Глава двенадцатая. А я буду беречь тебя и заботливо выхаживать

Всё в детской комнате было тёмно-серым.

Большое окно закрывали тяжёлые шторы. В пыльной серости угадывались игрушки, постель, туалетный столик — почти как у взрослой, — открытый шкаф и бесцветная одежда в нём. В углу тускло мерцало овальное зеркало в резной раме. По исцарапанной глади плыли сумрачные тени.

На мгновение между ними отразилось бледное лицо Эль.

Она отвернулась от зеркала и с тревогой взглянула на неподвижно сидящих рядом детей. Детей, полностью покрытых пылью.

Нет, не пылью. Пеплом.

Маленькие тела были облеплены им с головы до ног, как после вулканического извержения.

Эль подняла показавшуюся свинцовой руку и попыталась стряхнуть пепел с привалившегося к ней мальчика. Безуспешно. Но черты его личика всё равно выглядели знакомыми.

И не просто знакомыми, а родными.

— Вильхельм-младший... — прошептала Эль, машинально погладив присыпанные пеплом волосы.

Сомнений больше не оставалось: она оказалась в поместье фон Штернфельсов, исчезнувшем в страшном пожаре много лет назад. Только она — взрослая, а всем остальным так и не повезло вырасти.

Всем остальным... Эль прикоснулась к пылающему от боли виску.

Кто они — остальные? В семье их было двое: она и Вильхельм-младший. Больше она никого не помнила.

Она посмотрела на девочку, чинно сложившую руки на коленях. На её губах застыла безмятежная улыбка, а к воротничку платья была прикреплена брошь в виде четырёхконечной звезды — символа рода фон Штернфельсов.

Или же... Мне помогли забыть?

Зачем-то же я ходила к идиоту-гипнотизёру, который даже не скрывал радостной улыбки во время сеанса, наверняка представляя, сколько денег он получит за свои идиотско-гипнотические манипуляции.

Спиной Эль почувствовала приближающийся жар. Обернувшись, она увидела открывшуюся дверь, за которой бушевало пламя. Из огня медленно выступила фигура в одежде Вильхельма-отца и дурацком цилиндре, который он никогда в жизни бы не надел.

Фигура склонилась в шутливом полупоклоне и сняла цилиндр. К жёлтому голому черепу прилипли скользкие, как водоросли, чёрные волосы, левая глазница была пуста, а из правой, словно желток из разбитого яйца, вытекал раздавленный глаз. С нижней части лица лоскутами отходила кожа, обнажая пузырящееся кровавое мясо.

— Тик-и-так, тик-и-так! Не хрипите громко так! Слышит все король мышиный. Трик-и-трак, бум-бум! Ну, часы, напев старинный! Трик-и-трак, бум-бум! Ну, пробей, пробей, звонок: королю подходит срок*! — залихватски продекламировал мертвец голосом Вильхельма-отца.

Эль подскочила, оттолкнув от себя пепельное тельце, и медленно попятилась к стене. Песня резко оборвалась. Скелет с треском склонил голову набок, сгорбился и, сорвавшись с места, побежал прямо на неё. Вжавшись в стену лопатками, Эль выставила руку вперёд.

— Стой!

И скелет остановился.

А из-под внезапно выросших на тающей плоти усов раздался громогласный приказ:

— Давай быстрее к выходу! Я знаю, что ты меня слышишь, так найди в себе силы сделать пару шагов!..

И она нашла.

Зажмурившись, Эль пробежала мимо рассыпавшегося в прах, судя по звуку, скелета и бросилась в огонь.

— Аккуратнее! — возмутился до боли знакомый голос. — Если ты полетишь с лестницы и свернёшь шею, все мои усилия окажутся напрасными!

Эль закашляла — надрывисто и хрипло, с каждым спазмом выталкивая из лёгких едкий дым. Сквозь дрожащую дымную завесу перед ней проступила лестница в доме Труде, в низу которой, словно врата рая, зиял распахнутый настежь выход.

С улицы тянулась приятная осенняя прохлада. Дышать стало чуть проще, и это крошечное облегчение вселило в Эль стальную решимость. Она грубо оттолкнула поддерживающего её под руку человека и одним порывистым движением перескочила через порог.

Собравшаяся перед домом толпа, застывшая в тревожном ожидании, сдавленно ахнула. Уперев ладони в колени, Эль раскрыла рот и сделала глубокий вдох. Воздух, ледяной и чистый, проник в обожжённое дымом горло. Мир вокруг поплыл, закружился и посерел, прямо как в том кошмарном видении о старом поместье, но земля под ногами, к счастью, оставалась твёрдой.

Кто-то ободряюще, с силой похлопал её по спине, и этот стук отозвался эхом в напряжённой груди, из которой вырывались протяжные хрипы. Срывающийся женский голос обеспокоенно запричитал, предлагая немедленно позвать докторов, бежать за водой, принести одеяло и обязательно помолиться.

Эль выпрямилась и смахнула с лица прилипшие к разгорячённой влажной коже волосы, выбившиеся из причёски. Всё внутри болело, но приступ оказался не таким сильным, каким мог бы быть из-за дыма, поэтому, убедившись, что укол ей не понадобится, она вытерла рукавом слезящиеся глаза и посмотрела на подоспевшего Альбрехта. Бедный комиссар был белым как снег, а во взгляде читался откровенный ужас, но Эль чувствовала себя слишком опустошённой и не стала вновь издеваться над столь «некомиссарским» поведением.

— Как вы?..

— А вы? — вопросом на вопрос ответила она. — Не заметили ни чёртовых детишек, ни начинающегося пожара? Не слышали выстрелов?

Хессель отступил.

— Простите, я и правда... Детей точно не видел. Выстрелы — да, но...

— Не мучай ты его. В подобной ситуации кто угодно растеряется!

Эль медленно повернула голову. Скелетоподобное усатое лицо улыбнулось ей широкой издевательской улыбкой.

Содрогнувшись, она моргнула. Наваждение исчезло. Дитрих приподнял шляпу и повторил:

— Оставь беднягу Хесселя в покое. Без большого опыта не сразу разберёшься, откуда звучат выстрелы. Да и то, что это именно выстрелы, тоже не в первую секунду можно понять...

— Альбрехт, — громко отчеканила Эль, — будьте так любезны, сходите к господину, который отругал вас за автомобиль, и попросите у него чашечку крепкого кофе без сахара и молока. Самого крепкого, который он только сможет сделать. И не стесняйтесь: у каждого торговца газетами в Хаклице под прилавками припасены кофейные зёрна и чайники.

— Конечно, — с охотой кивнул разрумянившийся Хессель. — Минутку!

Дождавшись, когда он отойдёт на приличное расстояние, Эль зашипела:

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Батюшки, с каких пор ты пьёшь крепкий кофе без сахара? — запоздало удивился Дитрих.

— Я попросила тебя не вмешиваться!

— И где бы ты сейчас была, если бы я не вмешался?

Продолжающая причитать женщина подбежала к Эль и впихнула ей в руки полный воды стакан. Она опрокинула его не глядя и с подозрением проговорила:

— Хочешь сказать, что и тебя Хессель не заметил? Может, ты прятался вместе с детишками этажом ниже? Терпеливо ждал, когда я приду, чтобы потом выступить в роли героя?

Женщина с любопытством прислушалась, но, заметив пристальный и вполне многозначительный взгляд барона, быстро извинилась и отбежала к другим зевакам.

— Я знаю, что чувства, которые ты ко мне испытываешь, сложно назвать положительными, — тихо сказал он. — Но чтобы подозревать в сговоре с преступником?.. Это, пожалуй, даже обидно.

— Не делай вид, что тебя что-то в принципе может обидеть, — огрызнулась Эль, наблюдая за тем, как Хессель буквально пляшет перед недовольным газетчиком. — К тому же почти всё, что мы делаем, во многом преступно, поэтому... Что помешало бы тебе перейти грань?

Она знала, что её обвинения абсурдны, но не могла остановить рвущееся наружу негодование.

Не могла — и не хотела.

— Две причины. — Дитрих показал два пальца. — Первая: то преступное, чем всегда занимались фон Штернфельсы и я вместе с ними, отличается от того преступного, на которое решаются трусы и мерзавцы вроде Видеманна. И вторая... О, кажется, твоему дружку удалось добыть кофе!

— А вторая причина? — нарочито спокойно спросила Эль.

Дитрих открыл крышку портсигара, но закуривать не стал.

— Если бы я хотел от тебя избавиться, думаешь, я бы позволил кому-то сделать это вместо меня? Нет, ты бы умерла от моих собственных рук и уж точно без участия сумасшедших детишек.

— Романтично...

— Я принёс кофе! — радостно провозгласил Альбрехт.

Эль развернулась и как-то неловко взмахнула рукой. Дёрнувшись, ладонь выбила из пальцев Хесселя крошечную чашку, которая после лихого кульбита опрокинулась прямо на его серо-зелёное пальто.

— Позвольте откланяться, — старательно сдерживая смех, сказал Дитрих. — Гереон наверняка меня заждался, а у нас ещё так много дел!..

Он ушёл. Эль уставилась на кофейное пятно, испытывая непривычный стыд.

— Прошу прощения... У меня был очень тяжёлый день...

День и правда оказался непростым: только сегодня утром она осмотрела тело «Фрица», потом прочитала дневник Видеманна, а теперь ещё и пережила пожар, который вполне мог привести к плачевным последствиям.

Если бы не Дитрих.

И откуда он всё-таки узнал, что она заперта в квартире Труде? И не просто квартире, а тайной ванной комнате?..

— А, ерунда, — легкомысленно сказал Хессель, выдернув Эль из мучительных размышлений. — Мне всё равно это пальто никогда не нравилось.

Она выдавила из себя невесёлую усмешку. Мимо засновали порядком опоздавшие пожарные и полицейские, среди которых Эль узнала нескольких подчинённых комиссара.

— Что ж, пожалуй... Мне тоже пора уйти.

— Вы не будете давать показания? — удивился Альбрехт.

Эль покачала головой. Тратить время на то, чтобы рассказать полицейским о Труде, толпе детей-убийц и пристреленной ею девочке, сейчас было ни к чему.

— Вы этого ещё не знаете, господин комиссар, но фон Штернфельсов обычно не допрашивают, — соврала она. На самом же деле полиция проводила беседы с её отцом, однако это случалось крайне редко и в приватной обстановке. — Лучше бы мне скрыться, пока ещё есть возможность...

— Я понял. — Хессель кивнул. — Идите к автомобилю. Я подойду через пару минут и отвезу вас к себе.

— Зачем? — изумилась Эль. — Мне нужно проверить след, о котором говорила портниха...

— Нет.

— Простите?

— Нет, — повторил Альбрехт. — Что вам действительно нужно, так это отдохнуть. Хотя бы недолго. И лучше всего там, где по-настоящему безопасно.

Эль замешкалась. Предложение комиссара вполне вписывалось в её план по «приручению» с целью превратить его в надёжного помощника, но с другой стороны... В их сотрудничестве не должно было быть места заботе, пусть даже и происходящей из обычной вежливости, ведь любое проявление неуместных тёплых чувств запросто могло испортить как это расследование, так и её репутацию наследницы фон Штернфельсов в целом.

«Хочешь сохранить власть? — зазвучал в голове голос отца. — Оставайся бесстрастной, недоверчивой и никого не подпускай к себе слишком близко».

Однажды она уже ошиблась, позволив Дитриху взять на себя роль не просто близкого друга и советника. Стоило ли вновь поддаваться на заманчивые уговоры, обнажая запрятанную глубоко внутри слабость?..

«Какие заманчивые уговоры! — рассердилась Эль, едва не топнув ногой от досады. — Что привлекательного вообще может быть в подобном предложении?»

— Я уже начинаю волноваться, что сказал что-то не то, — озадаченно проговорил Хессель и шикнул на подошедшего полицейского. Тот закатил глаза и отошёл. — Я понимаю, что это как минимум неделикатно...

Эль вздохнула.

— Я подожду вас у автомобиля, — как можно более равнодушно ответила она и отвернулась.

***

Немногословная экономка нашла для Эль чистую одежду — накрахмаленную блузку с рюшами и бархатные брюки (вещи, как поняла Эль по биркам с названиями дорогих домов мод, принадлежали одной из сестёр Альбрехта), — начистила её сапоги до блеска, подала чай со свежей выпечкой и тихо скрылась где-то в глубине огромной квартиры. Чем-то она напоминала Хильду, поскольку работу свою выполняла быстро и лишних вопросов не задавала, за что Эль была ей благодарна. Конечно, женщина наверняка изнывала от любопытства — а кто бы не изнывал, видя, как холостяк вроде Альбрехта уже второй раз приводит домой девушку? — однако то, что она умела скрывать свою заинтересованность, определённо вызывало уважение.

Когда Эль покончила с угощениями и жадно покосилась на пузатую бутылку виски, соблазнительно выставленную на открытую шкафную полку, Альбрехт отложил газету на журнальный столик и твёрдо сказал:

— Нужно арестовать Видеманна.

Она опешила.

— Что?

— Разве собрано недостаточно доказательств его вины? К тому же вы видели его воспитанников перед пожаром. У нас есть полное право задержать их, пока они снова не решили что-то поджечь...

— Рано, — отрезала Эль, потянувшись к оставшемуся на блюде пирожному. — Остался ещё один след, который нужно проверить.

— Я вас не понимаю, — озадаченно проговорил Альбрехт. — Правда, я пытаюсь понять, но не могу. Преступник известен, его мотивы — тоже. Он пользуется своей безнаказанностью, а вы почему-то позволяете ему продолжать творить бесчинства, да ещё и запрещаете полиции делать свою работу...

— А полиции так легко что-то запретить? — Эль фыркнула. — Вы вполне можете отказаться от сотрудничества со мной и делать то, что считаете нужным.

— Меня предупреждали, что фон Штернфельсам лучше не отказывать. Ещё до того, как я заступил на пост.

Эль медленно отложила надкусанное пирожное.

— Мне казалось, вы не знаете о том, как...

— Как в Хакелице решают вопросы и расследуют преступления? — спокойно осведомился Хессель. — Кем бы я был, если бы не узнал о положении дел в вверенном мне городе? Уж точно не комиссаром.

— Да, — согласилась она. — Вы были бы наивным идиотом, каким и кажетесь.

Альбрехт мягко улыбнулся.

— Этого мне бы и хотелось. Так что там за след?

— Тругбильд, — ответила Эль, сделав вид, что не удивлена раскрытию Хесселя с неожиданной стороны. — Когда Труде упомянула это слово, мне показалось, что я знаю, о чём идёт речь. И только совсем недавно я вспомнила...

Она поднялась, с долей сожаления сняв с коленей тёплый вязаный плед, подошла к окну и постучала пальцем по стеклу.

— Видите фабричные трубы вдалеке?

Альбрехт протёр очки, присмотрелся и кивнул.

— Они находятся в Марленфурте, городке за рекой. Хакелиц и Марленфурт расположены, как вы понимаете, совсем близко друг к другу, и их давно хотели объединить, но так как в каждом городе своя власть, делить её не хотят... Ну да неважно. Многие жители Хакелица ездят в Марленфурт, чтобы...

— Развлечься, — подсказал Хессель.

— Вроде того, — хмыкнула Эль. — Хотя, думаю, и здесь уже есть чем заняться, учитывая обилие кабаре и пабов. Так вот, Тругбильд — это театр иллюзий, крайне популярное место, куда, насколько я помню, ежедневно стремились попасть и стар и млад.

— И снова театр...

— Да. Конечно, «Щелкунчика» и прочие сказки там никогда не ставили, но, думаю, у рукастого портного и тамошних артистов всё равно могли найтись общие дела.

— Тогда едем?

— Вы даже не будете пытаться уговорить меня подождать до завтра? — делано удивилась Эль. — А как же «у вас был тяжёлый день» и «вам обязательно нужно набраться сил»?

Альбрехт вскинул брови.

— А, так вы хотите классической заботы? Прекрасно. У вас был тяжёлый день! — драматически воскликнул он. — Вам нужно набраться сил. Теперь, когда формальности соблюдены, мы можем ехать? Или вам нужна ещё дополнительная сцена, где я встаю на колени и умоляю вас лечь в постель?

— Браво! — искренне восхитилась Эль. — Вам бы в труппу к Видеманну, талант к актёрству налицо! Ладно, раз уж представление сыграно по правилам и я нахожусь под впечатлением, поехали, пока не совсем не стемнело...

* Перевод стихов в сказке «Щелкунчик» сделал В.А. Зоргенфрей.