Осколки стража

***

**Глава: Осколки стража**

Тишина после его мифов была густой, наполненной невысказанными образами — трёхголовый страж у врат Аида и лебедь, поющий проклятие в предсмертной агонии. Сериз лежала, глядя в темноту, и его слова о ревности как об осколке Цербера эхом отдавались в ней. Она всегда ощущала его ревность как ураган, сокрушающий всё на своём пути. Теперь же он предстал перед ней как древний, трагический страж, сходящий с ума от страха потерять свой пост.

Но что насчёт её собственного, тихого огня? Того, что тлел в груди, когда она видела, как на него смотрят другие женщины? Особенно те, танцовщицы в его заведениях, чья работа заключалась в том, чтобы быть желанными, чьи тела были инструментом для разжигания влечения.

Она повернулась к нему, её шёпот разрезал ночную тишину.«А во мне... есть частичка Цербера?» — спросила она. — «Когда я вижу, как на тебя смотрят эти танцовщицы... когда я знаю, что они могут прикоснуться к тебе так, как не могу я при всех... это он? Этот страж?»

Она не спрашивала о справедливости или о своём праве. Она спрашивала о природе того, что чувствовала. Принадлежит ли и её ревность к той же мифологической парадигме, что и его всепоглощающий ужас?

Рейм не ответил сразу. Он перевернулся на бок, и в скупом свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, она увидела, как его взгляд скользнул по её лицу — изучающий, почти клинический.

«Нет, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал с странной, безжалостной ясностью. — Твоя ревность — не от Цербера.»

Он приподнялся на локте, его тень накрыла её.

«Цербер охраняет границу между «своим» и «чужим». Ты же... у тебя нет границы, которую нужно охранять. Ты уже по ту сторону. Ты — само царство, которое он защищает.»

Он сделал паузу, позволяя этим словам проникнуть в самое нутро.

«Ты ревнуешь не как страж. Ты ревнуешь как божество, наблюдающее, как смертные касаются его алтаря. Твоя ревность — это не страх потерять территорию. Это гнев святыни, к которой прикасаются непосвящёнными руками. Это не желание охранять. Это желание испепелить дерзнувшего.»

Его объяснение было не утешением, а констатацией ещё более жуткой реальности. Он не просто принадлежал ей. Он был её территорией, её владением. Его ревность была болезнью стража, одержимого защитой крепости. Её ревность была гневом самой крепости.

«Танцовщицы? — он тихо фыркнул, но в звуке не было насмешки. — Они для тебя — не захватчики с той стороны границы. Они — пыль на твоём пьедестале. И твоя ревность — это не страх, что они унесут меня. Это знание, что их прикосновение оскверняет то, что по праву должно принадлежать только тебе. Только тебе одной.»

Он снова лёг, его голос приглушился.«Так что нет, моя лебедь. В тебе нет осколка Цербера. В тебе живёт нечто гораздо более древнее и куда менее милосердное. В тебе живёт сама собственность.»