Глава 23: Белая простынь

Следующие дни текли обманчиво спокойно. Ламин и Моника выработали свой собственный, тайный режим.

Они просыпались вместе ещё до рассвета, когда дом был погружён в сонную тишину. Молча умывались, молча пили кофе на кухне, их взгляды встречались красноречивее любых слов. Потом она уходила в школу, а он — на тренировку. Весь день они держались на почтительной дистанции, как и раньше. Иногда их взгляды пересекались в коридоре или за обеденным столом, и в воздухе на мгновение повисало напряжённое, сладкое электричество, которое никто, кроме них, не чувствовал.

А вечером, когда последняя дверь в доме закрывалась и свет гас, начиналось их время. Дамиба, затаив дыхание, пробиралась по тёмному коридору и бесшумно скользила в его комнату. Он уже ждал её, откинув край одеяла. Она прижималась к нему, вжимаясь в его тёплое, уставшее после тренировок тело, и они лежали в обнимку, просто дыша друг другом.

Они мало говорили. Иногда он расспрашивал её о школе, иногда она — о футболе. В основном же он просто играл с её волосами, перебирая пряди пальцами, а она слушала, как бьётся его сердце под её ухом. Это было простым, немым ритуалом, который залечивал все раны дня.

Девушка рассказала Лусии на следующий день. Они сидели на заднем ряду школьного автобуса, и она выпалила это шёпотом, уткнувшись лицом в плечо подруги.

Шатенка сначала просто замерла. Потом медленно, очень медленно отстранилась, чтобы посмотреть Монике в лицо.

— Ты... это... сейчас не шутишь? — её глаза были круглыми. — Ламин? Ламин Ямаль? Тот, который... ну, вообще мы с тобой его ненавидим? Тот, который...

— Больше нет, — быстро перебила её брюнетка, чувствуя, как горит лицо. — И... да. Вот такие новости.

Лусия продолжала смотреть на неё с немым изумлением, её мозг, похоже, отказывался обрабатывать информацию.

— Но... как?.. Почему?.. Когда?.. — она беспомощно замолкла, разведя руками.

Моника пожала плечами, пытаясь сохранить подобие невозмутимости, хотя внутри всё ликовало и трепетало.

— Это просто... произошло.

Наступила пауза. Лусия, наконец, моргнула, и её выражение лица сменилось с шокированного на озадаченное, а затем на осторожно-радостное.

— Ну... вау, — выдохнула она. — Это... это жесть, конечно. Полная жесть, — она покачала головой, и на её губах появилась медленная, понимающая улыбка. — Но... если честно, я рада, что ваша ненависть превратилась в любовь.

Она обняла подругу за плечи.

— Главное, чтобы он тебя не обижал. А то я ему... — она сделала угрожающий жест кулаком, и они обе рассмеялись.

— Он не обижает, — тихо сказала Дамиба, её улыбка стала мягкой и по-настоящему счастливой. — Он... совсем другой, когда мы одни.

Лусия вздохнула, качая головой, но в её глазах читалась искренняя радость за подругу.

— Ладно, рассказывай всё. С самого начала. И не упускай ни одной детали!

Сохранять это в тайне было невыносимо сложно. Монике безумно хотелось кричать об этом на весь мир. Представить, как у Алекс перекосится лицо от злости и зависти, как обалдеют все его фанатки, как все эти взгляды, полные жалости или насмешки, наконец-то уступят место шоку и уважению. Она представляла, как они идут после матча за руку, и вокруг воцаряется оглушительная тишина.

Но торопиться не стоило. За этим последовала бы лавина вопросов, осуждения, сплетен. И самое главное — реакция семьи. Как им сказать? Моника не имела ни малейшего понятия, с какой стороны подступиться к этому разговору. Слова «мы встречаемся» звучали бы как взрыв бомбы в столовой за завтраком.

На удивление ни Фарук, ни Шейла пока не проявляли никаких подозрений. Они видели лишь то, что хотели видеть: два подростка под одной крышей, которые наконец-то перестали бросать друг на друга ножи взглядами. А когда Ламин объявил, что собирается на выходные в Грецию и Моника неожиданно изъявила желание составить ему компанию «для моральной поддержки и чтобы посмотреть страну», они лишь переглянулись и... согласились. С лёгкой одобрительной улыбкой. Они, видимо, решили, что это первый шаг к настоящему братско-сестринскому примирению.

Забавно, учитывая, что их «взаимоотношения» уже давно и уверенно переступили все мыслимые и немыслимые грани.

Моника была на седьмом небе от счастья. Греция! Она никогда не была за границей. А тут — море, солнце, древние руины... и Ламин. Только они двое.

И, конечно, её разум, несмотря на все попытки быть взрослой и рассудительной, настойчиво возвращался к одной мысли: отель. Номер. Две отдельные кровати... или одна большая? Их вечера, проведённые в обнимку в его комнате, были блаженством, но и пыткой одновременно. Его прикосновения сводили её с ума. Каждый его взгляд, каждое случайное касание за столом заставляло её кожу гореть. Она ловила себя на том, что в классе вместо конспектов рисует в тетради его имя и представляет, как его руки скользят по её обнажённой спине под жарким греческим солнцем, как его губы...

Она краснела, ёрзала на стуле и пыталась прогнать эти навязчивые, пылкие образы. Она была настоящим подростком в пубертате, охваченным гормональной бурей. Но что поделать? Он сводил её с ума. Его запах, его низкий голос, сама его уверенная, спортивная походка — всё это было для неё самым сильным афродизиаком. И она отчаянно надеялась, что в Греции, вдали от посторонних глаз и домашних правил, тот самый важный момент наконец-то произойдёт.

Мысль о том, что он может передумать, что его холодная маска снова опустится, заставляла её сжиматься внутри. Но каждый вечер, когда она пробиралась в его комнату, он встречал её тем же — тихим, тёплым притяжением, которое развеивало все её страхи. Он был твёрд в своём решении ждать, но в его объятиях не было и тени отторжения. Только терпение и та самая, всё ещё пугающая своей интенсивностью жажда, которую он сдерживал с железной волей.

И в этой сдерживаемой буре она чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Потому что его сила воли, направленная на то, чтобы защитить её даже от самого себя, была самым громким признанием в любви, которое она когда-либо слышала.

***

Моника и Лусия, плечом к плечу, пробивались сквозь эту оживлённую толпу к раздевалкам. Их путь прервала встревоженная девушка с растрёпанными русыми волосами, буквально вцепившаяся брюнетке в плечо.

— Вы Беатрис не видели? — выпалила она, глаза её были широко распахнуты от беспокойства. — Она на физике должна была быть, а её нет! Все уже ищут!

Подруги почти синхронно мотнули головами. Девушка, не сказав больше ни слова, ринулась дальше, расталкивая толпу.

Лусия фыркнула, как только та скрылась из виду, и ядовито закатила глаза.

— Вот ещё, следили бы мы за этой сучкой, — бросила она в пространство, и её лицо снова озарилось прежней беззаботной улыбкой, словно и не прерывала своего повествования. — Так вот, о чём я... — она снова оживилась, хватая Монику за локоть и продолжая двигаться к раздевалкам. — Эктор! Мы уже неделю переписываемся! Каждый день! Он такой пишет: «Твоя аватарка — просто космос»!

Она взвизгнула от восторга, пританцовывая на месте, совершенно не обращая внимания на удивлённые взгляды проходящих мимо одноклассников.

— Представляешь? Космос! И это Эктор Форт! — шатенка жестикулировала так энергично, что едва не задела проходящего мимо парня.

Дамиба улыбалась, слегка отставая, наблюдая, как подруга радовалась.

— А вчера, — Лусия понизила голос до конспиративного шёпота. — Мы всю ночь обсуждали новый сезон «Очень странных дел». Он оказался фанатом! У нас абсолютно одинаковый вкус на главного злодея! Это же знак, да? Обязательно знак!

Она крутанулась вокруг своей оси, раскинув руки, едва не сбив с ног парнишку с охапкой учебников. Тот пробурчал что-то недовольное, но подруга уже не обращала на него внимания, вся уйдя в свой рассказ.

— Он такой забавный, Мони, — продолжала она, снова пристраиваясь рядом. — И в музыке разбирается. Прислал мне плейлист... Там такие трэки... Кажется, я конкретно, окончательно и бесповоротно запала. А представляешь как будет классно, если мы начнём встречаться! Эктор с Ламином друзья, мы с тобой подруги. Комбо!

Моника почувствовала, как улыбка застывает у неё на лице. Имя Ламина, произнесённое в таком контексте, ударило по ней, как обухом. Сердце ёкнуло, в висках застучало. Она машинально кивала, стараясь, чтобы на её лице читалось лишь участие и разделение радости подруги.

— Да... комбо... — выдавила она, и голос прозвучал чуть хрипло. Она быстро прочистила горло. — Это... это действительно здорово, Лу.

— Мы будем ходить на двойные свидания! В кино, в кафе... Мы будем вместе болеть за них на трибунах! Это же будет просто...

— Лу, подожди, — мягко перебила её брюнетка, останавливаясь и слегка прижимая локоть подруги, чтобы та тоже замедлила шаг. Её собственная улыбка стала немного натянутой. — Не забегай так далеко вперёд. Вы всего лишь неделю переписываетесь. Ты даже не знаешь, что он за человек в реальной жизни.

Лусия надула губки, но блеск в её глазах ничуть не померк.

— Ну, Мони! Ты должна меня понимать! Это же так здорово — помечтать!

— Мечтать — это одно, — Дамиба вздохнула, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы не остудить пыл подруги, но и немного приземлить её. — Ты же сама знаешь, какими разными люди могут быть в сети и в жизни. Проходили уже. Я просто не хочу, чтобы ты потом расстраивалась, если что-то пойдёт не так, — она посмотрела на Лусию с искренним беспокойством.

Шатенка закатила глаза, но на этот раз уже без ядовитости, а с лёгким раздражением.

— Ты сегодня прямо как моя бабушка. «Осторожнее, детка, интернет — страшная штука», — передразнила она, но затем улыбка снова вернулась на её лицо. — Ладно, ладно, не буду строить замки из песка. Но помечтать-то можно! Он такой классный...

И она снова погрузилась в рассказ о последнем сообщении от Эктора, уже не упоминая ни о двойных свиданиях, ни о Ламине. Моника слушала, кивала, и лёгкое чувство вины за свою резкость смешивалось с огромным облегчением. Кризис был на время предотвращён.

Дверь в раздевалку захлопнулась за ними. Воздух был горячим, пах мокрым кафелем, мылом и фруктовыми гелями для душа. Из-за полуприкрытой двери душевой клубился густой белый пар, растекаясь по потолку и оседая на холодных зеркалах мутными каплями.

Подруги направились к своим шкафчикам. Вокруг царила привычная, бурлящая жизнь. Девушки, завернутые в полотенца или уже наполовину одетые в спортивную форму, болтали, смеялись, обменивались косметикой.

— Ну, я бы точно выбрала Кубарси, — с придыханием говорила одна, закручивая влажные волосы в полотенце. — Он просто божественно милый!

— Полно тебе, мальчишка ещё, — фыркнула другая, натягивая носки. — Пееееедри. Вот это мужчина. Сила, харизма...

— А я бы не отказалась от Ямаля, — мечтательно вздохнула третья, поправляя челку у зеркала.

— Ай-ай, Алекс будет злиться, если ты это скажешь при ней, — усмехнулась первая.

Лусия подмигнула Монике, которая старалась сохранять невозмутимое выражение лица, чувствуя, как по её щекам разливается предательский румянец. Они молча переодевались, слушая этот веселый, наивный лепет.

Идиллию нарушил пронзительный, леденящий душу визг. Он был таким резким и полным чистого ужаса, что все разговоры моментально смолкли. Звяканье замочков прекратилось. Все замерли, переглядываясь в настороженной, гнетущей тишине.

Визг повторился — уже не такой громкий, но более сдавленный, переходящий в истеричные всхлипы. Он доносился из душевой.

Несколько девушек, сбившись в кучу, робко двинулись к источнику звука. Моника и Лусия, бросив недоодетые майки, последовали за ними.

Пар в душевой был ещё гуще; он застилал глаза и обжигал кожу влажным жаром. На мокром кафеле у одной из кабинок сидели две фигуры. Одна — совсем юная, почти девочка, — прижимала к себе другую, обнаженную, мокрую и неестественно бледную. Это была Беатрис.

Её голова беспомощно запрокинулась на плечо подруги; короткие светлые волосы слиплись и прядями прилипли к шее и груди. Но самое ужасное было не в этом. Руки Беатрис были по локоть испачканы алым. Яркая, сочная кровь размазана по её предплечьям, капала на белый кафель, расплываясь в розоватые разводы в воде, стекающей с их тел.

По тонким, хрупким запястьям Беатрис зияли два аккуратных, но глубоких разреза. Из них медленно, но неумолимо сочилась жизнь.

Казалось, время остановилось. Только тихое шипение воды и прерывистые, хриплые всхлипы девушки, державшей жертву, нарушали жуткую неподвижность.

— О боже мой... — выдохнула Лусия, прижимая ладонь ко рту. Она отшатнулась, наткнувшись на холодную кафельную стену. — О боже...

Никто не мог пошевелиться. Девушки стояли как вкопанные; одни тряслись мелкой дрожью, другие бессознательно вытирали наворачивающиеся слёзы, не в силах отвести взгляд от ужасной сцены.

Моника, преодолевая оцепенение, медленно опустилась на колени на мокрый, скользкий пол. Её пальцы потянулись к шее Беатрис, к тому месту, где должен был прощупываться пульс. Кожа была холодной и неестественно гладкой под её прикосновением.

Ничего.

Тишина. Ни малейшей пульсации. Только ледяная, безжизненная гладь.

Она задержала пальцы ещё на несколько мучительно долгих секунд, надеясь, что ошибается. Но надежды не было. Только пустота.

Брюнетка медленно подняла голову. Её мутный от шока взгляд обвел бледные, испуганные лица подруг. Она встретилась глазами с Лусией, которая смотрела на неё, затаив дыхание, всё ещё прижимая ладонь ко рту.

Моника едва заметно мотнула головой.

Отрицание. Конец.

Тишина взорвалась.

— Нет... — кто-то простонал. — Это неправда! Не может быть!

Началась паника. Девушки засуетились, но их движения были хаотичными и беспомощными. Истеричный визг смешивался с приглушёнными рыданиями. Казалось, ещё секунда — и все разбегутся в ужасе, оставив тело на холодном кафеле.

Дамиба, всё ещё стоя на коленях, оторвала взгляд от бледного лица Беатрис. Сквозь туман шока в её сознании пробилась единственная ясная мысль: так нельзя. Они не могут просто стоять и смотреть.

— Так, стоп! Все успокоились! — она хлопнула в ладоши, заставляя вздрогнуть и на мгновение замолкнуть самых истеричных. — Так мы ничего не сделаем.

Все замерли, уставившись на неё, как на спасительный маяк в кромешной тьме. Моника, дрожа, но стараясь собраться, быстро окинула взглядом ситуацию.

— Алисия, — она ткнула пальцем в ближайшую, трясущуюся как осиновый лист девушку. — Беги к выходу из раздевалки и кричи, зови любого взрослого. Учителя, тренера, кого угодно! Не останавливайся, пока не приведёшь!

Девушка кивнула, из её глаз текли слёзы, но приказ заставил её двигаться. Она рванула к двери, поскальзываясь на мокром полу.

— Вы двое, — брюнетка указала на двух других, которые стояли, обнявшись и пытаясь унять дрожь. — Найдите телефон. Любой. Набирайте 112. Говорите чётко: школа, адрес, раздевалка... — её голос на мгновение дрогнул. — И что здесь... что человек без признаков жизни. Порезы на запястьях. Быстро!

Девушки, подталкивая друг друга, кинулись к шкафчикам.

Моника повернулась к Лусии, которая всё ещё сидела на корточках, прижимая ладони к лицу.

— Лу, — она опустилась перед ней, голос её смягчился. — Встань. Отойди отсюда. Помоги им с телефоном.

Шатенка молча кивнула, позволив подруге поднять себя и отвести в сторону. Лусия, вся в слезах, уткнулась лицом в плечо Моники. Та автоматически обняла её.

— Остальные, — Дамиба обвела взглядом оставшихся. — Отойдите от... от неё. Не трогайте ничего. Не наступайте в... в кровь.

Её слова подействовали. Паника начала приобретать черты подобия порядка. Девушки, рыдая, но уже не в истерике, стали отползать и отходить к стенам, освобождая пространство.

Моника же, сделав несколько глубоких вдохов, подошла к девушке, которая всё ещё сидела на полу, прижимая к себе тело Беатрис, и тихо, почти по-матерински заговорила с ней:

— Эй... всё. Всё, отпусти её. Скоро придут взрослые. Они всё сделают. Дай-ка я тебя отведу.

Она осторожно, но настойчиво помогла встать онемевшей от ужаса свидетельнице и увела её в сторону, укутав в чьё-то брошенное полотенце.

В раздевалке воцарилась новая жуткая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями, сдержанными слёзами и тихим монотонным голосом одной из девушек, говорившей с оператором скорой помощи. Все смотрели на неподвижное тело Беатрис, на алое пятно на полу и на свои дрожащие руки, понимая, что обычный школьный день обернулся кошмаром, который уже никогда не забудется.

***

Парковка перед школой напоминала ад. Повсюду сновали перепуганные школьники, толпились взволнованные родители, подъезжали и отъезжали машины, разбрасывая грязные брызги по асфальту. Воздух гудел от приглушённых разговоров, нервного смеха и плача. Стоял тяжёлый запах мокрой земли, бензина и человеческого страха.

Моника шла через эту толпу. Её трясло мелкой, предательской дрожью, которую не могли остановить даже сжатые в кулаки ладони. В ушах всё ещё стоял оглушительный гул тишины, наступившей после того визга. А перед глазами, словно проклятое кино, непрерывно крутилась одна и та же плёнка: бледное обнажённое тело в облаке пара, алые разводы на белом кафеле и тот страшный, аккуратный порез на тонком запястье.

Она видела, как прибыли медики. Видела, как они бережно подняли Беатрис, уложили на носилки. И самый жуткий кадр — как чистая белая простыня взметнулась и накрыла её с головой, скрыв от мира навсегда.

Может, Беатрис и пыталась играть по правилам Алекс. Может, она и смотрела на Монику свысока, с холодной усмешкой. Но чёрт возьми, это было ужасно. Невыносимо. Никто — абсолютно никто — не заслуживал такого конца. Особенно в семнадцать лет.

Глоток горького воздуха застрял в горле. Моника резко заморгала, пытаясь прогнать навязывающиеся слёзы. Она отчаянно искала глазами в море машин знакомый силуэт. И наконец увидела — тёмный внедорожник Фарука стоял чуть в стороне, и сам он уже вышел из машины, вглядываясь в толпу.

Не думая, почти бегом, Моника бросилась к нему, расталкивая встревоженных одноклассников. Ей нужно было сейчас же оказаться в безопасности этой машины, зажать уши от этого гула, закрыть глаза и не видеть, не видеть, не видеть этот белый цвет у себя в голове.

Она подошла к нему, почти пошатываясь, и они замерли на мгновение. Фарук увидел её бледное лицо, широко раскрытые, ничего не видящие глаза. Они затормозили перед друг другом, разделённые сантиметрами и целой пропастью. А потом девушка просто выдохнула. Выдохнула всё напряжение, весь ужас, всю дрожь, что сводила её тело. И сделала шаг вперёд, бросившись к нему и крепко, почти отчаянно обняв.

Она уткнулась лицом в грубую ткань его куртки, в его отцовское плечо — даже если вслух она никогда не могла бы назвать его таковым. Но сейчас ей это было нужно. Нужна была эта твёрдая опора, этот знакомый запах дорогого одеколона и сигарет, который вдруг стал пахнуть безопасностью.

Фарук на мгновение окаменел от неожиданности, его руки повисли в воздухе. Затем, медленно, почти нерешительно, он обнял её в ответ, похлопал по спине — неуклюже, по-отцовски, но именно так, как нужно было в эту минуту.

— Всё хорошо, — пророкотал он глухо. — Всё уже позади.

Он не стал расспрашивать тут же, на улице, перед всеми. Он просто повёл её к машине, крепко держа за плечо, словно оберегая от всего окружающего хаоса. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Стекло заглушило гул толпы, превратив его в отдалённый, нереальный шум.

Двигатель завёлся с низким рычанием, и машина тронулась, плавно выезжая с переполненной парковки и направляясь в сторону дома.

В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Фарук, не сводя глаз с дороги, через несколько долгих минут нарушил её.

— Ты... ты в порядке? — спросил он.

Моника тихонько, едва заметно кивнула, не отрываясь от окна. За стеклом мелькали размытые пятна домов, огни фонарей, тени деревьев. Она смотрела, не видя, сжимая холодные пальцы. Этот кивок и её поза — скованная, закрытая — были красноречивее любых слов. Они ясно говорили: «Я жива. Но на диалог не настроена. Не сейчас».

Фарук больше не настаивал. Он лишь вздохнул тихо и прибавил скорость, словно стремясь быстрее доставить её за стены дома, где можно спрятаться от этого дня, от этого ужаса, от белой простыни, которая теперь навсегда останется в её памяти.

Она держалась до последнего. Пока машина не скрыла школу за поворотом. Пока гул толпы не сменился оглушительной тишиной салона. И тогда её прорвало.

Всё тело затряслось с новой, неконтролируемой силой. Слёзы, которые она отчаянно сдерживала, хлынули ручьями, оставляя на щеках солёные, горячие дорожки. Она резко отвернулась к окну, наклонила голову, позволяя тёмным волосам упасть вперёд и скрыть её лицо за жидкой, дрожащей завесой. Пальцы впились в колени, оставляя на коже красные полумесяцы. Она пыталась дышать глубже, тише, но дыхание срывалось на предательские, короткие всхлипы. Она хотела одного — стереть этот день из памяти. Выжечь калёным железом картинку душевой, запах крови, вид этой белой простыни. Забыть. Навсегда забыть.

Фарук молчал, но его взгляд в зеркале заднего вида был прикован к ней. Он лишь сильнее сжал пальцы на руле, и машина прибавила ходу.

Когда они наконец свернули к дому, её ноги подкосились. Мужчина, уже ожидая этого, быстро вышел, обошёл машину и помог ей вылезти, дав возможность опереться на его крепкую руку. Они медленно, почти ковыляя, двинулись к входной двери. Она шла, почти не видя дороги, уткнувшись мокрым лицом в его рукав.

В прихожей они молча, почти синхронно сбросили верхнюю одежду. И тут из гостиной донёсся встревоженный голос Шейлы:

— Вы как?

И тишина. Густая, настороженная.

Моника подняла опухшие от слёз глаза и увидела их. За столом в гостиной сидели Кейн, который сегодня решил прогулять уроки, и Ламин. Их лица были полны непонимания и испуга. Видимо, новости ещё не дошли до дома.

Дамиба почувствовала на себе тяжёлый, пронзительный взгляд Ямаля. Он будто пытался прочитать ответ на её лице. Но она не могла поднять на него глаза. Ужас и опустошение — всё смешалось в один ком, и встречаться с ним взглядом сейчас было невыносимо.

Фарук, не отпуская её, аккуратно подвёл к столу и усадил на свободный стул между парнями. Шейла тут же сунула ей в руки большую кружку с дымящимся ромашковым чаем.

— Пей, милая, согрейся...

Моника автоматически обхватила ладонями тёплый фарфор. Но её начало трясти с новой, дикой силой. Чашка заходила ходуном в её руках, издавая противный, дребезжащий лязг. А потом послышался другой звук — частый, резкий стук. Это её зубы выбивали дробь о край кружки, совершенно неконтролируемо.

— Что с ней? — голос Ламина прозвучал сдавленно, почти в панике. Он сидел, вцепившись пальцами в колени, его костяшки побелели. Каждая клетка его тела рвалась к ней, чтобы обнять, успокоить, прижать к себе. Но он не мог. Не смел. Это было опасно. Смотреть на неё в таком состоянии и не иметь возможности помочь — это была пытка. Его сердце сжималось, делая болезненный кульбит, отзываясь на каждую её дрожь.

Шейла, не в силах больше это видеть, бросилась к Монике и выхватила у неё звенящую чашку.

— Детка, детка, всё хорошо, — зашептала она, опускаясь перед ней на колени и пытаясь поймать её ледяные, трясущиеся руки. — Всё уже позади, ты в безопасности.

Фарук стоял поодаль, сжимая раму стула так, что дерево трещало.

— В школе... — его голос прозвучал хрипло, он сглотнул, пытаясь подобрать слова. — В школе произошло... несчастье. С одной из учениц. Она... она наложила на себя руки.

Тишина, повисшая после его слов, была оглушительной. Кейн ахнул, отшатнувшись на стуле, его глаза стали огромными. Ламин замер, его лицо полностью обесцветилось. Он смотрел на девушку, и в его взгляде читался уже не просто испуг, а настоящий, животный ужас. Ему оставалось надеяться, что она не была знакома с ушедшей или хотя бы не видела произошедшего.

Как же он ошибался...

— Боже правый... — прошептала Шейла, прижимая ладонь ко рту. Её глаза наполнились слезами. — Бедная девочка... Бедные вы, девочки...

Она снова обхватила Монику, уже не пытаясь унять дрожь, а просто покачивая её, как маленького ребёнка. Но брюнетка была где-то далеко. Она не реагировала на прикосновения, на слова. Она просто сидела, уставившись в одну точку на столе, а по её лицу безостановочно текли слёзы. Её тело выбивало ту же предательскую дрожь.

— А кто это сделал? — спросил Кейн.

— Кейн, — шикнул Ламин. — Не сейчас.

— Беатрис Батиста, — медленно подняла голову Моника. — Мы нашли её в душевой.

— Вы? — переспросил Кейн.

У Ламина был точно такой же вопрос, но он сдержался. Да и судя по выражению лица девушки, она видела мертвеца. Хотя именно так оно и было.

Тишину нарушил голос Шейлы.

— В этом возрасте... — она обнимала брюнетку, гладя её по волосам. — Всё кажется таким значимым, таким непреодолимым. Разбитые сердца, ссоры с друзьями... мальчики... — её голос сорвался. — Они доводят до отчаяния. Но это всё проходит, милая. Обязательно проходит. Нужно просто... говорить об этом. Всегда, всегда нужно обсуждать это с родителями. Не держать в себе.

Она умолкла, давая словам просочиться сквозь оцепенение Моники. Потом добавила ещё тише, почти шёпотом:

— Если тебе хочется о чём-то нам рассказать... что угодно... всегда делай это. Мы всегда рядом. Не держи в себе, Моника. Пожалуйста.

Дамиба медленно подняла глаза. Она не смотрела на Шейлу. Её взгляд сам нашёл Ламина. Они встретились на мгновение — короткое, жгучее, полное немого вопроса и ещё более немого ответа.

И тут Ямаль резко выпрямился. Его голос прозвучал грубо, почти резко, срываясь на повышенные тона от нахлынувших эмоций.

— Отстань от неё, мама, — выдохнул он, и в словах его слышалась не злость к женщине, а отчаянная попытка оградить Монику от любых, даже самых добрых попыток докопаться до сути. — Сейчас не время для нравоучений. Видишь же, она в себя прийти не может.

Парень сделал шаг вперёд, его кулаки были сжаты. Казалось, ещё мгновение — и он сорвётся, но он лишь остановился, не в силах ни подойти, ни уйти. Он видел, как Моника снова опустила голову, спрятавшись от всех, и его собственное сердце сжалось от острой, бессильной боли.

Дамиба же наконец закрыла глаза, позволив новой волне тихих, беззвучных слёз скатиться по щекам. Она не хотела говорить. Не хотела думать. Она просто хотела, чтобы этот кошмар закончился.

***

Сорок минут под почти кипящим душем. Сначала она стояла неподвижно, закрыв глаза, позволяя воде смывать с кожи невидимую пыль ужаса. Но стоило ей зажмуриться чуть сильнее, как из-под век выплыли образы: белый кафель, запотевшие стены и искажённое паникой лицо подруги. Она резко открыла глаза, тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Вода, стекающая по её рукам, на мгновение показалась алой. Моника с силой провела ладонями по лицу, стирая воспоминания вместе с каплями воды. Нет. Этого не было. Не сейчас.

Она мылила волосы, втирала гель с резким цитрусовым запахом, пытаясь перебить призрачный металлический запах, что преследовал её. Каждый всплеск воды о плитку отдавался в ушах эхом того самого оглушительного визга. Она включила воду ещё сильнее, заглушая память рёвом душа.

Пять кружек обжигающего ромашкового чая с мёдом, которые она выпила, сидя за кухонным столом. Она слышала тихие, осторожные вопросы, но лишь мотала головой, прижимая тёплую кружку к груди, как щит. Эти ритуалы сделали своё дело — леденящая дрожь в кончиках пальцев наконец отступила, сжатые в комок мышцы спины и плеч немного расслабились. Физически ей стало значительно лучше. Но говорить об этом? Нет.

И вот теперь она сидела у своего туалетного столика, методично проводя расчёской по почти сухим волосам. В голове не было паники. Не было и той блаженной, оглушённой пустоты. Была лишь чёткая, ясная мысль. Она не хочет это обсуждать. Ни с кем. Это было не бегство, а осознанное решение. Она собрала весь этот ужас, все эти картинки, звуки и запахи и отодвинула их куда-то глубоко, на самую дальнюю полку сознания, намертво захлопнув за ними дверь.

Она встретила в зеркале свой собственный взгляд. Он был спокоен, даже устало-твёрд. Следы слёз давно смыты, краснота с глаз сошла. Она видела не потерянную девочку, а человека, пережившего шок и начавшего медленное, трудное восстановление. И первый шаг к этому — отказ впускать боль наружу. Она просто сидела, слушая успокаивающий скрип расчёски по волосам и охраняя свою хрупкую, только что обретённую тишину.

Тишину в комнате нарушил короткий, вибрирующий звук. Телефон на туалетном столике вспыхнул холодным синим светом уведомления.

Моника медленно опустила расчёску. Несколько секунд она просто смотрела на светящийся экран, словно не в силах решиться нарушить свой хрупкий покой. Потом, вздохнув, потянулась и быстрым движением смахнула пароль. Сообщение было от Ламина.

«Выгляни в окно».

Сердце ёкнуло. Отбросив сомнения, она отложила телефон и прошла к окну, отодвинув край шторы.

Там, внизу, опираясь на каркас её балкона, стоял он. Его лицо было поднято к её комнате, и в слабом свете уличного фонаря она увидела какое-то странное, напряжённое ожидание.

Не раздумывая, она откинула защёлку и распахнула створку. Ночной прохладный воздух ворвался в комнату.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, и к её собственному удивлению в голосе не было ни усталости, ни раздражения. Напротив, на губы прокралась сама собой лёгкая улыбка.

— Спасаю тела от тоски и печали, — парировал он. Он сделал небольшую паузу, глядя на неё снизу вверх. — Пойдём гулять?

Он не стал ждать её ответа. И прежде чем она успела обдумать все «но» и «опасно», Ламин уже каким-то ловким движением, используя выступы стены и прочную дренажную трубу, подтянулся и оказался на её балконе.

— Давай, — сказал он просто, протягивая ей руку.

Девушка на мгновение заколебалась, глядя вниз на темноту сада. Второй этаж. Но его рука была твёрдой и уверенной. Она сделала шаг вперёд, перекинула ногу через перила и позволила ему помочь себе. Его пальцы крепко сжали её запястье, принимая на себя её вес, когда она осторожно спускалась по той же импровизированной трассе. Сердце бешено колотилось — но теперь уже не от страха, а от адреналина и этой внезапной, запретной свободы.

Её ноги коснулись мягкой земли газона. Он не отпустил её руку сразу, а потянул за собой, и через мгновение они уже бежали через сад к калитке в заднем заборе. Холодный ночной воздух обжигал лёгкие, влажная трава хлестала по босым ногам, которые она не успела обуть. Она чувствовала, как смех — настоящий, лёгкий смех — рвётся из её горла.

Это было невероятно. Моника мысленно удивилась его ловкости и отметила, что он, видимо, проделывал этот путь не раз. И она надеялась, что это не были другие девушки.

Они выскочили за ворота, и только тогда Моника немного притормозила, переводя дух.

— Не боишься, что родители увидят? — выдохнула она, оглядываясь на тёмный, безмолвный фасад дома.

Парень, тоже дыша чуть чаще обычного, пожал плечами. Его профиль в лунном свете казался особенно красивым.

— Они спят. Или заняты чем-то другим, — ухмыльнулся он.

Дамиба выдохнула, смиряясь с безумием происходящего. Опасность быть пойманными отступила перед простой радостью ночной прогулки с ним.

— Куда мы идём? — спросила она, уже готовая следовать за ним куда угодно.

Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнула тёмная, дикая искра.

— В лес, — сказал Ямаль просто и повернулся, чтобы идти дальше, снова предлагая ей руку.

Она нервно усмехнулась.

— Знаешь, если честно, я начинаю немного нервничать. Ты тащишь меня в тёмный лес посреди ночи. Классический сценарий ужастика. Признавайся, планируешь меня тут прикончить? Или, того хуже, изнасиловать?

Ламин остановился и развернулся к ней. В лунном свете его ухмылка казалась особенно хищной и обаятельной одновременно.

— Судя по тому, что ты делаешь последние недели, это скорее ты меня хочешь изнасиловать, — парировал он, и его взгляд скользнул по её фигуре, одетой лишь в лёгкую домашнюю футболку и пижамные штаны. — К тому же, ты дрожишь.

Он скинул с себя тёмную толстовку и протянул ей.

— Надень. Прежде чем превратишься в сосульку. Или прежде чем я передумаю и действительно решусь на что-то плохое.

Брюнетка с благодарностью накинула толстовку. Она была огромной на ней, пахла им.

— Спасибо, — прошептала она, зарываясь носом в мягкую ткань.

— Не за что, — он фыркнул, но затем его выражение лица смягчилось. Внезапно он наклонился, легко подхватил её на руки, как перышко.

— Эй! — взвизгнула она от неожиданности, инстинктивно обвивая его шею руками. — Что ты делаешь?!

— Несу свою добычу в логово, — невозмутимо заявил он, шагая дальше по тропинке, будто на его руках и вправду сидела невесомая ноша. — Ты же босая. Здесь полно острых веток и шишек. Не хочу, чтобы ты поранила свои... э-э-э... изящные конечности.

Моника рассмеялась, чувствуя, как вся тяжесть дня наконец-то отпускает её. Она прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца.

— Моё логово, кстати, вот, — он кивнул вперёд.

Тропинка вывела их на небольшую поляну, освещённую лунным светом. Посередине стояла старая покосившаяся беседка, увитая диким виноградом. Выглядело это место заброшенным, таинственным и невероятно романтичным.

Ламин осторожно опустил её на деревянные ступеньки беседки и сел рядом.

— Ну что, — повернулся он к ней, его колено слегка коснулось её ноги. — Всё ещё думаешь, что я маньяк-убийца?

— Пока подозрения не сняты, — она сделала серьёзное лицо, но в глазах читался смешок. — Но в качестве успокоительного можешь рассказать, как ты нашёл это место. Выглядит как декорация к какой-то старой романтической драме.

Он откинулся назад, опершись на локти.

— Это моё секретное место. Сюда я сбегал, когда всё доставало. После провальных матчей, после ссор с мамой... — он замолчал, глядя на звёзды. — Здесь тихо. И никто не лезет с дурацкими вопросами.

Дамиба смотрела на его профиль и чувствовала, как в груди разливается тёплое, щемящее чувство. Он привёл её в своё убежище. Поделился чем-то сокровенным.

— Спасибо, — снова сказала она, на этот раз совсем тихо.

— За что? — он повернул к ней голову, и их взгляды встретились.

— За то, что вытащил меня. Оттуда. И... сюда.

Он не ответил. Просто протянул руку и мягко отодвинул прядь волос, упавшую ей на лицо. Его пальцы ненадолго задержались на её щеке, и по её коже пробежали мурашки.

— Ты очень красивая, Моника, — прошептал он. — Ты об этом знаешь?

— Нет, — выдохнула она, и на её губах появилась лёгкая, смущённая улыбка. — Не знала. Обычно мне говорят что-то вроде «Эй, осторожнее, ты чуть не опрокинула мой стакан» или «Твои волосы пахнут шампунем, который явно купили по акции».

— Ну, это тоже важно, — фыркнул он. — Особенно про шампунь. Надо будет узнать бренд. Для... э-э-э... общего развития.

— Для того, чтобы никогда его не покупать? — подняла она бровь.

— Для того, чтобы закупить им все полки в супермаркете и вылить в озеро, чтобы ты больше им не мылась, — он сделал серьёзное лицо. — Я же сказал, ты красивая. Ты должна пахнуть чем-то дорогим, а не пиццей пепперони.

— Пиццей пепперони?

— Ну ты её так увлекательно уплетала со своим другом, — невозмутимо произнёс Ламин.

Она приоткрыла рот, подавляя смешок.

— Ты что, ревнуешь?

— Ревную? — он фыркнул, отводя взгляд, но уголки его губ предательски подрагивали. — Пожалуйста. Надеюсь, у тебя вкус получше.

— О, конечно, — Моника покачала головой, широко улыбаясь. — У меня определённо другой типаж.

— Футболисты? — приподнял брови он. — Ксавье, я...

— Не называй это имя, — закатила глаза она, но улыбка не сходила с её лица. — Ты испортишь всю магию этого места.

— Тогда может лучше просто замолчим? — предложил он. Его пальцы медленно провели по линии скулы к виску, задевая край уха. — Или... я могу придумать, чем занять твой рот получше, чем пустыми разговорами.

Моника почувствовала, как дыхание перехватывает. Всё её остроумие разом испарилось, оставив лишь лёгкое головокружение и тягучее, сладкое ожидание. Она видела, как его взгляд опустился к её губам и как тень улыбки окончательно покинула его лицо, сменившись сосредоточенной, тёмной серьёзностью.

— Это... угроза? — ей удалось выдавить шёпот.

— Предложение, — поправил он тихо. Его большой палец провёл по её нижней губе, едва касаясь, и она непроизвольно вздрогнула. — Если хочешь.

Он не ждал ответа. Его рука скользнула ей за шею, пальцы впутались в волосы у самого затылка, мягко, но неотвратимо притягивая её к себе. Он наклонился, и на мгновение их дыхание смешалось.

— Ламин... — она попыталась протестовать, но это прозвучало как приглашение.

И он принял его. Его губы накрыли её с такой внезапной, обжигающей интенсивностью, что мир вокруг попросту перестал существовать. Не было ни леса, ни беседки, ни ужасов прошедшего дня — только вкус его, дикий и сладкий, только давление его пальцев на её коже, только низкий стон, сорвавшийся с его губ и отозвавшийся огнём где-то глубоко в её животе.

Она ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в его руку, прижимаясь ближе, теряя остатки рассудка в этом поцелуе, который был не нежностью, а необходимостью, спасением, признанием и вызовом одновременно. Он был грубоват, нетерпелив, и в этом была своя правда — никакой романтики, только чистая, нефильтрованная реальность их чувств.

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание срывалось, губы горели.

— Вот видишь, — он прошептал, и его голос был хриплым от желания. — Гораздо лучше, чем разговоры.

***

tg: spvinsatti