да, она зна­ла, са­ма выб­ра­ла та­кой путь, пош­ла по из­ви­лис­той тро­пин­ке, не свер­ну­ла на обо­чину. Все ложь, она са­ма се­бя об­ма­ныва­ет. Хо­телось бы ведь та­кой жиз­ни, хо­телось.

Джей тре­бу­ет, а Хар­ли не мо­жет ос­лу­шать­ся. Не уме­ет. Ра­зучи­лась прос­то. Идет в су­пер­маркет, по­купа­ет его лю­бимый от­те­нок — но­мер пять­де­сят три. Цвет ве­сен­ней тра­вы в штиль, ког­да сов­сем нет вет­ра. Мнет в ру­ках упа­ков­ку, изу­ча­ет бли­зору­ко сос­тав. Са­ма не зна­ет, за­чем. И так ведь все по­нят­но. Прог­ну­лась, сглу­пила, ос­ту­пилась. И де­ло вов­се не в кло­ун­ской крас­ке для во­лос. Де­ло в ней са­мой и в нем, ко­неч­но. Де­ло в том, что она сов­сем не мо­жет без не­го. Де­ло в том, что меч­та­ет о шта­кет­ни­ке и иде­аль­ном поч­то­вом ящи­ке на лу­жай­ке. Что­бы он стриг её га­зоно­косил­кой, а она при­носи­ла ему хо­лод­ное пи­во. Это бы­ло бы сов­сем нор­маль­но. И да­же ра­дос­тно. Меч­ты име­ют свой­ство раз­би­вать­ся о ре­аль­ность.

Хар­ли при­ходит до­мой, раз­во­дит крас­ку в плас­ти­ковой плош­ке. Джей си­дит пе­ред те­леви­зором, смот­рит не­видя­щим взгля­дом но­вос­ти. И де­ло да­же не в Бет­ме­не, не в Го­тэме и не во всем ми­ре. Де­ло в том, что для не­го этот мо­мент та­кой, как и дру­гие, обыч­ный. Для Хар­ли он сов­сем дру­гой — вол­шебный, с при­месью сказ­ки, та­кой лич­ный Изум­рудный го­род.

Хар­ли пе­реби­ра­ет ло­коны Джея, мас­си­ру­ет его че­реп кру­говы­ми дви­жени­ями. Это бли­зость. Это то, что име­ет пра­во де­лать толь­ко она. Быть сов­сем ря­дом, хоть он уди­витель­но да­леко. Не с ней, ко­неч­но, а она ря­дом, раз­де­ля­ет его во­лосы на про­бор, нак­ла­дыва­ет гус­тую па­хучую смесь на его во­лосы, от­че­го на гла­за на­вора­чива­ют­ся сле­зы. Хи­мия, ни­чего боль­ше. Она не пла­чет. Сдер­жи­ва­ет­ся, как мо­жет, но сле­зы все рав­но те­кут по сер­дце­вид­но­му ли­цу. Ког­да Джей в хо­рошем нас­тро­ении, он го­ворит, что она кра­сот­ка. Хар­ли ве­рит. При­ят­но ве­рить хоть во что-то. Но се­год­ня сов­сем дру­гое де­ло. Се­год­ня ему пле­вать.

Хар­ли ма­жет кистью по куд­рям, вы­писы­ва­ет не­види­мую взо­ру кар­ти­ну. Вды­ха­ет аро­мат хи­мика­тов и тле­на. Вот так пах­нет са­мый глав­ный зло­дей го­рода. По­рохом, кровью, по­том и зе­леной тра­вой. Лу­жай­кой в сол­нечный день. Ей толь­ко ка­жет­ся, вер­но. Смесь ад­ре­нали­на и горь­ких слез. Но ос­лу­шать­ся — зна­чит схло­потать. Оп­ле­уху. Ты­чок под реб­ра. Зат­ре­щину. А ей хо­чет­ся, что­бы он гла­дил её по во­лосам, что­бы раз­би­рал её пря­ди так, как это де­ла­ет она. С неж­ностью, с ро­бостью, с вос­хи­щени­ем. Глу­пая дев­чонка, ду­раш­ка.

Хар­ли на­носит пос­ледний ма­зок, лю­бу­ет­ся сво­ей ра­ботой. Его во­лосы соб­ра­лись в ту­гой пу­чок, про­мазан­ный бе­лым. Ког­да крас­ка схва­тит­ся, и она смо­ет ос­татки ре­ак­ти­ва, его во­лосы ста­нут по­хожи на веч­но-зе­леное рас­те­ние, ди­кое и буй­ное. Это часть его на­туры — ди­кость. Он сно­ва бу­дет со­бой. Так он го­ворит. А Хар­ли, мо­жет, да­же чу­точ­ку боль­ше лю­бит его свет­лые гряз­но-пе­пель­ные ло­коны. Сов­сем без крас­ки. Сто­ит, смот­рит. Ду­ма­ет об этом. За­чем ей эта ил­лю­зия? За­чем зе­леная лу­жай­ка, ког­да ему так идет быть прос­то со­бой? 

Хар­ли взды­ха­ет, от­хо­дит в сто­рону.

- По­сиди нем­но­го, пи­рожок, - го­ворит сип­ло и ус­та­ло. Сле­зы все ещё ка­тят­ся из раз­дра­жен­ных глаз.

Джей ни­чего не от­ве­ча­ет. Да­же не дви­га­ет­ся со сво­его мес­та, не ки­ва­ет го­ловой. Ка­кая па­тети­ка, ка­кая глу­пая Хар­ли. Нап­ри­думы­вала се­бе не­весть что. Ещё чуть-чуть, и гроздья гне­ва об­ру­шат­ся на неё. Сто­ит толь­ко всхлип­нуть, за­сопеть но­сом. И обя­затель­но бу­дет так. По­тому что Хар­ли не уме­ет быть по­кор­ной, не уме­ет быть та­кой, как ему нуж­но. Уме­ет толь­ко лю­бить его бе­зот­четно и бе­зот­казно. А ему это­го не на­до. Или слиш­ком ма­ло. Как знать?

По­ка он си­дит, пя­лит­ся в ящик, Хар­ли наб­лю­да­ет за ним. Ни од­ни мус­кул не дви­га­ет­ся, не дер­га­ет­ся на его иде­аль­ном ли­це. Кто-то бы ска­зал, что оно от­вра­титель­но, урод­ли­во, ги­пер­тро­фиро­вано. Но Хар­ли пле­вать. Для неё он уди­вите­лен, чу­десен, для неё он — иде­ал. С зе­лены­ми во­лоса­ми, или нет. Са­мо со­вер­шенс­тво.

Ког­да про­ходит по­ложен­ных двад­цать ми­нут, Хар­ли под­хо­дит, еро­шит его во­лосы дро­жащей ру­кой. Он дер­га­ет­ся, слов­но его уда­рили. Не ожи­дал. Так ув­лекся но­вос­тя­ми или чем-то дру­гим, что да­же за­был о её при­сутс­твии, прос­то оне­мел, вы­шел весь, про­пус­тил тот са­мый мо­мент, ког­да она на цы­поч­ках под­кра­лась.

- Ты­ков­ка, - скри­пит он. И Хар­ли зна­ет, что её ждет на­каза­ние. По­тому что она де­лала все, как на­до, но не как на­до ему. По­тому что на­руши­ла по­рядок его ми­роз­да­ния. И пусть си­няки уже за­жили на тон­ких птичь­их ру­ках, пусть не под­све­чива­ют из­нутри её ко­жу, не­важ­но. Он сде­ла­ет но­вые. По­метит её, зак­лей­мит. По­тому что ему всег­да ма­ло. Ему нуж­ны до­каза­тель­ства её вер­ности, пре­дан­ности. До­каза­тель­ства то­го, что она по­кор­на ему. 

Хар­ли дер­га­ет­ся в от­вет, пы­та­ет­ся отод­ви­нуть­ся, уй­ти от уда­ра. Джей хва­та­ет её за ру­ку.

- Смы­вай, - го­ворит. Ти­хо, над­ломлен­но. Слов­но она сно­ва сде­лала что-то не так. 

Они идут в ван­ную, Джей тя­нет Хар­ли за ру­ку. Она не упи­ра­ет­ся, не про­тивит­ся. В кон­це кон­цов, она ведь ни­чего и не мо­жет сде­лать. Он су­ет го­лову под кран, ль­ет­ся хо­лод­ная во­да. Ши­пит, чер­ты­ха­ет­ся, но не отод­ви­га­ет­ся. Мел­кие по­мехи для не­го нич­то. Как и Хар­ли.

Ког­да он рас­прям­ля­ет­ся, по его ли­цу те­чет мут­ная во­да, а на по­лотен­це ос­та­ет­ся зе­леный тра­вяной след. Джей смот­рит на Хар­ли. Нор­маль­ный взгляд, поч­ти проз­рачный, не за­тума­нен­ный бе­зуми­ем и нас­мешкой. Смот­рит, не мор­га­ет. Хар­ли при­жима­ет гряз­ное по­лотен­це к гру­ди. Гля­дит в от­вет.

Джей хва­та­ет Хар­ли за хвос­тик с крас­ны­ми пря­дями, прик­ла­дыва­ет к сво­им зе­леным ло­конам, соч­ным, кис­лотным.

- Кровь на тра­ве, - шеп­чет он трес­ну­то, хрип­ло, - иде­аль­ное со­чета­ние. 

И Хар­ли улы­ба­ет­ся, наб­лю­да­ет в мут­ном стек­ле их от­ра­жение. Крас­ное и зе­леное. Нем­но­го свет­ло­го, пе­пель­но-ру­сого. Не­соче­та­емое со­чета­ние. Не­иде­аль­ная иде­али­зация. Луч­шее, что есть меж­ду ни­ми.