Глава 20. Какой ценой?

Злоключения этого дня не закончились на победе капитана. Да, он блестяще отбил атаку Хайга, но, однако, его власть над шайкой всё так же висела на тонкой ниточке. Ведь ему удалось только доказать большей части команды, что никто, кроме него самого, не должен знать, где находится шхуна. Но ничего более этого он сделать не смог.

Теперь его не любили ещё больше. Почему? Да потому что он, буквально пройдя по лезвию бритвы, уже второй раз выскользнул у них из рук, а теперь ещё и ловким ходом обеспечил себе неприкосновенность и безнаказанность - ведь после всей этой истории с "Чёрной Акулой" его, единственного человека, который знает, где находится последняя надежда команды - шхуна, никто не посмеет лишить жизни.

Это ощущение того, что капитан может делать, что хочет, и не нести за это никакой ответственности, прибавляло одноглазому врагов и ещё больше озлобляло давних противников.

И теперь, на фоне этого всеобщего недовольства и готовящегося вот-вот вспыхнуть мятежа, из толпы пиратов выступили новые лидеры - братья Сэм и Израэль Шелдоны.

Они были единственные оставшиеся в живых люди из команды "Молнии". Ещё там, на своём корабле, они прославились своей огромной жаждой власти и бунтарской натурой. Именно они были зачинщиками бунта на шлюпе, и именно они назначили капитаном слабовольного, трусливого и несообразительного Митчелла. Как мне объясняли, таким ходом братья убивали сразу двух зайцев: во-первых, сохраняли власть над командой (Митчелл беспрекословно слушался их), а во-вторых, уменьшали свою ответственность в случае поимки - ведь капитану "достанется" гораздо больше, чем двум боцманам.

Они люто ненавидели Хью - он со своим огромным опытом, хладнокровием и рассудительностью был куда более лучшим капитаном. До недавнего времени борьбой против него руководил Хайг, но сейчас, после второго поражения хирурга, его авторитет пошатнулся, и нужен был новый лидер. Им и стал Сэм Шелдон вместе со своим братом Израэлем.

До самого позднего вечера этого длинного, переполненного событиями дня вокруг двух "буйноголовых", как выразился Хью, сидела толпа из матросов. Они что-то очень горячо обсуждали, часто начинали перебивать друг друга, говорить все вместе и ругаться, несколько раз мы даже слышали, как там начиналась драка... Одним словом, всю оставшуюся часть дня от них не было покоя.

По обрывкам фраз, долетавших до меня, я догадался, что они, скорее всего, опять оживлённо "дискутируют" о том, как свергнуть капитана. Я, конечно, тоже имел кое-что против одноглазого, но эти постоянные совещания о способе свержения, постоянные, уже прожужжавшие мне уши, гневные речи с призывами к справедливости, успели мне порядком надоесть. И я не собирался присоединяться к мятежникам именно по этой причине. И ещё, конечно же, потому что меня вряд ли кто-нибудь и принял бы - сомневаюсь, что они бы поверили, что я - не шпион Хью.

Я думаю, пора прекратить рассуждать о недовольстве команды своим капитаном - читателю это, я думаю, не очень интересно. Гораздо лучше, пропустив остаток дня и ночь, сразу перейти к событиям, произошедшим часов в двенадцать следующего дня.

В крепости стояла страшная жара. Солнце, как раз находящееся в зените, нещадно палило. То бревенчатое сооружение, в котором мы сидели, не было защищено от лучей солнца кронами деревьев, и поэтому здесь была, мягко говоря, не очень комфортная для нас температура.

И вот когда мы, "расклеившиеся" от жары и безделья люди, валялись на лавках, ходили из угла в угол или, с помощью ножа, занимались рисованием на стенах кокосовых пальм (угадайте, кто это делал?), то всех переполошил крик боцмана Джима:

-Испанцы!

Мы повскакали на ноги и кинулись к бойницам. Однако тревога оказалась ложной - боцман принял выглянувшего из-за дерева врага за человека, который собирается атаковать.

Однако мы смогли понять, что прошедшую ночь и полдня испанцы не бездействовали. Крепость уже была окружена. Наша мышеловка, в которую мы, за неимением лучшего укрытия, спрятались, захлопнулась. Теперь нам предстояла долгая борьба. И не на жизнь, а на смерть.

Несмотря на то, что тревога оказалась ложной, Хью объявил боевую готовность. Мы встали около бойниц. В каждом, если можно так выразиться, "флигеле" крепости, стояли по два человека - заряжающих (они должны были заряжать то оружие, из которого остальные будут стрелять).

В таком напряжённом ожидании прошло минут двадцать. Многие уже начали говорить, что мы просто так тратим время и нервы, но Хью фразой "Заткнись, болван! Тебе всё равно делать больше нечего, так что стой" заставил всех недовольных умолкнуть.

Наконец, спустя примерно полчаса, мы услышали в лесу чьи-то голоса. Среди них особенно выделялся один дребезжащий старческий фальцет - видимо, это Алварес раздавал приказания.

-Не к добру это... - протянул Тёрнер. - Против нас что-то затевается.

-Ты только сейчас об этом догадался? - усмехнулся одноглазый. - Понятно, что что-то затевает этот Ортего. И я даже подозреваю, что именно.

-И что?

-Олух, он и есть всегда олух! - развёл руками капитан. - Мы сидим в крепости, нас окружили враги, и он меня спрашивает, что они против нас затевают! Штурм они затевают, болван!

Пока между двумя нашими командирами происходил диалог в таком роде, я стоял у бойницы с северной стороны крепости и, держа в руках мушкет, во все глаза смотрел в неё.

И вдруг я увидел, как из-за деревьев, прямо напротив меня, выбежали несколько испанцев - человек семь.

-Испанцы! - закричал я на весь форт.

-Стреляй, тюлень! - гаркнул одноглазый.

Я выпалил в одного из этих людей, но промахнулся. А они, видимо, сообразив, что их заметили, в мгновение ока развернулись и понеслись назад.

Вообще, их поведение было довольно странным. Если они собирались нас атаковать, то почему тогда после первого же выстрела решили "дать дёру"? Да и к тому же, почему их так мало?

Однако, все эти вопросы сформировались у меня гораздо позже. А в тот момент у меня в голове не было ничего. Тогда я просто ещё не успел ничего сообразить.

Из-за деревьев по нам открыли огонь. Тут же послышался чей-то крик - это матрос, стоявший рядом со мной, повалился на пол. Пулей, влетевшей в бойницу, у него была прострелена голова. На покрытом опилками полу под ним уже растекалась рубиновая лужа...

Я дико закричал, схватил стоявший рядом мушкет и выпалил в сторону испанцев, разумеется, только зря потратив заряд.

А сюда, на северную сторону, уже бежало подкрепление. Убитого оттащили, и на его место встал другой матрос.

Но тут мы услышали пальбу, доносившуюся справа. Я обернулся и увидел, как несколько защитников западной стороны обмякли и повалились на пол.

Раздались громкие крики, послышались новые выстрелы... Так вот оно что! Оказывается, атака с севера была отвлекающим манёвром!

Настоящая атака была направлена на восточную сторону, и сейчас все это поняли. Там к крепости неслась огромная толпа наших врагов...

С этого момента я перестал как-либо соображать или о чём-либо думать. Животные инстинкты во мне взяли верх над разумом, который уже просто не поспевал за происходящим  вокруг.

А вокруг происходило что-то страшное и непонятное. Всё рушилось и падало, гремели выстрелы, кричали раненые...

Я подбежал к бойнице в восточной стене крепости и заменил там убитого бойца. Ярдах в пятидесяти от амбразуры были испанцы. Они, размахивая тесаками, мушкетами, саблями и пистолетами, со всех ног неслись к нам.

На них была странная, необычная одежда - широкие, измазанные грязью штаны, разноцветные рубахи... Однако их лица были настолько свирепые, а мускулистые, покрытые татуировками руки держали столько вещей, которые в скором времени должны были обрушиться на наши головы, что у меня душа ушла в пятки.

В царившем вокруг хаосе капитан ещё пытался навести порядок.

-Эй, ребята! - кричал он. - Стрелять только по моей команде! Берите ружья! Готовы? Огонь!

Крепость опоясалась цепочкой выстрелов.

Ущерб, нанесённый врагу, был, по сравнению с количеством потраченных зарядов, просто ничтожен: только два наших врага распрощались с жизнь и один был легко ранен.

Больше мы не слушали команды Хью. Он, кажется, ещё что-то кричал, но я уже не обращал на него внимания. Я только посылал в сторону испанцев пулю за пулей. Заметьте, "в сторону испанцев", а не в самих испанцев. Я палил в такой лихорадочной спешке, что, наверняка, не попал ни разу, а только даром потратил огромное количество пороха.

Испанцы, однако, всё ж таки терпели потери, и очень немаленькие - последние ряды бежавших в атаку испанцев уже вынуждены были перепрыгивать через тела своих товарищей.

Но вот наконец, наши враги достигли стен крепости... Уже кто-то через амбразуру полоснул нашего матроса по лицу кортиком, и наверху, над нами, уже слышался топот ног бежавших по крыше испанцев...

Скажу без хвастовства, в эту минуту я уже не думал о страхе. Я был как в лихорадке, и для меня ничего в мире не существовало, кроме приближающихся испанцев.

Как бы это удивительно не звучало, я тогда вдруг всем сердцем захотел рукопашной, всем сердцем захотел схватиться на тесаках с каким-нибудь головорезом. Тогда я упивался опасностью и был ей несказанно рад.

Со мной творилось что-то совершенно непонятное и ранее мной не испытанное. И это новое чувство полностью захватило меня и уже не отпускало до самого конца боя.

-Хватайте тесаки! - услышал я крик одноглазого, гремевший среди стонов, криков и выстрелов. - Хватайте тесаки и в рукопашную!

Я схватил заранее, ещё до боя приготовленный тесак и кинулся к выходу.

На "внутренний двор" один за другим уже спрыгивали с крыши испанцы. Я, ничего не соображая, вылетел из помещения прямо туда.

Какой-то головорез наставил было на меня пистолет, но я, чисто инстинктивным движением опередив его на какую-то долю секунды, воткнул ему в живот своё оружие.

Мёртвое тело моего врага упало под ноги другому испанцу - тому, который кинулся на меня с топором. Это спасло меня - я успел забежать в помещение прежде, чем лезвие топора обрушилось на мою голову.

У входа стоял Питер Пауэрс. На его смуглом, загорелом лице не было и тени страха. Он сначала спокойно отразил несколько выпадов стоявшего напротив врага, а потом, издав страшный крик, выскочил на "внутренний двор" и, будто бы бессмертный, не боящийся пуль и лезвий человек, врубился в толпу испанцев.

Я, бесшабашный пятнадцатилетний парень, кинулся за ним и тоже начал рубить направо и налево. Однако, так мы продержались совсем недолго.

Вскоре нас оттеснили обратно, в помещение. Даже такой зверь абордажа, как Пауэрс, не мог противостоять яростному натиску испанцев, тоже, видимо, уже искушённых в рукопашных схватках людей.

Казалось, что это поражение. Несколько врагов уже сумели пробиться в помещение, и нам становилось всё труднее и труднее держать оборону...

Но тут появился Одноглазый Краб. Он, рассудив, как обычно, трезво, оставил себе кучку людей из пяти человек. Эти люди ещё не участвовали в бою, и поэтому были полны сил, решимости и отваги. Их-то Хью и отправил нам на помощь.

Нам удалось выбить испанцев из помещения. Но на внутреннем дворе бой продолжался ещё минут пять. Там наши враги сражались с отчаянным упорством, т. к. знали, что отступать им некуда.

Но чего мы больше всего боялись, так это того, что из леса в атаку на нас пошлют ещё одну "партию" испанцев. Однако Алварес не решился на такой рискованный шаг.

Мы прижали последних пятерых испанцев к стенке. Они, видя, что сопротивление бесполезно, побросали оружие, и, подняв руки, стали умолять нас о пощаде.

Хью приказал связать их и отвести в помещение. Помню, что тогда я подумал: "Думаю, он их будет допрашивать".

Итак, мы победили. Мы одержали сокрушительную победу.

Но какой ценой?