Глава 24: Твердый свинец

Первые лучи утра робко пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая комнату в мягкие пастельные тона. Моника спала, уткнувшись лицом в грудь Ламина, его рука тяжёлым тёплым грузом лежала на её талии. Его дыхание было ровным и глубоким, а сердце под её щекой билось медленно и уверенно.

Резкий, настойчивый стук в дверь врезался в утреннюю тишину, как нож.

— Моника, можно я войду? — голос Фарука прозвучал за дверью.

Мгновенная, леденящая паника. Девушка дёрнулась, её глаза широко распахнулись, встретившись с взглядом Ламина. В его глазах читалась та же тревога. Они замерли, как два преступника, застигнутых на месте преступления.

Стук повторился, чуть громче.

— Моника?

Ламин двинулся первым. С молниеносной, почти бесшумной скоростью он скатился с кровати, его тело слилось с тенью под ней. Простыня, скомканная и тёплая, полетела вслед за ним, пытаясь скрыть его присутствие.

Дамиба, с бешено колотящимся сердцем, сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять голос.

— Да... я сейчас... только оденусь! — её голос прозвучал неестественно высоко и сдавленно.

Она накинула первый попавшийся халат на домашнюю пижаму, с ног до головы пылая от адреналина и стыда. Подойдя к двери, она на мгновение задержалась, бросив взгляд на тёмный провал под кроватью, и затем повернула ручку.

На пороге стоял Фарук. Он был уже одет в костюм, а в его взгляде читалась усталость.

— Доброе утро, — он внимательно посмотрел на неё, изучая её бледное, взволнованное лицо. — Как ты себя чувствуешь?

Моника попыталась улыбнуться, но получилось лишь слабое подобие улыбки. Она чувствовала, как под халатом дрожат колени.

— Уже лучше, — тихо произнесла брюнетка, надеясь, что он не заметит, как её взгляд непроизвольно скользит по комнате, проверяя, ничего ли не выдает их секрет.

— Это хорошо, — кивнул мужчина, но его взгляд оставался серьёзным. Он переступил с ноги на ногу, явно чувствуя себя неловко. — Не хотел тебя тревожить так рано, но... сегодня мне звонил участковый.

Девушка почувствовала, как ладони стали влажными.

— Полиция? — ей удалось выдавить удивлённый, нарочито спокойный тон, но брови её сами собой поползли вверх. Она выдохнула, стараясь не выдать внутренней паники. — Зачем?

— По поводу... вчерашнего, — Фарук потёр переносицу; его лицо омрачилось. — Будет допрос. Формальность, но... необходимо пройти.

Моника почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она непроизвольно скрестила руки на груди, словно пытаясь защититься.

— Они считают, что это не просто самоубийство? — её голос дрогнул, выдав то, что она так старалась скрыть.

Фарук тяжело вздохнул; его плечи опустились.

— Семья погибшей... очень влиятельная, Моника. Очень. Они не примут версию о суициде просто так. Будет расследование. Официальное и, скорее всего, очень жёсткое,— он замолк, глядя куда-то мимо неё, в стену. — Сейчас всем ученикам, кто был в школе вчера, временно запрещают выезд из страны. На всякий случай. Пока не прояснится картина. И, возможно, будут другие... санкции. Всё это очень серьёзно.

Слова Фарука повисли в воздухе тяжёлым облаком. Всё серьёзно. Расследование. Выезд запрещён. Ну конечно.

И тут мысль, острая и болезненная, пронзила её сознание, отодвинув даже волнение перед допросом.

— Но... наша поездка? — вырвалось у неё. — В Грецию... мы же должны были...

Мужчина смотрел на неё с сочувствующей прямотой.

— Придётся отменить, Моника. Я уже связался с туроператором. До выяснения всех обстоятельств никуда нельзя. Это не обсуждается.

Она кивнула, опустив глаза, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее разочарование, такое острое, что аж заныло под ложечкой. Она сглотнула комок в горле, закусила губу, стараясь не дрогнуть.

— Я понимаю, — прошептала она, её голос был ровным, почти безразличным. Идеальная маска послушания.

Но внутри всё кричало от обиды и досады. Не из-за самой Греции, солнца или моря. А из-за того, что это значило. И вот теперь... ничего. Прах.

— Хорошо, — повторила она чуть громче, всё ещё не поднимая глаз. — Спасибо, что предупредил.

Фарук, казалось, хотел что-то добавить, может положить руку на плечо, утешить, но лишь кивнул и, тяжело дыша, развернулся и вышел из комнаты, притворив за собой дверь.

Как только щелчок замка возвестил о его уходе, из-под кровати послышалось сдержанное движение. Ламин выбрался из своего укрытия весь в пыли, с растрёпанными волосами. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд и заключил её в объятия — нежные и в то же время такие крепкие, такие надёжные, словно пытался оградить её от всего мира и его несправедливости.

Моника на мгновение застыла, а потом её тело обмякло. Она вжалась в него, уткнувшись лицом в его шею, и тихий, сдавленный стон вырвался из её груди. Всё её показное спокойствие рухнуло.

— Это нечестно, — прошептала она, её голос дрожал, а пальцы впились в ткань его боксеров. — Это так нечестно, Ламин...

— Знаю, — он прижал её к себе, его ладонь гладила её спину медленными, успокаивающими кругами. — Знаю, красотка. Чёрт возьми, я знаю...

— Мы так ждали... — слезинки потекли по щекам, оставляя влажные следы на его коже. — Мы должны были быть там... вместе...

— Мы будем, — он сказал это с такой твёрдой уверенностью, что она на миг оторвалась и посмотрела на него сквозь пелену слёз. — Я обещаю тебе. Мы обязательно поедем. Просто... не сейчас. Сейчас нам нужно пережить это. Вместе.

Он мягко отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, и большими пальцами осторожно смахнул её слёзы.

— Мы справимся, — повторил Ямаль, глядя прямо в её глаза, и в его взгляде не было и тени сомнения. — Поездка подождёт.

Она кивнула, снова прижавшись к нему, и на этот раз в её объятиях была не только боль, но и благодарность.

***

Все были на нервах. Шёпот перекатывался от стены к стене, прерываясь нервным смешком, всхлипом или резким окриком учителя, пытающегося навести подобие порядка.

Каждый здесь был взволнован. Девчонки теребили края униформ, мальчишки ёрзали на стульях, все избегали смотреть друг другу в глаза. Трагедия давила на всех. Сейчас это были не просто школьники — это были свидетели. Или подозреваемые. Никто толком не знал.

Процедура была бездушной. У входа в кабинет директора выстроилась очередь. Дверь периодически открывалась, из неё выходил бледный, потрёпанный видом школьник, и голос следователя изнутри вызывал следующего.

Моника и Лусия сидели в сторонке на подоконнике, прижавшись плечом к плечу. Шатенка сжимала в руках телефон, бесцельно включая и выключая экран.

— Как ты думаешь, — её шёпот был едва слышен. — Кто-то может быть причастен к её смерти? Не просто так же... вот так.

Дамиба вздохнула, глядя на потолок. Она чувствовала себя измотанной.

— Убивают себя не просто так, Лу. Всегда есть причина.

Подруга наклонилась ближе.

— Не удивлюсь, если каким-то боком к этому причастна Алекс. Беатрис так пыталась ей угодить, была её тенью. А Алекс... она оставалась безразличной к её персоне.

Моника фыркнула.

— Какой смысл Алекc доводить до самоубийства девочку, которая ради неё была готова на всё? Беатрис была её самым верным солдатом. Уничтожать свой собственный инструмент? — она покачала головой. — Нет, это не в её стиле. Алекс скорее сломает тебя морально, но будет держать рядом, чтобы ты напоминал всем о её силе, — она посмотрела на очередь, на бледные, испуганные лица. — Это что-то другое. Что-то... более личное. И более страшное.

Дверь кабинета снова открылась. Оттуда вышла заплаканная девочка, её плечи тряслись.

— Моника Дамиба, — раздался безличный голос из кабинета.

Лусия сжала её руку.

— Удачи.

Брюнетка кивнула, сделала глубокий вдох и пошла навстречу своей очереди отвечать на вопросы, на которые у неё не было ответов.

Она вошла в кабинет. Воздух здесь был другим — холодным, пахнущим старым деревом и офисной бумагой. За массивным директорским столом, который обычно занимал Антонио Гарсия, теперь сидел незнакомый мужчина в строгом костюме. Его поза была расслабленной, но глаза — внимательными, почти хищными, мгновенно оценивающими каждую её деталь: взгляд, осанку, дрожь в руках, которую она тщетно пыталась скрыть.

Рядом, в кресле, отодвинутом в тень, сидел сам директор. Антонио выглядел устало и напряжённо, его пальцы медленно барабанили по подлокотнику.

— Садись, Моника, — сказал незнакомец. Его голос был ровным, профессионально-нейтральным, без намёка на сочувствие или угрозу. Он указал на стул напротив.

Она опустилась на край стула, сцепив пальцы на коленях, чтобы они не дрожали.

— Меня зовут инспектор Вила, — представился он, открывая перед собой тонкую папку. — Я понимаю, это тяжёлое время для всех. Постараюсь быть кратким. Ты была одной из тех, кто обнаружил тело Беатрис Батисты?

Девушка кивнула, с трудом сглотнув.

— Да.

— Опиши, пожалуйста, что ты увидела. В деталях, — его перо было готово к записи.

Она заставила себя говорить. Слова давались с трудом, спотыкаясь о ком в горле. Пар в душевой. Крики. Девочка, держащая Беатрис. Её собственные пальцы, ищущие пульс. Его отсутствие.

Инспектор Вила слушал, не перебивая, лишь изредка уточняя время или расположение объектов. Его спокойствие было пугающим.

Когда она замолчала, исчерпав себя, он отложил ручку.

— Ты была близка с Беатрис?

— Нет, — прошептала Моника. — Мы... не общались.

— А с кем она общалась? Были ли у неё конфликты с кем-то? Может, ты слышала о каких-то проблемах?

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Воспоминание о разговоре с Лусией про Алекс пронеслось в голове. Но озвучить это? Нет. Это было бы сплетней, которая ни к чему не приведёт.

— Я не знаю, — ответила она, опуская глаза. — Мы немного из разных компаний.

— «Разные компании»? — инспектор Вила наклонил голову, его взгляд стал пристальным, словно луч прожектора. — Что это означает, Моника? Поясни, пожалуйста.

Она почувствовала, как под взглядом директора воздух в кабинете стал ещё гуще. Он замер, его пальцы перестали барабанить по подлокотнику.

— Это означает, — Моника с трудом подбирала слова, чувствуя, как попадает в ловушку, расставленную её же собственными устами. — Что такие, как Беатрис... они обычно не общаются с такими, как я.

— «Такие, как Беатрис»? — инспектор мягко нажал, его перо снова замерло над бумагой. — И «такие, как ты»? Кто это?

Дамиба глубоко вздохнула, понимая, что отступать некуда. Она бросила быстрый взгляд на сеньора Гарсию, но он смотрел куда-то в сторону, его лицо было каменным.

— Здесь... в «Пиа де Сарриа»... есть своя иерархия, — тихо начала она, ненавидя каждое произнесённое слово. — Условные кланы. Алекс Падилья, её подруги... они наверху. Их окружение — тоже. Беатрис была частью... этой группы, — она замолчала, сглотнув. — А я... я не из их числа. Мы существуем в параллельных мирах. Мы не пересекаемся. Поэтому я не могу знать, что происходило в её жизни.

В кабинете повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Инспектор Вила медленно отложил ручку. Он перевёл взгляд с Моники на директора. Его ранее нейтральное выражение лица сменилось на откровенно заинтересованное, даже удивлённое.

— Иерархия, — повторил он, растягивая слово. — Социальные кланы. И остракизм, — он посмотрел прямо на Антонио. — Об этой... специфической атмосфере в вашем учебном заведении мне раньше не сообщали.

Брюнетка внутренне содрогнулась. Ну конечно, ещё бы кто-нибудь это сказал. Кто же признается, что в элитной школе царит закон джунглей?

Сеньор Гарсия нахмурился, его пальцы снова сжали подлокотник.

— Инспектор, я уверен, Моника немного драматизирует. В любой школе есть свои...

— Социальные динамики, да, — мягко, но твёрдо перебил его Вила, не отводя изучающего взгляда от девушки. — Но обычно они не приводят к тому, что ученики накладывают на себя руки в школьной душевой. Это добавляет... новый слой в наше расследование. Очень показательный.

Он снова повернулся к Монике, и теперь в его глазах читалась не просто профессиональная вежливость, а живой, острый интерес.

— Моника, — его голос стал чуть мягче, но не потерял своей цепкости. — Эта «иерархия»... она могла стать причиной для сильного стресса? Для давления на кого-то? Например, на Беатрис?

Дамиба почувствовала, как её горло пересыхает. Вопрос висел в воздухе, острый и неудобный, направленный прямо в самую суть того, о чём все предпочитали молчать.

— Я... — она замолчала, пытаясь собраться с мыслями. Сказать правду? Или солгать, сведя всё к банальному «у всех бывают проблемы»?

— Моника, — голос Антонио прозвучал предупреждающе, но инспектор Вила поднял руку, мягко, но недвусмысленно прерывая его.

— Позвольте ей ответить, директор.

Девушка посмотрела на свои сцепленные пальцы. Она ненавидела это. Ненавидела быть той, кто ломает стену молчания.

— Да, — тихо, но чётко сказала она. — Да, могла. Здесь... давление — это валюта. Популярность, статус, связи родителей... это всё имеет значение. Каждый день. В каждом взгляде, в каждом слове, — она рискнула поднять глаза и встретилась взглядом с инспектором. — Для тех, кто хочет быть наверху, это постоянная гонка. А для тех, кто не вписывается... это изоляция. Тихая травля. Постоянное чувство, что ты недостаточно хорош.

Она увидела, как лицо сеньора Гарсии стало бледным. Он смотрел куда-то в пространство позади инспектора, но по напряжённой линии его плеч было ясно — каждое её слово било точно в цель.

Инспектор Вила медленно кивнул. Он сделал несколько пометок в своих записях.

— Спасибо за откровенность, Моника, — наконец произнёс он, закрывая папку. — Это очень... ценно. Ты свободна. И, пожалуйста, помни — если тебе ещё что-то вспомнится, что-то важное, даже если это покажется тебе мелочью... — он посмотрел на неё так, что по спине побежали мурашки. — Ты знаешь, куда обратиться.

Она кивнула, едва дыша, и поднялась со стула. Ноги были ватными. Она не смотрела на Антонио, чувствуя на себе тяжесть его молчаливого неодобрения.

Выходя из кабинета, она услышала, как инспектор Вила обращается к директору, и его голос снова приобрёл тот самый официально-вежливый тон, но теперь в нём чувствовалась стальная хватка:

— Директор, мне потребуется полный список учеников, сгруппированный по их... социальной активности. И доступ ко всем внутренним чатам и форумам школы. Немедленно.

Дверь закрылась за её спиной, отсекая ответ сеньора Гарсии. Моника прислонилась к прохладной стене коридора, закрыв глаза. Она только что вскрыла нарыв, который годами скрывали под идеальным фасадом «Пиа де Саррии». И теперь было уже не ясно, что страшнее — последствия этого расследования или та тихая, системная жестокость, что в итоге довела Беатрис до края.

***

Моника лежала на боку, прислонившись к Ламину, её голова покоилась на его плече. Кончики её пальцев медленно, гипнотически скользили по его обнажённой груди. Она ощущала под подушечками каждую выпуклость, каждую деталь: прохладу его кожи, постепенно согревавшуюся от её прикосновений; твёрдую пластину грудной мышцы; лёгкую шероховатость вокруг соска; мощный подъём и спад его дыхания. Её ногти выписывали невидимые узоры, то едва касаясь поверхности, то слегка вдавливаясь, пробуждая мурашки на его коже.

— Как всё прошло? — спросил он.

Девушка не ответила сразу, позволив тишине повиснуть на несколько секунд, нарушаемой лишь их дыханием.

— Что-то между «я поступила по чести» и «Пиа де Саррии конец», — наконец выдохнула она, её пальцы на мгновение замерли у его ключицы.

Ямаль повернул голову, чтобы посмотреть на неё.

— Расшифруй.

Её пальцы снова пришли в движение, скользя ниже, к рёбрам, ощущая каждое чёткое очертание под гладкой кожей.

— Я рассказала им про кое-что, — продолжила она. — Про то, как здесь всё устроено на самом деле. Директор... Он слушал и молчал. Но он смотрел на меня так, будто я воткнула ему нож в спину.

Её ноготь слегка провёл по межрёберной мышце, и он непроизвольно вздрогнул.

— Ты сделала правильно, — твёрдо сказал парень, его рука легла поверх её, на мгновение прижав её ладонь к своему сердцу. Она ощутила ровный стук под ней. — Кто-то должен был это сделать.

— Или всё разрушить, — она горько усмехнулась, высвобождая руку и снова возвращаясь к своему медленному, успокаивающему ритуалу — проводить пальцами по его торсу. — Теперь они будут копать. Свет прольётся на все тёмные уголки. Нашу школу... разберут по косточкам.

— Может, так и надо, — он перевернулся на бок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Его рука повторила её движение — его пальцы, более грубые, коснулись её щеки, провели по линии челюсти, задели мочку уха. Это прикосновение было одновременно и вопросом, и утверждением. — Может, пора всё это сжечь.

Палец брюнетки замер на его груди.

— Речь зашла и об Алекс, — тихо продолжила она. — О том, что она во главе всего этого... беспредела. Но судя по её лицу, когда она вышла оттуда... она не видит никакой проблемы. Ни капли. Как будто всё это — просто досадная помеха.

Ямаль сжал губы. Его пальцы, только что ласкавшие её щеку, непроизвольно сжались в лёгкий кулак, а затем расслабились, снова ложась на простыню.

— Ламин, — её голос прозвучал тише. — Расскажи мне про неё... Вы же так долго были вместе. Как... как это было?

Он замер, его взгляд стал отстранённым, уставившись куда-то в пространство над её головой. В уголке его рта дрогнула тень чего-то горького.

— А ты не хотела бы знать?

Дамиба не моргнув глазом выдержала его взгляд. Уголок её рта дрогнул в сдержанной улыбке.

— Вообще-то хотела бы, — её палец снова принялся выводить ленивые круги на его коже, но на этот раз движение было более уверенным, почти вызывающим.

— Может, я бы не стал рассказывать.

Она пристально посмотрела на него.

— Как это остроумно с твоей стороны.

— Да, я представлял, что ты расстроишься, — парировал он. — Ведь ты у нас образец мудрости и спокойствия. Всегда всё понимаешь с полуслова.

Девушка фыркнула, и в её глазах вспыхнул озорной, опасный огонёк. Прежде чем он успел что-то предпринять, её рука, только что рисовавшая круги на его груди, резко скользнула вниз. Ладонь легла на уже заметную напряжённость под тонким хлопком его боксёров. Она с лёгким нажимом провела ладонью вверх, ощущая твёрдый, откликающийся на прикосновение бугорок.

— Моника... — он прохрипел её имя, хотя это было больше похоже на предупреждающий стон. Его тело мгновенно отозвалось, мышцы пресса напряглись, но он не двинулся с места, позволив ей это; его взгляд стал тёмным и тяжёлым.

— Да, — она приподнялась над ним, её губы изогнулись в торжествующей, ядовитой ухмылке. — Ты прав. Я определённо расстроена. И мне нравится это вымещать.

Она повторила движение, уже более уверенно, наслаждаясь его реакцией, тем, как его веки дрогнули, а дыхание стало глубже. Но её триумф длился недолго. Его рука молниеносно накрыла её ладонь, мягко, но неуклонно убирая её с себя.

— Довольно, — его голос был низким. Он перевернулся на другой бок, спиной к ней, и потянул одеяло повыше. — Нам пора спать, — произнёс он абсолютно невозмутимо, как будто они только что обсуждали погоду, а не то, что её пальцы скользили по его возбуждению. — Завтра тяжёлый день.

Моника застыла; её рука всё ещё замерла в воздухе там, где он её отпустил. Она смотрела на его спину, на расслабленные линии плеч, и чувствовала, как жгучее замешательство и обида поднимаются к её горлу.

— Знаешь, — её голос прозвучал нарочито легко, почти мелодично, в полной тишине комнаты. — Для человека, который только что утверждал, что я «образец мудрости», ты ведёшь себя как испуганный школьник, которого загнали в угол.

Он не повернулся, но она уловила, как напряглись мышцы его спины.

— Это не испуг, — его голос донёсся приглушённо, из-под одеяла. — Это здравый смысл. Которого тебе, видимо, сильно не хватает.

— О, здравый смысл! — она фальшиво ахнула. — Конечно! Потому что именно здравый смысл заставляет парня отвернуться к стене, когда девушка, которая ему нравится, явно не против продолжить... общение.

— Моника, — в его голосе впервые прозвучало предупреждение.

— Что? — она ядовито протянула. — Боишься, что твой «здравый смысл» не выдержит конкуренции?

Она услышала его тихий, раздражённый вздох.

Победа была мелкой, но сладкой. Она удовлетворённо ухмыльнулась и с преувеличенной резкостью повернулась на другой бок, спиной к его спине, демонстративно отодвинувшись.

— Что означает «конкуренции»? — он повернулся лицом к её затылку.

— Нам действительно нужно спать. Можем обсудить это завтра.

— Хорошо, — его голос снова стал ровным и контролируемым. — Если ты этого хочешь. Спокойной ночи.

Дамиба притворно сладко зевнула. А затем, будто нечаянно, она резко двинулась назад. Её мягкие ягодицы упёрлись в его всё ещё очевидную твёрдую эрекцию сквозь тонкую ткань его боксёров.

Он резко дёрнулся, как от удара током.

— Моника... — его голос сорвался на низкий, сдавленный рык, полный предостережения и чистейшего животного желания.

— Приятных ночных кошмаров, Ламин, — невинно произнесла она, закрывая глаза. Удовлетворённая своей маленькой местью, брюнетка чувствовала, как раздражение постепенно покидает её тело. Ритмичное, хоть и всё ещё несколько напряжённое дыхание парня за её спиной, тепло его тела и острое осознание его невозможного желания действовали на неё как снотворное. Она начала погружаться в тёплые, пушистые объятия сна, но недолго этому пришлось существовать.

Внезапно дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Резкий свет из коридора ворвался в полумрак, ослепляя.

— Какого чёрта здесь происходит?!

***

Термин «solid lead» используют в расследованиях в значении «ключевая зацепка». Мне показалось забавным, что дословный перевод на русский означает «твёрдый свинец».

( tg: spvinsatti )