Глава 25: Страх рушит всё

Гостиная была погружена в гнетущую тишину, нарушаемую лишь тревожным тиканьем напольных часов в коридоре. Семья собралась здесь не для ужина. Они сидели в пижамах и халатах, будто попав на внеочередной ночной совет, собранный в спешке. Хотя именно так всё и было.

Фарук восседал в своём кресле, хотя он скорее был влит в него; его массивная фигура казалась ещё больше от напряжённой злости, исходящей от него волнами. Он смотрел прямо перед собой, но его тяжёлый и обжигающий взгляд метался между Ламином и Моникой, сидевшими на диване на почтительном расстоянии друг от друга. Его пальцы медленно и угрожающе барабанили по дубовой ручке кресла.

Девушка сидела, сгорбившись, вжавшись в угол дивана. Она обхватила себя за плечи, словно пытаясь стать меньше, невидимее. Её взгляд был прикован к узору на ковре, но она чувствовала на себе вес каждого взгляда в комнате. Её щеки пылали.

Ламин сидел чуть прямее, но его выдавала жёсткая, неестественная поза. Он смотрел в пустоту перед собой, его челюсть была сжата так сильно, что мышцы на скулах неестественно выделялись. Он не смотрел ни на кого, особенно на маму, а в его обычно уверенной осанке читалась готовность к удару.

На противоположном кресле, зарывшись в него почти по уши, сидел Кейн. Он вжался в грубую ткань, стараясь казаться невидимкой. Парень даже не пытался сделать своё привычное ехидное замечание — атмосфера в комнате была и без этого слишком опасной.

Тишину, наконец, разорвал Фарук.

— Объясните, — это было не просьбой, а приказом. — Объясните мне, что я видел пять минут назад в той комнате. И будьте кратки.

Ламин первым нашёл в себе силы поднять взгляд. Его глаза встретились с взглядом отчима, и в них читался не страх, а скорее вызов.

— Ты видел то, что видел, — произнёс он ровно, без колебаний.

— Не умничай со мной! — ладонь мужчины с силой хлопнула по подлокотнику кресла. Дамиба вздрогнула. — Ты был в одной постели с Моникой. Со своей сестрой! Или ты уже забыл, кем она тебе приходится?

— Она не моя кровь! — резко парировал Ямаль, его голос впервые сорвался на повышенные тона. — И вы все это прекрасно знаете!

— Она моя дочь! — прогремел Фарук. — Она живёт под этим крылом! Она часть этой семьи! И ты... ты перешёл все границы!

— Какие границы?! — прошипел Ламин. — Вы сами хотели, чтобы мы подружились. «Будьте дружнее», «Помоги ей освоиться», «Вы же почти брат и сестра»!

Мужчина замер. Его гневная тирада застряла в горле. Он перевёл взгляд на жену, которая сидела, сжав в руках платок; её лицо было бледным и растерянным.

— Мы... мы хотели, чтобы вы были семьёй, — тихо, почти с извинением, произнесла Шейла. Её голос дрожал. — Чтобы вы поддерживали друг друга. Но не... не это!

— А что «это»? — наклонил голову тот. — Где у вас была проведена красная черта между «поддерживать» и... чувствовать? Вы дали нам зелёный свет на дружбу, а теперь удивляетесь, что между двумя живыми людьми может возникнуть нечто большее? Мы не кровные родственники, мы не знаем друг друга с детства, и мы не роботы, которых можно запрограммировать на нужный вам уровень привязанности!

Фарук медленно опустился в кресло. Гнев из его позы ушёл, сменившись внезапной, гнетущей усталостью. Он провёл рукой по лицу.

— Так, — он произнёс тихо. — Давайте по порядку. Всё это время... эта ваша ненависть, эти вечные склоки... это была игра? Специально для нас?

Ламин и Моника переглянулись. Молчаливый вопрос и ответ промелькнули между ними.

— Не вся, — честно ответил Ямаль, опуская глаза. — Сначала... всё было по-настоящему. А потом... да. Скорее мы просто избегали друг друга при всех. Чтобы не возникало... лишних вопросов.

— Чтобы скрыть это, — с горечью заключил Фарук.

— Да, — тихо подтвердила Моника, впервые заговорив.

— И как долго? — аккуратно спросила Шейла. — Как долго это продолжается?

— Не так долго, — поспешно сказал Ламин. — Несколько недель.

В комнате повисла пауза, тяжёлая и неловкая. И тут взгляд Фарука упал на сына, который всё это время сидел, затаившись, стараясь стать невидимкой.

— Кейн, — голос Фарука прозвучал резко. — Ты знал?

Все взгляды устремились на младшего брата. Парень замер, его глаза широко распахнулись, как у оленя, попавшего в свет фар. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но паника читалась в каждом его движении.

Однако Ламин резко вмешался, прежде чем Кейн успел издать хотя бы звук.

— Нет, — твердо заявил он, его взгляд был прикован к отчиму, а не к брату. — Он не знал. Мы никому не говорили. Только мы вдвоем.

Кейн резко выдохнул, его плечи опустились от немого облегчения. Он бросил на брата быстрый, полный искренней благодарности взгляд. Тот лишь едва заметно мотнул головой, принимая удар на себя, ограждая младшего.

Фарук издал низкий, протяжный стон, снова проводя рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость и разочарование.

— Ну и делов вы натворили, — выдохнул он. — Ну и делов...

Ламин выпрямился, его взгляд снова стал твердым. Он посмотрел прямо на отчима, игнорируя сжавшуюся рядом Монику.

— Что бы вы сейчас ни сказали, — его голос прозвучал четко и без колебаний. — Это не остановит то, что между нами есть. Вы не можете приказать нам перестать чувствовать.

Мужчина удивлённо приподнял брови, его губы уже раскрылись для очередного взрыва. Но прежде чем он успел что-то сказать, Шейла мягко положила руку ему на спину. Её прикосновение было успокаивающим, почти умоляющим.

— Милый, — тихо произнесла она. — Посмотри на них. Они... они просто подростки. Их гормоны играют... — она сделала паузу, глядя на обоих с каплей понимания. — Они не подумали о последствиях. Они просто... увлеклись.

Её слова повисли в воздухе, предлагая более простое, менее опасное объяснение. Не любовь, а всего лишь гормоны. Это была соломинка, за которую мог ухватиться Фарук, чтобы не утонуть в пучине настоящего скандала. Он смотрел на жену, потом на Ламина и Монику, и суровые черты его лица понемногу смягчались, уступая место усталой растерянности. Возможно, это было легче принять. Возможно.

— Запретить вам, — он произнёс тихо. — Всё равно что приказать приливу развернуться. Вы не послушаете. Вы будете встречаться тайком, врать, изворачиваться... и ненавидеть нас за эти стены.

Он поднял глаза, и его взгляд скользнул по их лицам — по упрямому, готовому к бою лицу Ламина и по испуганному, но твёрдому лицу Моники.

— Я не хочу быть тюремщиком для своих детей, — голос Фарука дрогнул. — Но я не могу и смотреть, как вы рушите себе жизни. Сплетни, осуждение... это не шутки. Вы не понимаете, с какой силой мир любит разрывать на части тех, кто посмел быть другим. Тем более Ламин известен на весь мир.

Он помолчал, выбирая слова.

— Вот что будет, — он посмотрел на них прямо. — Вы не скрываетесь. Но вы и не выставляете напоказ. Вы даёте мне слово, что будете вести себя благоразумно. Очень благоразумно. Никаких глупостей на людях. Вы — брат и сестра. И точка. А всё остальное... — он тяжело вздохнул. — Я ведь не могу вам запретить видеться. Просто... будьте осторожнее...

Ламин не кивнул, не дал формального согласия. Он просто посмотрел на отчима — и в его взгляде уже не было огня, а было тяжёлое, взрослое понимание.

— Мы не будем вас подводить, — тихо сказал он.

Моника молча прижалась к его плечу. Фарук видел этот жест, видел, как её пальцы вцепились в рукав парня. Его губы плотно сжались, на мгновение в его глазах вспыхнула старая искра, но он подавил её, лишь глубже вжавшись в спинку кресла.

— Ладно, — он выдохнул. — Ладно. Идите. Спокойной ночи, — он сделал паузу, его взгляд стал твёрдым. — По разным комнатам.

Эти три слова повисли в воздухе ледяными осколками. Они не были произнесены с гневом, но в них была непреложная точка. Это был не просто совет. Это был последний рубеж, который он проводил для них.

Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел из гостиной, оставив дверь приоткрытой. Шейла бросила на них последний взгляд — полный тревоги, любви и немого извинения — и последовала за мужем.

В опустевшей гостиной воцарилась тишина. Ламин медленно, почти нехотя убрал руку с её плеча. Его пальцы разжали её хватку на рукаве.

— Значит, будем осторожны, — повторил он свои же слова, а потом мягко улыбнулся, заглядывая ей в глаза. — Иди. Я проверю, все ли спят, и потом пройду к тебе.

***

Утро было серым и прохладным. Кухня пахла молотым кофе. Моника двигалась молча, почти механически: насыпала в турку ложку за ложкой, заливала ледяной водой, ставила на медленный огонь. Пока кофе закипал, поднимаясь пеной к краям, она достала из шкафа два небольших термоса — тёмно-синий и малиновый. Вымыла их с особым тщанием, будто в этом ритуале был скрыт какой-то смысл.

Когда густая ароматная жидкость была готова, она разлила её по термосам, не подслащивая. Он пил кофе чёрным. Как и она. Это маленькое сходство почему-то сейчас казалось важным.

Сзади послышались шаги. Она обернулась. В дверном проёме стоял Фарук, уже одетый, с ключами от машины в руке.

— Доброе утро, — произнёс он.

— Доброе утро, — ответила она, опуская глаза к термосам.

Тишина повисла снова. Она закрутила крышки, поставила термосы на стол. В этот момент на кухню спустился Ламин. Он был уже в куртке, его взгляд сразу нашёл Монику.

— Я жду тебя в машине, — сказал он, кивнув в сторону выхода.

Но Фарук был быстрее.

— Я сам довезу Монику до школы, — заявил он, в его голосе не осталось места возражениям.

Ямаль замер. Его взгляд метнулся к отчиму, потом к девушке.

— Но... — начал он.

— Это не обсуждается, — отрезал мужчина. Его лицо не дрогнуло.

Они обменялись тяжёлыми взглядами. Потом Ламин тяжело вздохнул, сдаваясь. Брюнетка подошла к нему. Они нежно обнялись, его рука скользнула по её пиджаку. Она сунула ему в руку синий термос.

— Держи, — прошептала она. — Твой.

Фарук молча наблюдал за этой сценой, его взгляд прожигал их насквозь. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любого крика.

— Поехали, — бросил он Монике, разворачиваясь к выходу.

Она кивнула, на последнюю секунду задержав взгляд на Ламине и пошла за отцом, оставляя за спиной горький привкус утра, который мог бы быть совсем другим.

Дверь автомобиля захлопнулась с глухим щелчком. Фарук завёл двигатель, и машина плавно тронулась с места.

Первые несколько минут они ехали в полной тишине. Моника притворялась, что с интересом разглядывает проплывающие за окном улицы, чувствуя на себе тяжесть его невысказанных мыслей.

— Нам нужно поговорить, Моника, — его голос прозвучал резко, нарушая тишину.

Она вздрогнула, но не повернулась к нему.

— Мы уже всё обсудили прошлой ночью.

— Обсудили? — он фыркнул. — Мы установили правила. Но я не уверен, что ты до конца понимаешь, почему они необходимы.

— Я всё прекрасно понимаю.

— Вряд ли, — он резко свернул на очередной перекрёсток. — Иначе ты бы не смотрела на него так, будто готова проглотить целиком. Ты не понимаешь, как это работает у парней. Для них всё просто: есть цель — есть результат. И когда цель достигнута...

— Хватит! — резко оборвала она его, наконец повернувшись к нему. Её щёки горели. — Я не хочу это обсуждать.

— А придётся! — его ладонь с силой хлопнула по рулю. — Потому что я не позволю тебе совершить ошибку, последствия которой будешь расхлёбывать ты одна! Он получит то, что хочет, а тебе останется лишь испорченная репутация и куча сплетен.

Дамиба резко повернулась к нему.

— О да, — её голос зазвучал ледяно и язвительно. — Ты эксперт в вопросах репутации и последствий. Расскажи мне, папуля, как ты справлялся с последствиями своих... ошибок? Или твои правила работают только для других? Только для меня и Ламина?

Она видела, как он напрягся, как его пальцы сжали руль ещё крепче. Он на секунду замолчал.

— Не знаю, кто тебе наговорил всякого... — начал он, но голос его сдал, потеряв прежнюю уверенность.

— Правда глаза колет? — она горько усмехнулась, наслаждаясь его замешательством. — Напоминаю, перед тобой сидит живое доказательство.

— Хватит! — его голос прозвучал громко, заставляя её вздрогнуть. Он резко притормозил, съехав на обочину, и повернулся к ней. Его лицо было бледным. — Это было давно. И мы... мы с Шейлой всё обсудили. Мы разобрались. Все мы совершаем ошибки, Моника.

— О, конечно! — её смех прозвучал резко и неестественно. — Ты совершаешь ошибку — это «всё обсудили и разобрались». А я совершаю ошибку — и сразу испорченная репутация и сплетни! Очень удобная двойная мораль! Может, тогда и мне дашь шанс «всё обсудить и разобраться» с тем, кого я люблю, без твоих нравоучений?

Она выпалила это на одном дыхании, её грудь вздымалась от ярости. Она видела, как его лицо дрогнуло, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, прежде чем они снова стали холодными. Он смотрел на неё несколько секунд, тяжело дыша. Гнев в его глазах постепенно угасал, сменяясь сложной, невыразимой усталостью. Он откинулся на спинку сиденья и провёл рукой по лицу.

— Хорошо, — произнёс он тихо, и его голос звучал сдавленно. — Допустим, ты права. Допустим, я лицемер. Но это не отменяет фактов, — он повернулся к ней. — Если уж ты так решила... если это действительно неизбежно... то, ради всего святого, хотя бы предохраняйся.

Моника замерла. Она ожидала чего угодно — новых криков, угроз, запретов, — но только не этого. Её щёки запылали уже по другому поводу. Она отшатнулась.

— Что? — выдохнула она, не веря своим ушам.

— Ты прекрасно слышала, — он не отводил взгляда, его лицо было серьёзным и строгим. — Я не буду читать тебе лекции о морали, раз уж моя собственная, как выяснилось, небезупречна. Но я буду говорить с тобой о безопасности. О твоём здоровье. О твоём будущем, — он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в её сознание. — Потому что одна ошибка, один необдуманный поступок в порыве страсти... и вся твоя жизнь может пойти под откос. Не из-за сплетен, чёрт возьми. Из-за нежелательной беременности в семнадцать лет.

Он говорил жёстко, прямо, без прикрас. Его слова были грубыми и неудобными, но в них не было лжи.

— Вы соблюдаете это? — спросил он. — Или твой романтичный идеал любви не включает в себя и это?

— Яблоко от яблони, — из её груди вырвался короткий, горький, почти истерический смешок. — Очень странно это слышать от человека, который сам в своё время пожалел несколько евро на резинку, а потом хвастался за голову, видя перед собой семнадцатилетнее создание.

Она видела, как его лицо побелело. Как скулы напряглись, а в глазах вспыхнуло что-то дикое и опасное.

— Моника, я серьёзно! — его голос прорвался низким, хриплым рыком. — Это не шутки! Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, это какая-то игра в «ой, а помнишь, как папа был молод и глуп»? Это твоя жизнь! Твоё будущее! И я не позволю тебе угробить его из-за какой-то юношеской ерунды!

— Между нами ещё ничего не было, — её голос сорвался.

Он сидел неподвижно несколько секунд, переваривая её слова. Его брови медленно поползли вверх, а напряжённые линии вокруг рта смягчились от искреннего изумления.

— Ничего? — переспросил он, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало чистое, неподдельное удивление, без примеси гнева или осуждения. — Совсем ничего?

Дамиба молча покачала головой, не в силах выдержать его взгляд. Стыд и облегчение смешались в ней в странный, горький коктейль.

Фарук откинулся на спинку сиденья и громко, с облегчением выдохнул. Он провёл рукой по лицу, и на мгновение его плечи расслабились, сбросив часть чудовищного напряжения.

— Слава Богу, — прошептал он больше для себя, чем для неё. — Значит, ещё не всё потеряно. Значит, есть ещё в тебе хоть капля благоразумия.

Забавно, что благоразумие было именно у Ламина.

Он снова посмотрел на неё, и его взгляд стал другим — менее суровым, более оценивающим.

— Значит, всё это... вся эта тайна, вся эта страсть... — он аккуратно подбирал слова. — Пока ограничивается объятиями и... совместным сном?

Брюнетка кивнула, чувствуя, как её уши горят. Признаваться в этом ему было в тысячу раз унизительнее, чем если бы между ними и вправду что-то было.

Мужчина медленно кивнул, переваривая информацию. Казалось, его представление о ситуации кардинально изменилось за последние секунды.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Это... это меняет дело. Это даёт нам время. Используй его с умом, Моника. Подумай. Взвесь всё. Не позволяй гормонам затмить разум. Потому что если ты сделаешь этот шаг... обратной дороги уже не будет.

— Мы можем завершить этот диалог? — не выдержала Моника. Она больше не могла выносить этот унизительный разбор её сексуальной жизни.

Фарук вздохнул, но кивнул. Он посмотрел на дорогу перед ними и резко затормозил. Машина плавно остановилась перед массивными чёрными коваными воротами «Пиа де Саррии». За ними простиралась идеально ухоженная территория, которая сегодня казалась ей не элитной школой, а самой красивой тюрьмой в мире.

— Ладно, — выдохнул он, выключая зажигание. — Мы приехали. И... будь осторожна.

Моника ничего не ответила. Она лишь кивнула, потянулась за ручкой двери и вышла на прохладный утренний воздух, не оглядываясь. Хлопок дверцы прозвучал как точка, поставленная в самом неприятном разговоре в её жизни.

Она не обернулась, когда его машина тронулась и медленно исчезла за поворотом. Она просто стояла перед воротами, сжимая ремень своей сумки, и смотрела на фасад школы, который как всегда казался чужим и враждебным. Впереди был долгий день, полный допросов, взглядов и шёпота за спиной. И единственный человек, который мог сделать его хоть немного легче, теперь был от неё отделён не только этими воротами, но и новыми, невидимыми стенами, которые возвёл её же отец.

***

День, вопреки всем ожиданиям, стал лучше. Воздух в «Пиа де Сарриа» словно прочистился. Допрос и последовавшее за ним расследование приняли на себя весь гнев и страх, оставив после себя странное, нервное затишье.

Моника шла по коридорам и наблюдала за этим новым миром. Чёткая, незыблемая иерархия, годами царившая в школе, рушилась на глазах. Она трещала по швам, как лед под первым весенним солнцем.

Элита, ещё вчера послушно шедшая за Алекс единой, отутюженной толпой, теперь была расколота. Девочки из её ближнего круга, обычно ловившие каждый её взгляд, теперь перешёптывались в углах, бросая на свою бывшую королеву косые, недоверчивые взгляды. Они не подходили к ней, не смеялись её шуткам, не ловили её милостивого кивка. Они словно осознали, что их неприкосновенность — иллюзия, что полиция может прийти и за ними, и их статус не спасёт.

Алекс пыталась сохранить маску безразличия, но её знаменитая ухмылка срывалась, превращаясь в нервное, злое подергивание в уголке рта. Она отдавала приказы — ленивым, привычным тоном — но её либо не слышали, либо делали вид, что не слышат. Одна из её бывших приспешниц даже осмелилась огрызнуться, бросив что-то резкое через плечо, и Падилья замерла на месте, ошеломлённая таким неповиновением.

А это она ещё не знала о том, что Ламин теперь встречается с Моникой.

Все были на нервах. Все друг с другом перессорились. Старые союзы рассыпались, вытаскивая на поверхность давние обиды и зависть. Две подруги язвительно спорили у шкафчиков, делясь друг с другом какими-то претензиями, копившимися годами. Группа парней, обычно неразлучная, молча и угрюмо расселась по разным углам столовой.

И в этом хаосе Моника чувствовала себя... странно свободной. Невидимая клетка, в которой она существовала все эти месяцы, вдруг распахнулась. На неё больше не косились с привычной ненавистью или презрением — все были слишком заняты собой, своими страхами и своими внезапно вспыхнувшими конфликтами.

Она шла по коридору, и её никто не останавливал. Никто не бросал в спину колкости. Она была невидимкой, и впервые это было не больно, а... легко.

Алекс медленно водила вилкой по тарелке, выслушивая восторженный лепет одной из своих спутниц. Её улыбка была холодной и снисходительной.

Идиллию нарушил резкий скрежет металла по пластику. Моника с силой отодвинула поднос с едой прямо из-под носа Падильи и без приглашения опустилась на свободный стул рядом.

— Какого...? — фыркнула Алекс, её идеально подведенные глаза сузились от возмущения и неподдельного удивления. Она откинулась на спинку стула, изучая непрошеную гостью с видом королевы, которой принесли не то подношение.

Но её взгляд встретился со взглядом Моники — твёрдым, прямым, полным немого вызова. В нём не было ни страха, ни подобострастия, только холодная решимость.

Алекс замерла на секунду. Затем её губы сложились в тонкую, понимающую улыбку. Она ленивым движением кисти, не отводя глаз от брюнетки, отмахнулась от своих фрейлин.

— Дайте нам минутку, девочки, — произнесла она безразличным тоном, словно прося передать соль.

Спутницы, бросив на Монику недоуменные и немного испуганные взгляды, поспешно схватили свои подносы и ретировались к другому столу.

Когда они остались одни, Алекс медленно положила вилку на тарелку.

— Ну? — она повернулась к девушке, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. Её взгляд стал пристальным и колким. — Чего тебе, Дамиба? Решила попрактиковаться в самоубийстве через общение со мной? Или просто аппетита не было и захотелось поссориться?

Уголки губ Моники дрогнули в язвительной, безрадостной улыбке.

— О, у меня прекрасный аппетит, — парировала она. — Но вдруг захотелось... поговорить. По душам.

Алекс медленно подняла идеальную бровь. Её выражение лица оставалось невозмутимым, почти скучающим.

— По душам? — она растянула слова, наполняя их лёгкой насмешкой. — С чего это вдруг? У нас с тобой нет общих душ, Дамиба. У нас даже общих тем для разговора нет.

— Как же нет? — Моника наклонилась чуть ближе. — Беатрис Батиста. Вроде бы общая тема для всей школы.

Имя повисло в воздухе между ними. На лице Падильи не дрогнул ни один мускул. Ни тени печали, ни намёка на беспокойство. Лишь лёгкое, холодное любопытство.

— Беатрис? — произнесла она имя так, будто пробовала на вкус редкое, но не особо интересное блюдо. — И что о ней? Трагедия, да. Жаль девочку. Но что я могу поделать?

— Жаль? — Моника не смогла сдержать едкой ухмылки. — Сердечное соболезнование. А я-то думала, вы общались.

Алекс рассмеялась — коротко, сухо, без единой нотки веселья.

— Милая, я её динамила во всю, — пожала она плечами, и этот жест был настолько отстранённым и естественным, что в нём не было и капли наигранности. — Она знала правила игры. И, видимо, не выдержала темпа. Это печально, но это её выбор.

— То есть ты не думаешь, что твоё издевательство над ней могло стать причиной самоубийства?

Она посмотрела на Монику прямо.

— Ты чего хотела-то? Услышать, что я рыдаю в подушку по ночам? Или что я виню себя? — покачала она головой. — Я не виню себя. Я не заставляла её брать в руки лезвие. У каждого свой путь и своя ответственность. Она выбрала свой. Жестоко? Возможно. Но честно.

Дамиба смотрела на неё, и постепенно её собственная ярость начала угасать, сменяясь почти что леденящим изумлением. Не из-за бессердечия Алекс — а из-за её пугающей, абсолютной искренности. Она не притворялась. Она действительно не чувствовала ничего. Ни капли вины, ни крупицы горя. Её мир был выстроен на иных принципах, и в нём не было места для подобных слабостей.

— Скажи мне честно, — голос Моники стал твёрже. — Мог ли её кто-то шантажировать? Угрожать? Может, у неё были проблемы, о которых ты знала?

Падилья медленно, преувеличенно выразительно, наклонила голову. На её губах играла лёгкая, ядовитая улыбка.

— Это что, допрос, детектив Дамиба? — мягко цокнула она языком. — Ты сейчас достанешь блокнотик и начнёшь записывать?

— Алекс... — предупреждающе прошипела Моника, её пальцы сжались в кулаки под столом.

— Что Алекс? — девушка развела руками с театральным безразличием. — Кто угодно мог её шантажировать. У кого угодно могли быть к ней претензии, — пожала она плечами. — Я не её личный куратор. И, если честно, последние недели я её почти не видела. Обычно она у меня за спиной тенью ходила, а тут... как сквозь землю провалилась. Хотя я даже не заметила сначала.

Моника несколько раз хлопнула ресницами.

— Жаль, конечно, что так вышло, — снова взяла свою вилку Падилья, словно тема была исчерпана. — Но решать чьи-то проблемы — не моя стихия. Если хочешь играть в спасительницу, ищи свои ответы где-нибудь в другом месте.

Она отвернулась, её поза ясно давала понять, что разговор окончен. Дамиба сидела, ощущая ледяную пустоту в груди. Она пришла сюда за правдой, а обнаружила нечто гораздо более пугающее — абсолютную, всепоглощающую пустоту, где смерть другого человека не значила ровным счётом ничего.

Но как бы то ни было, что-то глубоко внутри Моники, какой-то тихий, но настойчивый внутренний голос подсказывал ей, что причина смерти Беатрис была не в Алекс. Эта мысль была не оправданием, а скорее леденящей душу подсказкой. Падилья была симптомом, ядовитой средой, в которой существовала Беатрис. Но не той последней каплей.

Настоящая причина, тайна, приведшая к трагедии, была где-то там, в тени, возможно, гораздо страшнее и сложнее, чем простая жестокость школьной королевы. И это осознание было пугающим. Потому что это означало, что настоящий монстр, если он и существовал, всё ещё был на свободе. И он мог быть кем угодно.

***

Моника, закутавшись в мягкий шерстяной плед, пахнущий лавандой и домашним уютом, прислушалась к тишине. За стеной было тихо. Сейчас или никогда. Она сделала глубокий вдох, словно ныряя в воду, и тихо приоткрыла дверь, чтобы бесшумно проскользнуть в коридор.

Но едва она переступила порог, как из полумрака перед ней возникла высокая, массивная фигура. Фарук стоял, прислонившись к косяку спальни, будто поджидая её. В руках он держал толстую папку с документами, а на лице играла лёгкая, деланная усталость.

— Ещё не спишь, Моника? — спросил он, и его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине.

Она замерла, сжимая край пледа так, что костяшки пальцев побелели. Сердце упало где-то в районе пяток.

— Я... хотела воды, — солгала она, чувствуя, как горит лицо.

— Отлично, — он легко оттолкнулся от косяка и сделал шаг навстречу, мягко, но неуклонно заслоняя ей путь вниз по коридору. — Я как раз хотел с тобой кое о чём поговорить. Как раз по поводу воды, кстати. Кажется, фильтр в кулере нужно менять. Садись, обсудим.

Он кивнул головой в сторону её кровати, уже двигаясь в том направлении, не оставляя ей выбора.

— Сейчас действительно не лучшее время... — попыталась она возразить, но он уже зашёл внутрь и уселся в кресло, отложив папку на журнальный столик.

— Пустяки, пять минут, — он улыбнулся. — Шейла говорит, ты плохо ела сегодня. Это из-за нашего разговора? Или из-за всего этого... хаоса в школе?

Моника, стиснув зубы, медленно побрела к кровати и опустилась на самый её край, как можно дальше от него. Её план рушился на глазах, и внутри всё закипало от бессильной ярости.

Он говорил. Говорил о фильтрах для воды. О новых правилах безопасности в школе после инцидента. О том, что, возможно, стоит нанять ей репетитора по иностранному языку. Его слова текли плавно и неумолимо, как густой сироп, затягивая её в трясину бессмысленного разговора. Она односложно отвечала, кивала, чувствуя, как её веки становятся тяжелее с каждой минутой. Она пыталась поймать паузу, чтобы извиниться и уйти, но он мастерски заполнял каждое молчание новой темой — то безвредной, то слегка щекотливой, требующей её внимания.

— Кстати, о Ламине... — он как бы невзначай бросил, и она вздрогнула, моментально протрезвев. — Он сегодня сам не свой. Ничего не случилось?

Действительно, не его же девушку похитили сегодня утром из его же объятий.

— Нет, — выдавила она, сжимая плед. — Всё нормально.

— Хорошо, что нормально, — он кивнул и снова повернул разговор на предстоящие каникулы, словно и не было никакого опасного вопроса.

Так продолжалось вечность. Моника чувствовала, как её энергия уходит, сменяясь тяжёлой свинцовой усталостью. Её гнев тонул в этом море слов, превращаясь в апатичное истощение. Она уже не мечтала о тайной встрече; она мечтала только об одном — чтобы это закончилось.

И Фарук, словно уловив этот момент, мягко зевнул и потянулся.

— Боже, уже поздно, — произнёс он с наигранным удивлением, глядя на часы. — Прости, что задержал тебя. Ложись спать. Тебе нужен отдых.

Он поднялся, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Моника молча кивнула. Внутри всё кричало от разочарования, но тело двигалось на автопилоте, повинуясь его воле.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Она рухнула на кровать, зарывшись лицом выподушку и слушая, как его тяжёлые шаги удаляются по коридору. Он выиграл. Он довёл её до того, что единственным её желанием стал сон, а не кое-кто другой. И самое ужасное было в том, что он сделал это так мастерски, так ненавязчиво, что у неё даже не было повода для открытого бунта. Просто ещё один вечер под неусыпным контролем. Просто ещё одно поражение в этой тихой войне.

***

tg: spvinsatti