Глава тринадцатая. Блестящая кроватка, на которой спят...

...самые красивые на свете куклы

Театр иллюзий «Тругбильд» возвышался посреди небольшого пустыря между мостом, перекинутым через бурную речку, и мрачными трёхэтажными домами Марленфурта. Альбрехт с заметным сожалением оставил автомобиль в сухих зарослях прибрежных кустов и оглядывался на неё всё то время, что они шли к театру под молчаливым наблюдением тусклых фонарей.

Вход в театр ожидаемо был закрыт. Эль подёргала за ручку, потом упрямо начала трясти её, будто одной лишь грубой силой могла заставить дубовые доски сдвинуться с места. Облупившаяся краска, покрывающая здание, походила на кожу больного проказой. Между «струпьями» чернели пятна плесени. В воздухе, несмотря на холод, витал густой запах речной тины и влажных камней.

— Да чтоб тебя...

Отряхнув перчатку, Эль спрыгнула с крыльца и завернула за угол. Она медленно шла вдоль стены, из-за нароста лишайников кажущейся живой, дышащей, и настороженно прислушивалась к хрусту под ногами, надеясь, что наступает на ветки и пустые речные раковины, а не человеческие кости. Альбрехт следовал за ней, то и дело спотыкаясь.

Лестница возникла из мрака внезапно, как скорчившийся скелет исполинского насекомого. Чёрное кованое железо, покрытое язвами ржавчины, извиваясь, уходило вверх, к узкой площадке, которая была освещена пошатывающейся на ветру масляной лампой. Жёлтый свет горел и за мутным стеклом крошечного, похожего на бойницу окна. Эль заинтересованно склонила голову, пытаясь рассмотреть спрятанную за слоем грязи комнату, но потерпела неудачу.

— Кто или что может жить в такой дыре?

Хессель потрогал перила и скривился, глядя на оранжевые следы ржавчины на пальцах.

— Надеюсь, тот или та, кто может дать мне финальные ответы, — ответила Эль. — И хорошо, если этот человек ещё жив...

Она осторожно начала подниматься. Первая ступенька с жалобным скрежетом прогнулась до самой земли. Холодное железо прожигало ладонь даже через перчатку. С каждым шагом «Тругбильд» будто оживал: тени его стен, труб и раскрытых кое-где пустых окон шевелились и, вытягивая тёмные щупальца, обвивались вокруг её ног.

— Есть кто? — громко спросила Эль, постучав по стеклу.

Никто не ответил. Щупальца-тени недовольно уползли обратно во тьму.

— Попробуем открыть? — предложил Альбрехт.

— Да, пожалуй...

Альбрехт взялся за край двери, больше похожей на смятый пласт металла, — и та вдруг, легко поддавшись, открылась сама по себе. Пространство, прячущееся за небольшим окном, оказалось огромным. Свет от множества ламп падал косыми лучами на серые звёзды из папье-маше, уродливые восковые маски, парики со спутанными прядями и картонный макет замка с покосившимися, кое-где порванными башнями. Плащи, украшенные потускневшими стеклянными камнями, протёртые бархатные камзолы, бальные платья с костяными кринолинами лежали, висели и даже сидели, словно актёры испарились из них волшебным образом, во всех возможных углах помещения.

Несмотря на вполне осязаемое и заметное запустение, здесь всё же кипела тихая жизнь. Неслышно заглянув за груду парчи, напоминающей сброшенную кожу, Эль увидела сидящего на высоком табурете человека. Он был болезненно худой, практически невесомый — самая настоящая тень в клетчатой жилетке и рубашке с закатанными до локтей рукавами. На длинном крючковатом носу сидели очки с толстыми линзами, а цепкие пальцы, двигаясь с невероятной скоростью, орудовали иглой, которая впивалась в щёку печального плюшевого медведя.

Вокруг него — на столе, стульях, полках, гипсовых подставках — восседали куклы. Эль смотрела на них, не в силах оторвать взгляд. У одной из заплесневелого деревянного плеча «росла» новая рука из полированной слоновой кости — слишком прекрасная, слишком живая для столь слабого тельца. Лицо другой заменяла сетка из тонкой проволоки с приклеенными кое-где кусками замши телесного цвета; третья же терпеливо ждала, когда к её плешивой голове пришьют новые волосы.

Разочарованный вздох заставил Эль встрепенуться. Стряхнув с себя наваждение, она грубо спросила:

— Что вы тут делаете?

Человек в жилетке поёжился. Его бледные губы дрогнули и приоткрылись.

— Живу. И они живут, пока Отто, то бишь я, шьёт. Нам надо играть спектакль. — Он ткнул пальцем на миниатюрный макет сцены, где были расставлены разноцветные фигурки. — Изо дня в день. Занавес опускать нельзя. Можно только остановиться... на ночь. А утром опять играть, шить, играть, шить...

— Он не в себе, да? — прошептал Альбрехт.

— Помолчите немного, — так же шёпотом ответила Эль и повысила голос: — Вы знакомы с Карлом и Томасом Видеманнами?

Игла замерла, но через мгновение вновь нырнула в плюш.

— Калле и Томми? Пожалуй... Да, знаком.

— Тогда не будем тратить время. — Эль подошла ближе. Игрушечный медвежонок посмотрел на неё пустым пуговичным глазом. — Расскажите всё, что знаете о том, как Томас стал Карлом, о его воспитанниках, спектакле и чёртовом деревянном Щелкунчике, и можете дальше спокойно... — Она запнулась и закончила уже не так уверенно: — Заниматься тем, что вам нравится.

— Деревянном? — Круглые чёрные глаза за стёклами очков удивлённо моргнули.

Эль напряглась.

— Да. Здоровенная кукла, в пасти которой может поместиться ребёнок.

— Ах, это... — Отто перекусил нить жёлто-серыми зубами. — Это не Щелкунчик. Точнее, он, но не совсем...

— То есть?

— Первая модель, — туманно ответил он. — Всего-навсего неудачный образец, далёкий как от идеального результата, так и от самой задумки. Просто баловство.

— Подробнее! — беспокойно потребовала Эль.

— Томми, который нынче называет себя Калле, хочет поставить идеальный спектакль. А для этого ему нужна не труппа, а всего один артист, способный сыграть всё и всех безукоризненно. — Отто положил медведя на стол и вытер ладони о штаны. — А где можно найти такого человека? Только сделать его самому.

Эль стало холоднее от понимания, к чему ведёт Отто. Она вспомнила «чудище», во рту которого нашли «Фрица»: длинная шея, жуткое лицо, странное тело, глаза-протезы — всё собрано из разных материалов, как пазл, сложенный из уцелевших фрагментов разбитых скульптур.

— Целью его жизни было дождаться подходящего момента, чтобы начать создание талантливого артиста. Он давал подопечным задания, требующие артистичности и умения справляться с возможными трудностями, наблюдал за тем, у кого получалось лучше, а от ненужного материала избавлялся.

— Труде и вы ему помогали? — прямо спросила Эль.

— Бывало, — отозвался Отто. — Томми-Калле хорошо знает, на что надавить, чтобы заставить человека подчиняться... Впрочем, это дело давно минувших дней. Насколько мне известно, тот самый «подходящий момент» уже наступил. И наверняка прямо сейчас Томми-Калле создаёт своего прекрасного артиста, о котором мечтал...

Отто поднялся, переложил на край стола стопку пыльных книг и, подняв плоский конверт, протянул его Эль.

— Послание от человека, который всё знает. И который следит за вами, куда бы вы ни отправились. Но прежде чем вы его откроете, я хотел бы вам сказать... — Он наклонился к Эль и шепнул: — Уезжайте из Хакелица, пока ещё можете. Забудьте об этом месте. Оно захвачено тёмными силами, и вы проиграете, если останетесь.

Она усмехнулась, распечатав конверт.

— У меня давние счёты с тёмными силами, Отто. Я их не боюсь. Наоборот, как бы я ни отзывалась о Хакелице, я чувствую себя здесь как дома. И уезжать лишь потому, что тут поселилось зло, не хочу. Тем более что ни одно зло не будет сильнее того, которое посеяла моя семья...

— Вы пожалеете о своём решении, когда осознаете, что не имеете собственной воли. — Отто лихорадочно откашлялся и растёр выступившую изо рта кровь по губам. — Думаете, вы сами меня нашли? Думаете, вам повезло, что я не стал молчать и сразу рассказал вам всё, о чём вы хотите знать? Нет. Вам не повезло. Некто крайне могущественный привёл вас сюда по выложенной им дорожке, и он же заставил меня признаться. И когда вам кажется, что двери открываются перед вами потому, что вы хороши в разгадывании загадок, на самом деле вам оказывают услугу...

Эль его уже не слушала. Сжав хрустнувший лист бумаги, она жадно вчиталась в аккуратно выведенные строчки.

«Здравствуй, Мия!

Надеюсь, тебе было интересно навещать полубезумных стариков, пока то, что истинно стоило твоего внимания, оставалось в тени. Смотря на твои попытки подражать отцу, невольно задаёшься вопросом, правильно ли сделал старина Вильхельм, когда назначил наследницей именно тебя. Почему-то мне кажется, что он бы разочаровался, глядя, как ты бессмысленно бегаешь туда-сюда, зачем-то отодвигая момент поимки преступника! Как и твой товарищ комиссар, я не понимаю, что тебе это дало.

Но меня радует, что тебя удалось так легко вернуть в Хакелиц. Мне пришлось подумать, каким образом будет лучше это сделать, и дорогой Томас Видеманн оказался вполне неплохим вариантом! Он давно хотел провернуть что-то блистательное напоследок, перед тем как окончательно уйти на покой, поэтому неудивительно, что моё предложение его заинтересовало.

Думаешь, ты бы поймала его, освободила детей и уехала обратно, в свою безопасную (на самом деле небезопасную, и ты это тоже понимаешь!) крепость? Спешу тебя огорчить: раскрывшееся хобби Видеманна — не что иное, как вступительная часть к чему-то более масштабному и увлекательному. Поэтому не мучай бедного Отто, которому осталось жить от силы месяц, и поезжай-ка в мастерскую Томаса. Там тебя ждёт сюрприз.

Хочешь, сразу раскрою секрет?

Это сюрприз от Вильхельма-младшего.

Как найдёшь его, забирай и жди, когда придёт Песочный человек.

Х.

P.S. Ах да. Мой тебе дружеский совет: присмотрись-ка получше к херру барону».

Эль не стала тратить ни секунда на шок или бесплодные попытки вспомнить, кто в почти забытом прошлом называл её Мией. Безжалостная ледяная решимость накрыла её, вытеснив из головы всё, кроме сути издевательского письма. Каждая строчка в нём была одновременно ключом и капканом, а у неё не оставалось выбора, кроме как шагнуть внутрь.

Она посмотрела на Альбрехта, который, судя по вытянувшемуся лицу, уже понял, что содержание письма не сулит ничего хорошего, и категорично сказала:

— Меняем курс, господин комиссар. Едем в мастерскую Томаса Видеманна. Сейчас же.

Она направилась к выходу, крепко сжимая рукоятку спрятанного под пальто револьвера Хесселя. Бьющиеся друг о друга мысли судорожно складывались в запутанную схему: возвращение в Хакелиц, Томас Видеманн — обычная приманка, спектакль воспитанников — всего лишь верхушка преступлений, подсказки о Вильхельме-младшем, Щелкунчик, Песочный человек...

Откуда тут вообще взялись персонажи произведений Хоффманна?

Ещё и этот постскриптум... «Присмотрись-ка получше к херру барону». Она скрипнула зубами.

— А то я и без тебя не знаю, что к нему надо присмотреться!

— Вы что-то сказали? — спросил запыхавшийся Альбрехт.

— Да, — буркнула Эль, забираясь в автомобиль. — Поторопитесь, иначе всё может стать куда хуже, чем есть сейчас!..

Она не ошиблась. Швейная мастерская Карла — Томаса — Видеманна встретила их крыльцом, полностью залитым кровью. Цепочка размазанных следов вела к двери позади стойки, за которой всего несколько дней назад стоял добродушный — на первый взгляд — Вайнахтсманн, приютивший несчастных брошенных детишек.

Хессель уверенно двинулся вперёд, вооружившись револьвером, но Эль, остановив его, сказала:

— Первой пойду я. Что бы там ни скрывалось, это должна увидеть я.

— Уверены?

Он выглядел взволнованным. Она кивнула.

— Более чем. Вот когда мы возьмёмся за дело, не имеющее отношение к моей семье, можете героически брать на себя всю ответственность и бросаться в пекло. Но на данный момент...

Не договорив, Эль схватила со стойки зажжённую лампу и устремилась вниз, в тёплую подвальную затхлость.

Стоячий воздух был плотным и неприятно пахнущим, как бульон, сваренный из сырости, удушающей жары и сырого мяса. Свет лампы, пробив липкую тьму, осветил грязный каменный пол, пополз дальше и наткнулся на пару стоптанных сапог, свисающих откуда-то с потолка. Эль догадывалась, что увидит, однако выдержала короткую паузу, перед тем как поднять лампу и посмотреть на мертвеца.

Карл — Томас! — Видеманн ещё раскачивался под едва уловимый скрип толстой верёвки. Его лицо было искажено гримасой агонии, но в широко раскрытых глазах, даже после смерти смотрящих куда-то в противоположную сторону подвала, виднелось что-то похожее на гордость.

Эль повернула голову.

И увиденное враз заставило её забыть о повешенном.

На широком портновском столе лежала бесформенная гора плоти. Свет лампы, дрожа в её руке, скользил по лоскутам кожи, грубо сшитым вместе тёмными нитями. Швы вздувались червеобразными рубцами. Бесчисленное количество пальцев разного размера (на одном поблёскивало тонкое колечко) были растопырены в странном, словно умоляющем жесте. Эль насчитала три руки — две детских и одну подростковую, уже покрытую светлыми волосками, — пять голеностопов, десяток пришитых где попало глаз... С «головы», похожей на тающего грязного снеговика, свисали рыжие, потерявшие блеск волосы Лотты, снятые с неё вместе с кожей.

Способность, всю жизнь не дающая Эль покоя, проявилась вновь, и разум принялся беспорядочно перечислять способы, которыми были лишены жизни воспитанники и воспитанницы Видеманна.

Удушение. Тесьма для отделки платьев, впивающаяся в нежную шею. Травмы. Глухой удар молотком по виску. Треснувший череп. Кровь, брызнувшая на голые манекены в той комнате, которую Лотта называла библиотекой. Отравление. Яд в горьком вечернем какао.

И наконец... Нож. Уверенный разрез от уха до уха под весёлый детский смех.

Убийства продолжались как минимум год. Тот год, что Видеманн подбирал сирот, пытаясь отыскать среди них блистательные таланты. Кого, кроме «Мари», ещё поджидала столь жестокая расправа?

Узнать это уже было невозможно.

— Идеальный артист, да?.. — выдохнула Эль.

Оно, склизкое и сгнившее, как воспалённое сознание Томаса. Оно, созданное из лучших в честь старшего Видеманна. Или в честь безумной идеи, преследовавшей Томаса чуть ли не с самого его детства.

Кошмарную тишину прерывал мерный стук падающих на пол капель, которые собирались в отвратительную лужу под столом. Прикрыв нос ладонью, Эль повернулась к застывшему на лестнице Хесселю.

— Ну что, Альбрехт... Можем ли мы считать сие зрелище вашим посвящением в мир, который пытаются контролировать фон Штернфельсы? Уверяю вас, на обычной комиссарской службе вы бы такого не увидели...

— Мне нужна минута, — пробормотал он и ринулся наверх.

«Молодец, — подумала Эль. — Мне как раз нужно найти «сюрприз» от Вильхельма-младшего...»

Долго искать не пришлось: очередной конверт без опознавательных знаков лежал рядом с одной из почерневших рук. Эль поставила лампу на край стола и, стараясь не вдыхать смрад гниения, с щемящей болью в сердце взглянула на хорошо знакомый почерк — похожий на её собственный, потому что Вильхельм-младший всегда подражал ей, что бы она ни делала.

Дорогая «сестра»,

не печалься, что я молчу.

Со мной всё хорошо. Здесь куда лучше, чем внутри шума подобия жизни нашей дражайшей семьи.

Раньше я был слеп, но мне помогли прозреть. И теперь я отчётливо вижу, кто был прав и кто знает истину, а кто так и не выбрался на поверхность, запутавшись в лабиринтах лжи, преступности и фальшивой чести.

Помнишь, как мы боялись Песочного человека в детстве? Глупо. Он совсем не страшный. И он уже присматривается к тебе.

Спи крепко, пока ещё можешь.

Вильхельм