39. Я боюсь этой жизни

ДИСКЛЕЙМЕР: ребята, это очень тяжёлая для восприятия глава. Даже мне самой было трудно её писать. Если вы не сможете её читать, напишите в комментариях, и я вам перескажу буквально в двух словах произошедшее, чтобы вы не читали это детально (или в самом конце главы вы сможете увидеть в одном предложении, что произошло, чтобы не читать это целиком). УПД: посвящаю всем людям, которых так бесила Сеня и которые постоянно писали, какая она тупая, конченная, как сильно вас раздражает и так далее. Надеюсь, вы счастливы☺️

***

Их шестеро.

Или пятеро.

Я не понимаю.

Пятеро.

Пятеро здоровых мужчин, трое из которых держат меня и разрывают на мне одежду. Я стараюсь сопротивляться, я стараюсь, очень стараюсь. Но они делают это в одно мгновение, пока мой бедный папа пытается высвободиться и оттолкнуть их от меня, закрывая собой. Ему не дают этого сделать, двое мужчин снова валят его на пол и избивают. За их огромными телами мне тяжело это увидеть, но я вижу отрывками — они бьют без разбора! Бьют моего папу по голове, рёбрам, в живот! Они убьют его!

— Отстаньте! Отстаньте! — только и удается выкрикнуть мне, но мне дают пощёчину, несколько раз. Это больно. Это очень больно.

— Не трогайте её! Убейте меня!

Двое из них держат меня, заламывая мне руки, а третий раздвигает мне ноги.

Я стараюсь не смотреть на это.

Нет, я не буду на это смотреть.

Лучше я буду смотреть на папу, которого снова поднимают и заставляют смотреть на меня... Он едва может открыть глаза...

Папочка...

Они трогают меня, пока я плачу и мысленно молюсь, чтобы это закончилось. Кто-то из этих мужчин достаёт нож, но я бы не узнала об этом, если бы лезвием он не провёл по моей руке, и по моей ноге, и по моей щеке.

Они режут меня, пока насилуют.

Он насилует меня. Мне больно. Я кричу от боли, но меня бьют кулаков по лицу.

Мне очень больно. Он двигается во мне, как животное. Они целуют меня.

Я хочу вымыться и проснуться от этого страшного сна.

Я снова пытаюсь высвободиться. Не могу, мне очень больно, но он продолжает.

— Господи, доченька, — слышу я голос папы, но у меня не получается посмотреть на него.

Пожалуйста, и ты не смотри на меня... Просто не смотри на это... Ничего этого нет...

Они меня держат. Они меня насилуют. Я закрываю глаза, не выдерживая боли. Я молюсь про себя, чтобы я умерла, потому что не могу это выдерживать.

Он отстраняется. Меня кидают на пол и кто-то из них снова пристраивается сверху.

Я не различаю их. Они избивают меня и насилуют. Насилуют и избивают.

— Не волнуйся, — говорит кто-то. — Мы не уйдём отсюда, пока каждый не поимеет тебя трижды.

Пока каждый не поимеет меня трижды. Эти слова проносятся в моей голове и слёзы снова стекают по лицу. Кто-то из этих людей слизывает их, снова ударяя меня кулаком по лицу. Я снова чувствую лезвие на своей коже — и не одно. Они снова режут меня, но теперь уже быстрыми и резкими движениями, как будто спешат.

— Сколько у нас времени?

— Достаточно, — смеётся. — Он не должен вернуться ближайшие несколько часов, там бой. Мне позвонят, когда он уедет из клуба, а пока мы будем развлекаться.

— Слышишь, малышка? Несколько часов ты в нашем распоряжении, пока твой папочка сильно занят.

Сильно занят.

Их слова как-то возвращает меня к жизни, но невыносимая боль забирает все силы.

— Это будет очень сладкие часы. Ты их никогда не забудешь.

— Нет, — шепчу я.

Я хочу, чтобы сил не стало. Я хочу отключиться, но они не позволяют мне.

Они насилуют меня и режут. Они насилуют меня по очереди, сменяя друг друга каждые несколько минут. Я не хочу, чтобы меня насиловал первый человек, он делает это больнее всех, жёстче всех. Я не жду его очереди.

Что-то говорит папа, но мне слишком тяжело разобрать его слова. Открывая ноющие веки, я вижу, как держащий моего папу человек приходит сюда, ко мне.

— Моя очередь, — говорит он.

Его очередь. Теперь его очередь.

Он душит меня, смеётся. Ему нравится, что я задыхаюсь.

Господи, если ты есть на свете, пусть он меня задушит. Пусть эти страдания закончатся, я прошу тебя. Я прошу, просто дай мне умереть прямо сейчас.

Но мои страдания продолжаются, когда они подхватывают меня в воздухе и на животе кладу на одного из мужчин.

— Узкая малышка, не мудрено, что Марату нравится тебя трахать. Я бы тебя трахал всю ночь напролёт в одиночестве, не делясь ни с кем.

Я умираю от боли.

Они делают ещё хуже.

Они меня разрывают на части.

Они входят в меня вместе.

Они меня насилуют одновременно.

Мои крики снова разносятся по квартире, потому что это новая боль, к той боли я почти привыкла, но это новая.

Но даже эти крики подавляют. Мне закрывают нос, и спустя какое-то мгновение я открываю рот, чтобы сделать вздох. Но лучше бы мне не дышать, лучше бы мне умереть прямо сейчас.

Он засовывает член мне в рот. Так глубоко, что меня тошнит. Надеюсь, я захлебнусь своей собственной рвотой. Надеюсь, я захлебнусь ею.

Они насилуют меня втроём. Одновременно.

Насилуют меня, разрывая на части.

Теперь я даже не могу мельком посмотреть, что с моим папой, но я всё ещё могу слышать. Кажется, он плачет.

— Пожалуйста... Отпустите её... Я сделаю всё, что скажете...

Папочка, не плачь, пожалуйста. Умоляю, не плачь. Это не то, из-за чего нужно плакать. Это всё пройдёт, закончится, папа. Правда, закончится. Обещаю тебе.

— Нормально сзади по крови скользит, — говорит кто-то из них. Тот, кто сзади. Наверное, тот, кто сзади. Я теряюсь в головах. Я теряю сознание, когда по всей моей спине проводят лезвием ножа.

Хочется чувствовать только лезвие ножа. Это самый слабый вид боли, который я испытываю сейчас.

Они меняют друг друга, насилуя меня все вместе. Они сжимают моё тело. Они поднимают меня в воздухе и насилуют, передавая из рук в руки. Меняются с теми, кто держат моего папу, который вопит тихим шёпотом.

Кажется, к любой боли можно привыкнуть, но я всё ещё не привыкла. Я не знаю, сколько времени прошло. Я не знаю, сколько пройдёт до того, как они уйдут или убьют меня.

Я молюсь, чтобы меня убили и всё это закончилось. Тогда я перестану чувствовать эти мучения. Тогда моё тело перестанет страдать.

На полу меня таскают за волосы, а потом кладут на стол. На столе ещё страшнее быть ближе к ним.

Я не могу дышать. Я задыхаюсь.

Что они сейчас делают со мной? Я не знаю. Я уже не могу разобрать их действия.

Они просто смеются. Им смешно.

Что-то льётся на меня. Мне на лицо и на живот.

Неужели это всё закончилось? Я не знаю, они всё ещё трогают меня, растирая по всему телу свою сперму.

Меня тошнит. Из рта выходит рвота и льётся мне на шею и щёки.

— Сука, хорошо, что тебя не стошнило, пока мы тебя трахали, — грубо говорит он, кто-то из них, они все одинаковые. Я не знаю, кто они и за что сделали со мной всё это. Слёзы на моём лице перемешиваются с рвотой и спермой.

Они опускают меня на колени. Прямо передо мной стоит мой папа, всё ещё пытающийся вырвать из рук этих людей.

— Понравилось, как твою дочь трахнули? — этот вопрос смешит их всех. Папа плачет. Я уже не могу его успокаивать даже в мыслях.

Кто-то дотрагивается холодным металлом до моего виска.

— Убери ствол, идиот.

Слушается. Убирает.

Лучше бы в меня выстрелили.

— Теперь послушай, прелесть, — меня берут за волосы и насильно поднимают лицо. —  кое-кто должен твоему папочке очень много денег, но что-то подсказывает мне, что жизнь его сладкой киски для него стоит намного дороже. Когда увидишь его, передай, Кристовский отдал долг и расплатился с ним твоей нетронутой жизнью.

Лучше заберите мою жизнь. Просто заберите её.

— Запомнила? — спрашивает он, всё ещё держа меня за волосы, как бесформенную куклу. — Моргни, если да.

Я моргаю.

— Умничка, — он хлопает меня несколько раз по щеке ладонью. Я снова смотрю на папу, который готов упасть в обморок вместе со мной.

Но мне кажется, что это просто сон, что я сейчас проснусь и пойду готовить завтрак. Сейчас проснусь. Это страшный сон. Мне часто снятся такие кошмары. Просто этот слишком реальный.

— А с этим что? — они спрашивают про моего папу!

— Ничего, — отвечают ему. — Самое главное событие в своей жизни он не пропустил, можно и отдохнуть теперь, — и в одно мгновение я слышу оглушающий звук, оглушающий звук и грохот.

Этот грохот... Грохот...

— Ты что, блять, сделал, придурок? — вопит кто-то. — Я же не это имел в виду. Тебе не хватало проблем? Он же тебя закопает, если найдёт.

Они что-то говорят, они даже волнуются и мельтешат, но больше я ничего не слышу. Эти люди убили моего папу... Убили его физически, а перед этим и морально...

Они убили моего папу. Моего папу! Они его убили.

И ушли.

Ушли, оставив меня наедине с трупом моего отца.

Я не успеваю попросить, чтобы они выстрелили и в меня тоже. Их больше здесь нет.

Есть только я и папа, к которому я подползаю на горящих коленях. Я прижимаюсь к его груди, надеясь услышать дыхание. Он очнётся, он должен очнуться!

Но он не просыпается.

Это не правда. Это не со мной произошло.

Слёзы скатываются по моим щекам, и мне хочется закричать — так сильно, чтобы на мой крик сбежались люди, чтобы меня услышали, заметили. Но я не могу ничего произнести.

Закрывая глава, я откашливаюсь до рвотных позывов — теперь рвота попадает мне на волосы, пока я лежу на боку.

Между ног у меня кровь. Как и на всём теле. Но мне всё равно.

Силы покидают меня.

Я буду благодарна Богу за возможность умереть прямо сейчас. Умереть без боли, просто заснуть от бессилия и больше никогда не просыпаться, никогда больше не видеть жестокости этого мира. Встретиться на небесах с мамой и папой.

Я боюсь этой жизни, хотя всё самое ужасное уже произошло.

Я пытаюсь вспомнить, что они со мной делали. Они насиловали меня, избивая папу и заставляя его смотреть на это. Они смеялись над горем моего родителя, который ничего не мог сделать, пока его дочку резали и насиловали у него на глазах. Они передавали меня из рук в руки, помечали меня.

Меня снова тошнит, потому что эта картина не покидает моей головы.

Что мне делать? Папа, что мне делать?

Глазами я ищу телефон среди столешниц. Медленно ползу к нему и беру в руки. Но он падает. Мои руки трясутся. Я не могу удержать его в руках.

Возвращаясь к папе, я стараюсь набрать его номер.

Зачем-то. Но зачем не знаю.

Зачем, Ксюша? Зачем ты звонишь ему? Хочешь услышать его голос? Хочешь, чтобы он приехал и убедил тебя в том, что это просто кошмар, и он сейчас рассеется? Я кладу телефон на пол и ложусь, прижимаясь к нему ухом. Он долго не берёт трубку, эти гудки кажутся вечностью, проведенной в аду. И чем дольше он не берёт, тем яснее я понимаю — я не хочу слышать его голос.

Тогда зачем я звоню?

Зачем?

Всё моё тело ломит. Мои раны кровоточат. Я смотрю на своего бедного папу, когда слышу на той стороне линии его голос:

— Малыш, я сейчас очень занят, — говорит он. — Я перезвоню тебе немного позже.

Он сейчас очень занят. Он перезвонит мне позже.

Мужчина, который клялся защищать меня от всего мира. Мужчина, который убеждал, что решил все мои проблемы. Мужчина, который говорил, что убьёт любого, кто посмеет меня обидеть.

Меня снова тошнит. Теперь уже от его голоса. От того, что он занят.

— Сеня?

Я ничего не отвечаю. У меня нет сил что-то говорить. В горле стоит ком.

Он не даст этому кошмару рассеется, нет. У него даже нет времени на то, чтобы выслушать меня. Я сбрасываю трубку и убираю телефон в сторону.

Мне плевать. Больше не хочется ни о чём думать.

Папочка...

Я прижимаюсь своей щекой к его.

Моя тело горит от боли, но душа наполняется пустотой.

Меня били, как боксёрскую грушу. Насиловали, как хотели. Разрывали меня, разрывали мои органы, разрывали моё сердце.

Я смотрю на свои ноги, на них уже проявляются гематомы. Руки изрезаны, как и всё тело. Все эти глубокие раны станут когда-то шрамами. И даже забудется боль от их бездушных, жестоких прикосновений. Но я никогда не забуду, как мой папа наблюдал за этим, пока его избивали. Как они передавали меня из рук в руки, заставляя его наблюдать за этим. Он так плакал, так кричал, умоляя оставить меня.

Мои веки тяжелеют, глаза закрываются. Я изнасилованная, изрезанная, побитая, прошу у господа одного: пожалуйста, не дай мне проснуться.

***

Здесь даже просить звёздочек не буду, ну а вообще можете поставить побольше(