40. Всё закончилось

— Сеня? — спрашиваю я, но она не отвечает и молча сбрасывает вызов.

Это меня напрягает. Обычно она кротко и быстро отвечает, даже если что-то совсем незначительное. И сейчас я немного взволнован.

— Их пацан точно проиграет, — ликуя произносит мой партнёр, но теперь у меня голова забита другим. Я перезваниваю два раза Сене, но оба раза оне берёт трубку.

Чёрт, сердце как будто не на месте.

Я встаю, прежде чем меня успевают окликнуть.

— Марат, ты куда? Ты должен остаться.

— Мне надо отъехать.

— Какой отъехать, нахер?! Посмотри, что здесь происходит! Они влетят сегодня на кучу бабок! — он взглядом указывает на ринг, с грохотом ставя стакан на стол. — Ты сегодня нужен!

Предчувствие меня подгоняет.

Я игнорирую все его последующие действия и, торопясь, иду вверх, а затем и выхожу из клуба.

Еду быстро, ещё несколько раз звоня Сени — она всё ещё не берёт. Твою мать, что у неё произошло? Почти подъехав до нашего дома, я звоню и её отцу, но реакция такая же.

Я бегу вверх по лестнице, останавливаюсь напротив двери, которая какого-то чёрта оказывается открытой. Влетаю, как ненормальный, внутрь, и мозг отказывается верить в увиденное.

Нет, твою мать. Нет!

Я подхожу к ней, падаю на колени. Осматриваю всё её изуродованное тело в красных пятнах, порезах, гематомах. Бедная, блять, бедная моя девочка. Рядом со своим отцом. Я проверяю его пульс на шее, но пульса нет.

Какой, к чёрту, пульс. Ему выстрелили в голову.

Блять!

Блять, сукины дети! Чёртовы сукины дети!

Она вся в крови.

Осторожно укутываю её в свой пиджак, вытираю рукавом рубашки её запачканный рвотой рот. Беру её на руки и выхожу из квартиры, даже не закрывая дверь.

Я не могу думать ни о чём, кроме неё.

Она приоткрывает один глаз и смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Потерпи, милая. Пожалуйста, прошу тебя. Скоро всё пройдёт.

И на это она не отвечает.

Моя бедная девочка. Моё сокровище. Сколько же она пережила, пока меня не было рядом?

Я кладу её на заднее сиденье машины, сажусь вперёд и выезжаю со двора.

Нет, этого не может быть, это просто какой-то чёртов пиздец.

Я смотрю на неё в зеркало заднего вида. Она не шевелится.

— Мы скоро приедем.

Я еду по городу примерно двести, объезжая все пробки, протискиваясь между двумя рядами, не останавливаясь на красном. Доезжаю до частной клиники, в котором наш мокдор осматривает моих парней. Снова беру её на руки и бегу внутрь здания.

— Мелояна сюда позовите сейчас же! — кричу я, держа её на руках. Они сбегаются на мой крик, санитары, медсёстры, врачи, охранники. Слышу, как девушка из регистратуры просит прийти его сюда. — Сейчас же, блядь, чтобы он был здесь!

Он выходит из-за белых дверей и подходит ко мне, ошарашенный тем, что я держу в руках.

Сколько же ты сейчас пережила без меня? Какая тварь посмела это сделать с тобой?

— Боже мой, что с ней?

— Она вся в крови, сделай что-то. Мне кажется, она сейчас перестанет дышать!

— Давайте сюда! — он подзывает этих ёбанных бездельников, которые подходят к нам с каталкой. На неё я аккуратно опускаю Сеню, не прекращая держать её за расслабленное запястье. Они везут её вперёд.

— Тебе дальше нельзя, — говорит мне Милоян.

— Мне насрать, я пойду!

— Я позову тебя, сейчас нельзя!

— Милоян, я закрою нахрен всю эту клинику, если ты не поможешь ей!

— Надень халат, жди в зале ожиданий.

Руки сжимаются в кулаках. Мозг всё ещё отказывается воспринимать это всерьёз.

Я убью их.

Я убью каждого, кто к этому причастен.

Вся моя рубашка пропитана её кровью, её рвотой, её потом. Сколько она пережила за этот чёртов день? За этот проклятый день? Кто-то наказывает меня через неё. Сам дьявол наказывает меня.

Счёт времени потерян. Я так и не беру халат и жду, когда Милоян выйдет и скажет, что всё это не опасно, что всё пройдёт.

Моя бедная девочка, как я вообще мог оставить тебя одну? Это моя вина, всё, что с тобой произошло, моя вина.

Наконец доктор выходит, я нахожу его взглядом и подхожу к нему.

— Говори мне, — требую я.

— Марат, как бы грубо это ни прозвучало, но... — слова даются ему тяжело, — худшее уже позади.

— Посмотри на её тело! Она была вся в крови!

— Да, останутся шрамы, порезы не глубокие. Надо будет проверить, не занесли ли инфекцию. Вообще нужно будет полностью её проверить.

Я киваю, понимая, как много работы нужно будет сделать после этого кошмара, после этого ада, в который её окунули.

— Гинеколог осмотрел её и ввёл противозачаточную инъекцию, на всякий случай.

Моё терпение уже на исходе. Я просто хочу услышать, что этот ад для неё закончен!

— Что, блядь, сказал гинеколог?! Скажи мне, что с ней!  — я не могу разговаривать нормально и спокойно, мой голос повышается сам собой, переходя на крик.

— К огромному счастью, ты вовремя её привёз. У неё было внутриматочное кровотечение, анальная трещина. Даже можно сказать, разрыв. Это всё поправимо, рана затянется, нужно только ей помочь. Конечно, первые недели будут сильные боли и спазмы. Придётся колоть ей обезболивающие, я выпишу, что именно, купишь в нашей аптеке. Она без них не справится. Но в остальном — всё не так плохо, она даже сможет иметь детей. Правда есть другой момент, — сглатывая, произносит он.

— Какой? Говори всё сразу, чтобы я не выдавливал из тебя каждое слово!

— Психологический момент, Марат, — откашливается он.

Психологический.

Психологический момент.

— Поверь, то что с ней сделали, не насилие, это настоящее зверство, кощунство. Со временем боли уйдут, если всё делать правильно, но что она пережила, один бог знает — и то не факт.

Собственные мысли мне неподвластно. Голова не может рассуждать. Есть только вопросы которые никогда не должны были появляться. Не в её случае. Не с ней.

Сколько она пережила? Сколько её насиловали? Избивали?

Я вспоминаю её лежащее на полу обнажённое тело, в котором просто не было жизни. Она мне звонила, она хотела, чтобы я приехал, чтобы я помог ей. Но я был занят.

Я, мать твою, был занят! Для неё, в момент, когда она умирала от боли! Сука, лучше бы меня забили до смерти!

— Санитары сейчас приготовили тазик и вытирают её.

— Где она сейчас?

— Лежит в палате.

— Мне нужно к ней.

— Хорошо, но она спит, у неё сильный жар, я сбил температуру и вколол ей сильнодействующее снотворное, так ей будет легче пережить боль первое время.

Он ведёт меня в палату, где лежит Сеня.

Блядь, блядь!

Сука, я убью этого человека, я убью эту мразь или этих мразей, я заставлю жрать их собственное дерьмо, я подвешу их на верёвке и буду избивать, я уничтожу их жалкое, ублюдское жизни.

Я подхожу к ней, пока санитары протирают её тело салфетками. Это изрезанное, израненное тело, которое ещё вчерашней ночью я ласкал своими руками. Я целовал эти щёки, эти ключицы, эти руки.

Вскоре санитары уходят, оставляя её наедине с катетером и мною. Садясь на стул рядом с ней, я беру её за руку.

Моя девочка.

Как я мог допустить, чтобы это случилось с тобой? Каким надо быть ущербным существом, чтобы допустить это?

Позади открывается дверь.

— Вот, — он протягивает мне список лекарст. — В нашей аптеке всё есть. Я могу сделать всё сам, как всегда.

Как всегда...

Нет, сегодня не как всегда.

Всегда ты латал моих парней с ринга.

— Я заплачу тебе так, что тебе больше никогда в жизни не нужно будет работать. Сделай так, чтобы она избавилась от этой боли.

— Она избавится. Я сделаю всё, что в моих силах. На это нужно время и терпение, — говорит он. — Но ты сам понимаешь, с чем нужно будет работать.

Нужно будет работать с её головой, чтобы этот момент из неё просто вытравили, чтобы она никогда в жизни об этом не вспомнила. Помнить буду я.

— Когда она проснётся? — спрашиваю я, гладя её растрёпанные волосы.

— Думаю, не скоро. Ты вполне можешь вернуться днём. Она была ужасно истощена и без снотворного.

— Я не уеду.

Больше не уеду от тебя, клянусь. Больше не оставлю тебя.

— Собрался здесь всю ночь сидеть?

— Да, — спокойно отвечаю я, не отводя от неё взгляда.

— Ладно, я тогда сам всё куплю. Когда она немного придёт в себя, можно будет её помыть, в душевой. Но не спеши и ничего не делай без меня, никаких контактов с горячей водой.

— Хорошо.

Я толком не понимаю, что он мне сказал сейчас. Я не понимаю, сколько так сижу возле неё, час или десять часов. Мой телефон разрывается, но я отключаю его и продолжаю смотреть на неё.

Она не просыпается и я благодарен за то, что во сне ей должно быть не так больно.

Я не сплю всю ночь, проверяя, дышит ли она, не кричит ли, не плачет. Я слушаю её сопение как музыку, держа её руку, целуя её снова и снова.

Через несколько проведенных рядом с ней часов я наконец беру мобильный, время уже половина четвёртого утра. Набираю номер Дамира, наконец понимая, что за ужас твориться сейчас в её квартире.

Её мёртвый отец.

Я выхожу из палаты, чтобы ни одно моё слово не прошло сквозь её сон, чтобы ничего её не потревожило.

— Ты что-то рано сегодня, — смеётся Дамир. — Надеюсь, ничего серьёзного не произошло. С Ильдаром всё в порядке?

— Дамир, — хрипло начинаю я, надеясь, что он не будет перебивать меня вопросами.

— Я слушаю, говори.

— Поезжай ко мне.

— Зачем? Ты не в клубе?

— Поезжай ко мне, вызывай скорую и полицию.

Если этого ещё не сделали другие случайно прохожие соседи.

— Марат, в чём дело? — он напрягается. Я понимаю, что это звучит плохо. Но на деле — это ещё хуже. Просто кошмар, который никогда не должен был произойти.

— Там посреди квартиры лежит Сенин отец.

— В каком смысле лежит? Что это значит?

— Он мёртв, Дамир. Его убили.

Он кашляет в трубку.

— Ты, наверное, шутишь?

— Я не шучу. Этим вечером кто-то забрался к ним домой и убил её отца.

— А Сеня? Что с Сеней? — обеспокоено спрашивает он. Этот вопрос, на который я не могу ответить даже в собственных мыслях.

Что с моей Сеней? С этой хрупкой, невинной, нежной девушкой, не заслуживающей в свою сторону даже косого взгляда?

— Её избили, — говорю я. — Изрезали. И изнасиловали.

Он молчит, будто обдумывая смысл моих слов. Переваривая их.

— Какая гнида это сделала? Ты знаешь?

— Я узнаю.

Я посмотрю по своей камере. Я перерою весь город, но заставлю их молить о смерти. Они будут умолять, чтобы я убил их.

— Где ты?

— Я в больнице. Вместе с ней.

— Ты у Милояна?

— Да.

Он снова замолкает.

— Марат, я воспользуюсь всеми своими связями. Я найду их и убью.

— Нет, их никто не убьёт.

В их случае смерть — слишком большая роскошь, которую нужно заслужить. Они буду мечтать о смерти. Будут молиться, чтобы выстрелили в их ублюдские тела. Но они не получат такого шанса на освобождение.

— Езжай прямо сейчас. Об остальном поговорим потом, не по телефону.

— Хорошо, — я собираюсь сбросить трубку и поскорее вернуться к ней, но он задаёт ещё один вопрос: — Мне заняться похоронами?

— Да. Возможно, ты сможешь узнать, где похоронена её мать и... — я останавливаюсь, не веря в то, что говорю.

Этого не должно было произойти! Он должен был жить, радоваться за дочь, проводить с ней время, смеяться, гордиться ею.

— Да, я постараюсь это сделать. Так будет правильно.

Это просто неправильно. Совсем.

— Ты будешь в больнице? — последнее, что спрашивает он.

— Да. Я буду с ней.

Я возвращаюсь в палату, садясь на стул и окидывая взглядом помещение. Здесь есть всё: и мягкая кровать, и комод, и светильник, и небольшой столик с диваном, и телевизор.

Где-то на час я отключаюсь, но прихожу в себя, когда в палату заходит медсестра. Она что-то вводит в капельницу.

— Что ей ввели? — грубо спрашиваю я.

— Это для снятия мышечных спазмом, — объясняет только что вошедший сюда врач, пока медсестра что-то про себя мямлит.

Целый день она лежит, без сознания, не приходя в себя. Мне хочется, чтобы этот долгий сон забрал от неё как можно больше пережитых страданий. У меня не получается отойти от неё ни на минуту.

Ближе к вечеру звонит Дамир и сообщает, что связался со своими людьми. Они будут более компетентны в поисках виновных. Настолько компетентны, что, когда найдут их, отправят не в участок, а в в самый настоящий ад.

Ад, который я для них устрою.

Медсестра приносит ужин, на случай, если она проснётся. Завтрак и обед остаются нетронутыми. Сам я ничего не ем, не могу есть, когда она мучается.

Её рука снова в моих ладонях. Это придаёт мне сил. И неожиданно я чувствую, как её пальцы шевелятся.

Медленно, с огромным трудом она открывает глаза. За сутки синяки на её теле проявляются в полной мере. Она чёрная, вся. Эти гематомы огромны — на её ногах, на шее, на глазах.

Её били по лицу.

Били эту девочку по лицу!

Я содру с них живьём кожу.

Она непонимающе смотрит на меня, с полуоткрытыми глазами.

Если бы я мог, я бы заплакал. От одной догадки, что ей пришлось испытать.

Мои губы прикасаются к её ладони.

— Милая, — говорю я, толком не зная, что сказать. — Всё закончилось. Я больше не уйду.

Молча она поворачивает голову в противоположную от меня сторону.

Я не буду выдавливать из неё слова.

Я просто буду рядом сейчас. И всегда, чёрт. Теперь я буду рядом всегда, и проклинать себя за то, что в самый ужасный момент её жизни — меня рядом не было.