Глава 22: Депривация

Всё это казалось сном. Слишком нереальным, слишком хрупким, чтобы быть правдой. Ещё несколько часов назад мир Моники трещал по швам. Она мысленно уже собирала вещи, представляя, как уедет куда-нибудь подальше, где нет этого дома, этой семьи, этого человека, чьё молчание ранило больнее любых слов.

А сейчас... сейчас она уютно устроилась в углу дивана, укрытая мягким пледом, пахнущим им. И самое невероятное — он был рядом. Не на другом конце дивана, не отгородившись стеной отчуждения. Он сидел вплотную к ней, его бедро тепло прижималось к её бедру, а её голова покоилась на его груди.

Она слышала под своим ухом ровный, мощный стук его сердца. Этот ритм, такой живой и настоящий, убаюкивал, заставляя поверить, что всё это не мираж. Его рука лежала на её плече, большой палец аккуратно проводил по коже у ключицы, от чего по телу разбегались мурашки.

На огромном экране разворачивалась какая-то кинокартина, но они оба давно перестали следить за сюжетом. Свет от телевизора отбрасывал на стены причудливые тени, подсвечивая расслабленный профиль Ламина без привычной суровой напряжённости. Он даже не смотрел на экран; его взгляд был устремлён куда-то вдаль, в свои мысли. Но его поза, его рука на ней — всё говорило о странном, непривычном спокойствии.

Моника боялась пошевелиться, боялась нарушить это хрупкое затишье после бури. Она прикрыла глаза, просто наслаждаясь моментом: теплом его тела, тяжестью его руки, тихим шумом его дыхания. Здесь, в этом тихом уголке, не было места обидам, ревности или злым словам. Было только это — немое перемирие, нежное и пугающее своей внезапностью.

Он не говорил ни слова. И она молчала. Казалось, самая страшная буря между ними наконец утихла, оставив после себя лишь это тихое, усталое затишье, в котором они наконец могли просто быть. Два одиноких корабля, нашедших временную гавань в объятиях друг друга.

И тут оглушительный и резкий грохот захлопнувшейся входной двери врезался в тишину, словно выстрел.

Они дёрнулись, как на пружинах, инстинктивно отпрянув друг от друга.

Но было уже поздно.

В арочном проёме гостиной замер Кейн. Его одежда была мятой, волосы в беспорядке, а лицо — бледным и усталым. Его тусклый и отсутствующий взгляд скользнул по ним, застывшим в неестественных позах: Ламин в полуобороте с рукой, всё ещё замершей в воздухе там, где секунду назад лежало её плечо; Моника, прижавшаяся к спинке дивана с распахнутыми от испуга глазами и нарумяненными щеками.

Несмотря на их попытку отстраниться, картина была более чем красноречивой. Слишком малое расстояние между ними, их смущение, общий вид — всё кричало о том, что здесь происходило нечто большее, чем просто просмотр фильма.

Кейн замер всего на мгновение. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Не было ни удивления, ни осуждения, ни даже намёка на его привычное ехидство. Лишь пустота и глубокая, всепоглощающая усталость. Он молчаливо отвёл взгляд, словно увидел что-то совершенно обыденное и не стоящее внимания. Не проронив ни звука, он развернулся и тяжело зашагал наверх. Ступеньки заскрипели под его тяжёлым шагами, а потом хлопнула дверь его комнаты.

В гостиной воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая голосами из телевизора.

Парень тяжело вздохнул. Он не смотрел на Монику; его взгляд был прикован к пустому проёму, где только что стоял его брат. На его лице боролись раздражение, досада и что-то ещё, похожее на вину.

Потом он медленно, почти устало, повернулся к девушке. И вместо того чтобы отдалиться окончательно, его рука потянулась к ней. Он нежно притянул её обратно к своей груди, позволив её голове снова устроиться на том же месте.

— Что это с ним? — тихо спросила Дамиба.

— Мы вчера поссорились, — выдохнул он, в его голосе слышалась усталая тяжесть. — Основательно.

Он замолчал, глядя в потолок, словно подбирая слова.

— Он был не в себе. Говорил... много лишнего. И я тоже, — Ямаль провёл рукой по лицу. — Он обвинял меня во всём. В том, что он в тени. В том, что я... — он запнулся. — Что я плохо к тебе отношусь.

Моника приподняла голову, чтобы взглянуть на него. Его лицо было напряжённым, в уголках губ залегли жёсткие морщинки.

— Он сказал, что ты... хороший друг. И что я веду себя как последний... — он не договорил, лишь махнул рукой.

— Идиот? — мягко улыбнулась брюнетка.

— Что-то в этом роде, — горько усмехнулся Ламин. — И теперь... это, — он кивнул в сторону лестницы. — Он увидел нас. Не знаю, что он подумал.

Он снова притянул её к себе, но теперь его объятия были не такими безмятежными. В них чувствовалась напряжённость, тяжесть вины и досады.

— Надо с ним поговорить, — прошептал он ей в волосы. — И всё рассказать.

Моника замерла у него на груди, её дыхание застряло в горле.

— Всё это? — тихо выдохнула она, не решаясь поверить. — Что именно?

— О нас, — его голос прозвучал твёрдо, хотя рука, лежащая на её спине, слегка дрожала.

Она медленно отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. В его глазах она искала привычную маску холодности, но в этот раз всё было иначе.

— А кто мы теперь друг другу, Ламин? — спросила она прямо. Этот вопрос висел между ними с того самого поцелуя. — Что мы скажем ему? Что мы... что? Тайно встречаемся? Влюблены? Или это просто... ещё одна твоя временная слабость, о которой потом придётся жалеть?

Он закрыл глаза, как будто её слова причинили ему физическую боль.

— Я не знаю, кто мы, — признался он без привычной уверенности. — Ты определённо моя слабость. Самая большая и самая опасная. Но я не жалею ни о чём, — он осторожно коснулся её щеки, его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. — Я знаю только, что хочу быть с тобой. Даже если это неправильно. Даже если за это придётся платить.

Моника прикрыла глаза, чувствуя, как её сердце бешено колотится. Его слова были и бальзамом, и ядом одновременно.

— Я хочу уверенности, — её голос дрогнул. — И не хочу, чтобы ты завтра проснулся и решил, что всё это ошибка, а потом вновь начал меня избегать.

Парень медленно покачал головой, его взгляд стал твёрже.

— Я уже пытался. Отталкивал тебя. Гнал прочь. Говорил гадости, — он горько усмехнулся. — Ничего не помогло. Ты как заноза во мне. И единственное, что причиняет боль сейчас — это попытка тебя вытащить.

Он взял её руку и прижал ладонь к своей груди, прямо к сердцу, что билось часто и громко.

— Я не могу обещать, что будет легко. Что все поймут и примут. Но я могу обещать, что не буду больше убегать. И не позволю тебе убежать.

Слёзы навернулись на глаза Моники, но она даже не пыталась их смахнуть.

— А Кейн? — прошептала она. — Фарук? Шейла? Все остальные?

— Мы будем разбираться, — твёрдо сказал он. — Вместе. Сначала с ним. Потом... потом со всеми остальными, — он посмотрел ей в глаза. — Но только если ты... если ты тоже этого хочешь.

Он задал вопрос, не задавая его прямо. Он оставлял за ней последнее слово, последний шанс отступить.

Моника посмотрела на их сплетённые руки, на его ладонь, прикрывающую её пальцы. Она вспомнила всю боль, всю пустоту, все те дни, когда мечтала просто исчезнуть. А потом посмотрела на него — на этого нового, уязвимого, настоящего Ламина, который предлагал ей не лёгкий путь, но путь вместе.

— Я хочу, — выдохнула она, и это было самым простым и самым сложным признанием в её жизни. — Я боюсь, но я хочу.

Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку — не торжествующую, а облегчённую и немного испуганную. Он не ответил словами. Вместо этого его рука скользнула к её шее, пальцы запутались в её волосах, и он притянул её к себе.

Медленно, глубоко и невероятно нежно. В нём была клятва. Обещание. Признание. Его губы двигались уверенно, но без спешки, словно он заново узнавал вкус её, запоминая каждую деталь, каждый вздох, который она делала, теряя дыхание.

Моника ответила ему с той же нежностью; её руки поднялись, чтобы обвить его шею, притягивая его ближе. В этот момент не существовало никого и ничего — ни Кейна за стеной, ни сложного будущего, ни прошлых обид. Был только он, его тепло, его дыхание, смешанное с её, и стук их сердец, сливающихся в один безумный ритм.

Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Дыхание срывалось, губы горели.

— Так... — прошептала Моника. Она отстранилась всего на сантиметр, чтобы заглянуть ему в глаза. — Получается, мы теперь... встречаемся?

Ламин посмотрел на неё — на её распухшие от поцелуев губы, на слёзы, блестящие на ресницах, на доверчивое и испуганное выражение лица. И впервые за всё время его улыбка стала по-настоящему лёгкой, без привычной тяжести и сарказма.

— Да, — сказал он просто и твёрдо; его большой палец провёл по её щеке, смахивая слезу. — Встречаемся. Со всеми вытекающими... сложностями.

Он снова поцеловал её — коротко, но со всей нежностью, на которую был способен.

А она усмехнулась, прикрывая рот ладонью.

— Что смешного? — спросил он; его брови слегка приподнялись.

Моника попыталась сдержать улыбку, но тщетно. Она снова рассмеялась.

— Мой первый парень, — выдохнула она, снова пряча лицо в его плече. — Ламин Ямаль. Весь школьный фан-клуб твоей бывшей возненавидит меня ещё сильнее.

***

Тишина в гостиной была абсолютной. Она давила на уши и сводила с ума.

Большой палец Ламина медленно, почти гипнотически, проводил по тыльной стороне ладони Моники; их пальцы были крепко переплетены, лежа на его колене. Этот крошечный, непрерывный контакт был своеобразным способом поддержки.

Оба они смотрели на Кейна. Тот сидел напротив, откинувшись в кресле. Он не сводил с них глаз; его взгляд был тяжёлым, изучающим, почти физически ощутимым. Он водил им с их переплетённых рук на лица и обратно, словно собирая пазл, который никоим образом не желал складываться в нужную картинку.

— Хочу, чтобы ты знал, — чётко начал Ямаль, нарушая гнетущее молчание. — Мы ничего не скрывали специально. Всё это... произошло буквально пару часов назад.

Кейн медленно перевёл взгляд с их рук на лицо брата. Его губы искривились в безрадостной усмешке.

— Вы трахались?

Девушка вздрогнула; её пальцы непроизвольно сжали ладонь Ламина. Она приоткрыла рот, чувствуя, как жар стыда и неловкости заливает её лицо. Она совершенно растерялась, не зная, что можно ответить на такую прямолинейность.

Но парень не смутился. Он лишь слегка нахмурился; его пальцы успокаивающе сжали её руку.

— Нет, — ответил он спокойно, без раздражения. — Нет, Кейн. Только целовались. И... в общем, такие дела.

Он не стал распространяться, не стал оправдываться или приукрашивать. Он просто констатировал факт, глядя брату прямо в глаза и выдерживая его тяжёлый, неверующий взгляд.

— И вы собираетесь рассказывать родителям? — спросил вполне логичный вопрос Кейн.

Они переглянулись.

— Рано или поздно — да, — твёрдо сказал старший, возвращая взгляд брату. Его пальцы ещё крепче сжали руку Моники, словно черпая в ней силы. — Но не сейчас. Сейчас... наверное, ещё рано для этого.

Он сделал небольшую паузу, выбирая слова.

— Их нужно подготовить. И... нам самим нужно понять, что это... — он кивнул в пространство между ним и Моникой. — Что это такое и куда движется. Бросаться к ним с такими новостями сломя голову — только всё испортить.

Кейн молча слушал; его лицо оставалось непроницаемым. Он перевёл взгляд на сестру.

— А ты что думаешь? — спросил он прямо, игнорируя брата.

Дамиба сглотнула, чувствуя, как под пристальным вниманием обоих братьев её шею снова заливает краска.

— Я... — её голос дрогнул, и она прочистила горло. — Я думаю, Ламин прав. Фарук... и Шейла... это будет шок. Для всех. Им нужно время, чтобы... привыкнуть к мысли.

— К какой мысли? — не отпускал Кейн; его взгляд стал пристальным, почти испытующим. — К тому, что вы встречаетесь? Или к тому, что вы... — он запнулся, явно подбирая более точное определение, но так и не найдя его.

— К тому, что мы пытаемся быть вместе, — закончил за него Ламин. — И да, нам нужна ваша поддержка. Или хотя бы... понимание. Но бросать им это в лицо сейчас — не выход.

Он посмотрел на Кейна, и в его взгляде появилась тёплая, нехарактерная нотка.

— А пока... пока это наш с тобой секрет. Если ты, конечно, не против.

Последняя фраза повисла в воздухе вопросом. Вызовом. И предложением доверия, которое Кейн мог либо принять, либо отшвырнуть.

Младший сидел неподвижно ещё несколько секунд; его лицо оставалось каменной маской. А потом уголки его губ дрогнули. Сначала почти незаметно, а потом растянулись в широкой, самой настоящей, немного ехидной, но вовсе не злой ухмылке.

— Чёрт возьми, — он покачал головой, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый смешок. — Вы даже представить не можете, как долго я ждал этот день.

Моника замерла, не понимая, сердится он или нет.

— Ждал? — переспросил Ламин осторожно.

— Ну да! — Кейн рассмеялся уже громче, откинувшись на спинку кресла и проводя рукой по волосам. — Вы двое... вы ходили вокруг да около, строили из себя злейших врагов, кидались взглядами, от которых у меня вставали волосы дыбом... Боже, это было так мучительно тупо наблюдать! Я уже думал, мне до старости лет придётся на это смотреть.

Он посмотрел на них, и в его глазах, наконец, не было ни гнева, ни обиды — лишь огромное, неподдельное облегчение и знакомое озорство.

— Наконец-то, — выдохнул он с преувеличенным драматизмом. — Два самых упрямых идиота на планете нашли друг друга. Ура, товарищи! Можно аплодисменты!

Брюнетка почувствовала, как с её плеч сваливается гигантская тяжесть. Она рассмеялась — нервно, с облегчением, чувствуя, как внутри всё размякло от его слов.

Ламин тоже расслабился, его плечи опустились, а на губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка.

— Так что... ты не против? — уточнила девушка, всё ещё не вполне веря.

— Против? — Кейн фыркнул. — Я за! Я больше чем за! Наконец-то в этом доме будет хоть немного... нормальной, человеческой любви, а не эти вечные склоки и ледяные взгляды, — он подмигнул ей. — Только чур, я на вашей свадьбе буду шафером. Или тем, кто даёт огромную речь. Я ещё не решил.

Ямаль закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица.

— Давай сначала до первого свидания доживём, а там посмотрим.

Проблема была решена. Однако оставалось ещё несколько фигур, которым необходимо было знать об этом, но это было гораздо сложнее...

***

Моника сидела за своим рабочим столом, бесцельно крутясь на стуле. Её пальцы скользили по гладкому пластику подлокотников. Взгляд был устремлён в пустоту за окном, где медленно спускались сумерки, окрашивая небо в сиреневые и лиловые тона. Но она не видела ни заката, ни первых загорающихся огней в городе.

Внутри у неё был полный, оглушительный хаос.

События последних дней крутились в голове калейдоскопом обрывков: ледяные взгляды Ламина, его внезапные прикосновения, жгучие слова ссор и... этот поцелуй. Этот невероятный, огненный поцелуй, который перевернул всё с ног на голову. Память о нём вызывала физическое тепло, разливающееся по груди, за которым тут же накатывала волна паники.

Они теперь... встречались.

Эти слова звучали так же нереально, как сон. Ламин Ямаль. Человек, который ещё вчера был её личным кошмаром, источником бесконечной боли и сомнений, теперь стал её парнем. Она повторяла это про себя снова и снова, пытаясь заставить мозг принять эту новую реальность.

А потом была сцена с Кейном. Его шокирующий прямой вопрос, спокойствие Ламина и... неожиданное благословение. Его смех и слова о том, что он «ждал этого дня». Это было почти так же нереально, как и всё остальное.

Она чувствовала себя так, будто её посадили на американские горки на самой безумной скорости, не спросив согласия. Тошнотворные виражи страха и головокружительные подъёмы надежды. Одна минута — она парила где-то под потолком от счастья, следующая — её прижимало к земле грузом ответственности и страха перед будущим.

Что скажут Фарук и Шейла? Как на это отреагирует школа? Общественность? Сможет ли она вообще быть с ним? Сохранит ли он это новое, нежное отношение к ней или его холодная маска снова опустится?

Она перестала крутить стул и обхватила себя за плечи, чувствуя лёгкую дрожь. Это было страшно. Невыносимо страшно. Но под слоем этого страха, глубоко внутри, теплился крошечный, но упрямый огонёк чего-то, что очень походило на счастье. Хрупкое, запретное, возможно, обречённое... но настоящее.

И этот огонёк был страшнее всего. Потому что его уже было не погасить.

Внизу живота ныло тупой, навязчивой тяжестью — смутное физическое воспоминание о его прикосновениях. Тело, предательски ожившее после годов оцепенения, требовало ласки. Той самой, что он дарил так неожиданно нежно — его твёрдые ладони на её спине, шершавые подушечки пальцев на её щеке, тёплое дыхание на её шее.

Они разошлись по своим комнатам меньше часа назад, едва услышав на подъезде знакомый звук двигателя Фарука. Пришлось быстро разомкнуть руки и сделать вид, что ничего не происходит, что между ними по-прежнему лежит километр ледяного пространства.

Но это пространство теперь было обманом. И её кожа, её нервы, каждая клеточка помнили правду.

Она скучала.

Это было абсурдно и по-детски жадно — скучать по человеку, который находился за стеной. Скучать по его теплу, по чувству полной защищённости в его объятиях, по тому, как его сердце билось ровно и громко под её ухом. Всего час назад его дыхание смешивалось с её дыханием, а теперь их разделяли какие-то жалкие метры коридора и необходимость хранить секрет.

Моника закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти каждую деталь: запах его кожи, смешанный с лёгкими нотами парфюма, твёрдость его мышц под тонкой тканью футболки, низкий звук его голоса, когда он говорил ей «встречаемся».

Тянущее ощущение внизу живота усиливалось, переходя в лёгкую навязчивую пульсацию. Она провела ладонями по своим бёдрам, представляя, что это его руки скользят по её коже. Глупо. Жалко. Но она не могла остановиться.

Она хотела снова оказаться в его комнате. Прижаться к нему в полумраке, зарыться лицом в его шею и просто дышать им. Забыть о всех остальных. Быть просто двумя людьми, которые нашли друг друга в этом безумном доме.

В её голове что-то щёлкнуло — тихо, но решительно. Одна мысль, чёткая и непреложная: она не может сидеть здесь одна.

Она встала, поправила обвисшую бретельку своей короткой шёлковой пижамы и босиком, на цыпочках, подкралась к двери. Дамиба приложила ухо к прохладному дереву. За дверью царила тишина — взрослые, видимо, уже разошлись по своим комнатам.

Сердце колотилось, она неслышно проскользнула в коридор и замерла у его двери. Сделала глубокий вдох и толкнула её.

Ламин сидел на кровати, прислонившись к изголовью, его лицо было озарено холодным светом экрана ноутбука. Он хмурился, его брови были сдвинуты, а пальцы то и дело отматывали запись назад. Он что-то бормотал себе под нос, разбирая свои же действия на поле с безжалостной, хирургической точностью.

— ...Опоздал с передачей, нужно было играть на опережение, а не ждать... — его голос был низким и сосредоточенным.

Брюнетка застыла на пороге, наблюдая за ним. Его дотошность, эта одержимость совершенством, эта строгая критика по отношению к самому себе — в этом была какая-то безумная, магнетическая привлекательность. Он никогда не останавливался, никогда не был доволен. И это завораживало.

Она сделала шаг вперёд, и дверь с тихим щелчком захлопнулась за ней.

Парень резко поднял голову, оторвавшись от экрана. Его хмурый взгляд смягчился, сменившись на удивление.

— Моника? — хрипло произнёс он. — Всё в порядке?

Она почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Вдруг её поступок показался ей невероятно глупым и детским.

— Мне... скучно, — выпалила она, опуская глаза и нервно теребя край своей пижамы. Звучало это жалко и неубедительно.

Ламин посмотрел на неё несколько секунд, его взгляд скользнул по её босым ногам, по короткой пижаме, по смущённому выражению лица. И тогда уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке. Он отодвинул ноутбук на прикроватную тумбу.

— Подходи, — сказал он мягко, откидывая край одеяла. — Места хватит.

Она неуверенно переступила с ноги на ногу, потом всё же подошла и забралась на кровать. Он перестал быть строгим аналитиком, снова став тем Ламином, который целовал её несколько часов назад. Он обнял её за плечи и притянул к себе, устроив её так, чтобы её спина прижималась к его груди, а голова удобно устроилась у него под подбородком.

— Что смотрим? — прошептала она.

— Мои косяки, — он усмехнулся ей в волосы и снова запустил запись. — Смотри, вот здесь я совершенно неправильно выбрал позицию...

И они стали смотреть. Моника не особо понимала в тактике, но ей было неважно. Для неё любые его действия были идеальны. Она слушала низкий тембр его голоса, чувствовала тепло его тела под щекой.

Он закончил разбор, закрыл ноутбук и отставил его в сторону. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь их дыханием. Они повернулись друг к другу, оказавшись лицом к лицу в полумраке, освещённые лишь слабым светом луны из окна.

Его рука легла на её талию, большой палец начал медленно водить по тонкой шелковой ткани её пижамы, ощущая тепло её кожи сквозь материал. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему её телу бежали мурашки.

— С тобой хорошо, — прошептала она. Девушка не отводила взгляда от его губ. — Я могу остаться на ночь?

Ламин тихо усмехнулся, его пальцы скользнули выше, к её ребрам, ладонь полностью прижалась к её боку, согревая её.

— В прошлый раз ты не спрашивала, когда решила уснуть в моём кресле, — напомнил он. Его глаза блестели в темноте. — Что это тогда было?

Моника покраснела, чувствуя, как его прикосновения разжигают внутри огонь.

— Извини, — она прикрыла глаза, когда его пальцы добрались до её шеи, мягко поглаживая кожу под челюстью. — Признаюсь, моя одержимость тобой вышла на другой уровень, поэтому я решила... обыскать твою комнату.

Он приподнял брови, его рука на мгновение замерла.

— И что нашла? — его горячие и влажные губы прикоснулись к её виску.

— Ничего интересного... — она выдохнула, когда его губы спустились к её шее, оставляя лёгкие, едва ощутимые поцелуи. — Фотографии... — его язык провёл по её ключице, заставив её содрогнуться. Её руки сами потянулись к нему, вцепившись в его волосы, прижимая его губы к своей коже ещё сильнее.

— Какие фотографии? — его голос прозвучал приглушённо, губами вёл по шее, а его ладонь скользнула под шелк пижамы, обнажая её живот. Большой палец принялся выводить медленные, гипнотические круги на её чувствительной коже, заставляя её вздрагивать при каждом прикосновении.

— Старые... — она задыхалась, её мысли путались, сосредотачиваясь только на точке, где его пальцы касались её тела. — С матчей... Ты... такой серьёзный...

Он тихо рассмеялся, его дыхание обжигало её мокрую кожу.

— Ужас, — прошептал он, и его зубы легонько прикусили её плечо, заставляя её взвизгнуть от неожиданности и возбуждения. Его рука тем временем поднялась выше, скользя по её ребрам, едва касаясь боковой стороны груди, дразня и обещая больше.

— А что ещё? — он не отпускал её, его губы снова нашли её шею, а свободная рука опустилась на её бедро, сжимая его сквозь тонкую ткань, затем проскользнула под неё, чтобы ласкать уже голую кожу.

— Часы... — она застонала, её ягодицы непроизвольно дёрнулись навстречу его пальцам. — Твои... я нашла твои часы... и... боже, Ламин...

Он приподнялся над ней, поддерживая себя на локте, и посмотрел на неё в полумраке. Его глаза пылали. Одна рука всё так же лежала на её обнажённом бедре, пальцы медленно, лениво водили взад-вперёд по внутренней стороне, приближаясь к самому центру её желания, но не касаясь его.

— Тебе они понравились? — хрипло спросил он.

— Да... — выдохнула она, её голос сорвался на высокую, дрожащую ноту. Её тело было струной, натянутой до предела.

И тогда, в отчаянной попытке вернуть себе хоть каплю контроля, она согнула ногу в колене. Оно мягко, но уверенно упёрлось в напряжённый шов его шорт, в твёрдую выпуклость, скрытую под тканью.

Ламин замер. Всё его тело напряглось. Его глаза, ещё секунду назад подёрнутые дымкой страсти, мгновенно потемнели, наполнившись чем-то диким и опасным. Его пальцы впились в её бедро, останавливая её испытующее движение.

— Не делай так, — прошептал он ей в губы. Его голос был низким, почти сиплым, и в нём не было просьбы — это был приказ.

— Почему?

Он прижал её колено к матрасу, не позволяя ей даже шевельнуться, его взгляд пригвоздил её к месту.

— Это не игра, Моника, — его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. — Ты не понимаешь, с чем пытаешься играть.

Он навис над ней, и внезапно она осознала всю разницу в их силах. Всю глубину той пропасти, на краю которой они балансировали. Его желание было не просто страстью — оно было всепоглощающим, тёмным и пугающим в своей интенсивности.

— Я... извини, — прошептала она.

Он выдохнул, и некоторое напряжение покинуло его плечи. Он снова опустился рядом с ней. Железная выдержка. Похвально.

— Просто... не делай так, — повторил он тише, проводя рукой по лицу. — По крайней мере пока.

Тишина повисла между ними; слышно было только их неровное дыхание. Моника сглотнула; страх постепенно отступал, уступая место жгучему любопытству и тому самому желанию, которое чуть не свело её с ума.

— А... когда? — прошептала она, не в силах выдержать молчание. Её взгляд упал на его губы, а затем снова поднялся к его глазам. — Когда можно будет... так делать?

Ламин вздохнул, его пальцы снова легли на её талию, но на этот раз это было просто успокаивающее, а не возбуждающее прикосновение.

— Моника, мы... мы только сегодня впервые поцеловались, — напомнил он ей, и его голос звучал устало, но без упрёка. — Всё происходит слишком быстро. Слишком... интенсивно.

— Но я хочу, — она сказала это так просто и прямо, что сама удивилась своей смелости. — Я хочу тебя. Мне страшно, да. Но я хочу.

Он посмотрел на неё с таким выражением, в котором смешались нежность, боль и какая-то тёмная, неподдельная жажда.

— Ты точно девственница? — тихо усмехнулся он.

Дамиба закатила глаза.

— Не начинай. Я думала, ты пережил эту стадию твоего отношения ко мне.

— Я знаю, — прошептал он. — И я тебя хочу так, что это сводит с ума. Но именно поэтому мы должны остановиться.

Он приподнялся на локте, глядя на неё серьёзно.

— Твой первый раз... он не должен быть вот так. В тайне, украдкой, наскоком, потому что мы не можем себя контролировать, — он провёл рукой по её щеке. — Ты заслуживаешь чего-то большего. Что-то... особенное.

Она чувствовала правду в его словах, но её тело всё ещё горело, всё ещё требовало его.

— А если я не хочу ждать? — капризно выдохнула она, чувствуя себя глупо и по-детски.

Ламин тихо усмехнулся.

— Тогда мне придётся быть сильнее нас обоих, — его взгляд стал твёрдым. — Потому что я не стану тем, кто воспользуется твоим нетерпением. Особенно когда дело касается чего-то такого.

Он наклонился и мягко поцеловал её в лоб.

— Всё будет. Но не сегодня. Доверься мне, — Ламин выключил лампу, погрузив комнату в тёплую, безопасную темноту, и снова лёг рядом, на этот раз решительно удерживая дистанцию, лишь его пальцы сплелись с её пальцами на простыне между ними.

Моника закрыла глаза, притворяясь, что засыпает, но внутри у неё бушевал ураган. Мысли кружились в бешеном вихре, возвращаясь к одному и тому же: как быстро, как отчаянно она была готова ему отдаться. Всего несколько часов назад они были врагами, а сейчас она готова была переступить через все свои принципы, доверившись ему полностью.

«Это ужасно глупо», — сказала себе её рациональная часть. «Опасно. Безрассудно. Ты едва знаешь его».

Но логика была слабым противником против памяти о его прикосновениях, незащищённой нежности в его глазах, когда он говорил, что хочет для неё чего-то «особенного». Против того, как его голос дрожал, когда он просил её остановиться, потому что заботился о ней больше, чем о собственном желании.

Был ли он таким с другими девушками?

Она повернулась на бок, спиной к нему, и почувствовала, как его пальцы слегка сжали её руку в ответ.

Да, это было глупо. Безумно. Но впервые за долгое время она чувствовала себя не одинокой. И этот огонёк надежды, этот шанс на что-то настоящее горел так ярко, что было невыносимо больно думать о том, чтобы затушить его разумом.

Она сжала его руку в ответ и позволила себе уснуть, тонув в противоречивых чувствах — страхе, глупости и надежде.

***"Депривация — это состояние, при котором человек лишен возможности удовлетворять свои потребности."

( tg: spvinsatti )если не удается найти, напишите свой ник в комментариях, я вам отправлю ссылку