Глава восьмая. Сверкая в гневе очами и потрясая скипетром

— Приглашаю вас обоих в своё поместье, — произнёс барон. — Сегодня Хильда приготовила просто замечательный айершекке*. Будет грехом не поделиться им с дорогими гостями! Попьём чаю, ну и заодно расскажете, что вам удалось узнать за сегодня. Прошу, херр Хессель, проходите!..

Альбрехт послушно шагнул к открытым воротам. Остановив его уверенным движением руки, Эль сурово ответила:

— Херр комиссар торопится. У него слишком много дел, в отличие от вас, и он не может позволить себе чаёвничать средь бела дня...

— Не стесняйтесь, Альбрехт, — сладко, будто змей-искуситель, улыбнулся Дитрих. — Вы же комиссар, а не какой-то там рядовой инспектор. Можете и почаёвничать, как выражается ваша спутница. Дела никуда не денутся, это же не стремительно испаряющаяся первая любовь, ей-богу!

— Что ж, не могу отказать херру ба... — учтиво начал Хессель и громко ойкнул, когда Эль бесцеремонно наступила ему на ногу.

Ей повезло: глупая детская выходка ускользнула от внимания Дитриха, который как раз отвернулся, чтобы открыть ворота пошире. Альбрехт недоумённо посмотрел на неё, и Эль, прижав указательный палец к губам, шепнула:

— Уходите.

По Хесселю было видно, что он сражается сам с собой, пытаясь сделать правильный выбор: глаза сузились, на лбу пролегли глубокие морщины, рука крепче сжала брошенную Фрицем записную книгу. Наконец он протянул ладонь Дитриху и извиняющимся тоном произнёс:

— Прошу простить, херр барон. Мне ещё нужно встретиться с инспекторами.

— Вам одолжить повозку? — поинтересовался Дитрих.

— Благодарю, — с улыбкой ответил Альбрехт, кивнув на дорогу. — Пройдусь. Территория вашего поместья не так уж далеко от города, но какая здесь красота! Потрачу последний свободный час перед встречей, чтобы насладиться природой.

Он ушёл, не забывая вертеть головой по сторонам, якобы рассматривая посеревшие кусты и деревья. Когда же комиссар скрылся за поворотом, Дитрих разочарованно сказал:

— Ну и почему ты его отослала? Забавный же паренёк. С ним хотя бы весело было, а то ты сейчас весь разговор испортишь своим кислым видом...

Эль с вызовом посмотрела на него.

— С чего ты взял, что я буду с тобой разговаривать?

— Ой, да ладно тебе. — Дитрих махнул ладонью. — Сама же понимаешь, что я и так узнаю о том, куда и зачем ты таскала с собой милейшего Хесселя.

Эль прищурилась.

— Раз уж ты так мастерски умеешь обо всём узнавать, то почему до сих пор не в курсе, кто убил девочку? Или же... Ты в курсе, но специально скрываешь правду, чтобы посмотреть, как с делом справлюсь я? Если я права, то тогда не мешай, а продолжай наблюдать. Но сначала расскажи мне, почему ты скрыл от меня правду о письме. Ты же открыл его, да? И увидел, что там внутри. Но не признался.

Она сама не заметила, как подошла к барону и начала отрывисто выплёвывать короткие фразы ему в лицо.

— Я понимаю, что тебе нравится надо мной издеваться. Но я никогда не думала, что ты сможешь наплевать на отца и память о нём.

— Отца? — переспросил Дитрих, спрятав трубку. — А про младшенького ничего сказать не хочешь?

— Открывал всё-таки, — торжествующе усмехнулась Эль.

— Я и не отрицаю. Но ты забываешь, что я имею такое же отношение к семье фон Штернфельсов, как и ты. Мы связаны, хочешь ты того или нет. Поэтому я тоже имею полное право быть в курсе всего, что касается Вильхельма, даже без твоего ведома. Тем более что я знал его лучше, чем ты.

Эль поперхнулась от негодования. Больше всего её злило то, что Дитрих был прав: его связь с Вильхельмом была крепкой и давней, в то время как сама Эль постоянно чувствовала, что ещё не заслужила благосклонность отца, что должна стараться в поте лица, пока тот не снизойдёт до похвалы; а уж о тесных и доверительных отношениях в таких условиях и мечтать не приходилось. Она оказалась на седьмом небе от счастья, когда отец позволил ей начать по капле углубляться в дела семьи, и с тех пор только и делала, что из кожи вон лезла ради возможности выслушать лекцию о преступниках, полиции и господстве фон Штернфельсов.

Даже несмотря на то что Эль удалось занять почётное место возле отца незадолго до его гибели, она всё ещё не считала себя достойной и понимала, что многие семейные тайны остались для неё, новой главы рода фон Штернфельсов, нераскрытыми, так как Вильхельм запрятал их на самое глубокое дно. И добраться до этого дна мог лишь Дитрих, как бы горько и досадно ни было это осознавать.

Голос барона вернул её в ненавистную реальность.

— Пока ты так старательно придумываешь, что ответить и как ещё меня уколоть, позволь в который раз пригласить тебя в поместье. Чего опасаться-то? Это же не ад, за дверью тебя черти и раскалённые добела котлы не поджидают. Вряд ли ты этого боишься, но всё же. Поговорим спокойно, может, и придумаем, что делать дальше...

Отказаться Эль не дала тяжесть в груди. Вздрогнув, она покачнулась и захрипела. Приступ, по счастью минувший её во время преследования Фрица, вернулся с удвоенной силой, подкреплённый ярким взрывом негативных эмоций. Подобные ситуации Эль ненавидела больше всего: если физического переутомления вполне можно было избежать, то контролировать эмоциональные всплески она до сих пор не научилась. Поводов ненавидеть Дитриха и так существовало немало, однако то, что он, зная обо всём этом, продолжал выводить её из себя, определённо добавляло масла в кипящий огонь.

— Лекарство с тобой? — тревожно спросил Дитрих, ухватив её за предплечье.

Эль кивнула.

— Одна ампула, — просипела она. — И шприц есть...

— Держись за меня! — рявкнул Дитрих. — Если не хочешь идти в дом, давай хотя бы до беседки доберёмся!..

Так и поступили. Эль почувствовала себя чуть лучше, опустившись на широкую каменную скамью, и позволила барону сделать ей укол. Эту задачу вполне можно было ему доверить: Дитрих всегда справлялся с ней быстро и ловко. Вместе с облегчением пришла и дикая сухость во рту — первое и, к сожалению Эль, не единственное побочное действие спасительного лекарства.

— Велишь подать сюда чай? — спросила она, еле-еле шевеля каменным языком.

— Издеваешься? — Дитрих вульгарно хлопнул себя по бёдрам. — Готтвальд тебя любит, но, поверь, не до такой степени, чтобы катить чайный столик через всю аллею! Единственное, что сюда могут подать, это повозку, чтобы довезти тебя до дома и уложить в постель! Право слово, Амелия, сколько можно вести себя как ребёнок? — Он остановился и припечатал: — Хотя даже ребёнком ты не была настолько гордой и несговорчивой!

— Лучше не вспоминай о том, что ты знал меня ребёнком, — вздохнула Эль. — Это, знаешь ли, добавляет перчинки в наши и без того странные отношения. Но, боюсь, я вынуждена признать твою правоту... Обойдёмся без постели, а вот мягкое кресло и кусочек айершекке точно не помешают.

Дитрих посмотрел на часы.

— Замечательно! Гереон должен скоро вернуться, так что он нас и подхватит.

— Гереон? — переспросила Эль. Такого имени она раньше не слышала: в число слуг барона входили только верный Готтвальд и вечно хмурая Хильда. — Ты завёл себе ещё одного помощника?

— А почему бы и нет? — искренне удивился барон. — Готтвальда никто не заменит, но он уже слишком стар, чтобы часто выходить за пределы своего сада, а у Хильды появились проблемы с глазами, и, боюсь, ей придётся в скором времени уйти на покой... Гереон — неплохой парень, он умеет и быть незаметным, как Готтвальд, и стреляет почти как Хильда, хотя, признаюсь, ему стоило бы у неё поучиться. До конца я ему ещё не доверяю, но не могу не отметить, что он отличается невиданной преданностью нашему делу.

Он оглянулся, высматривая повозку, и продолжил:

— Ещё я присматриваюсь к Анне. Замечательная женщина, голыми руками валуны может ворочать!

— Спишь с ней? — невесть зачем спросила Эль и, неожиданно смутившись, принялась фальшиво кашлять.

— Нет, — со смешком ответил Дитрих. — К дамам её комплекции я отношусь с восхищением и опаской.

— Опаской! Неужто я слышу от тебя это слово?

Рядом раздалось лошадиные ржание и шум колёс. Загадочно улыбнувшись, Дитрих вышел из беседки и крикнул:

— Гереон, остановись, будь добр! У нас произошла чрезвычайная ситуация!

Новый слуга оказался молодым человеком лет двадцати пяти весьма нежной наружности. Неровно постриженные светло-русые волосы падали на высокий бледно-розовый лоб, в голубых глазах, на первый взгляд лишённых всяческой мысли, отражалось серое осеннее небо. Он помог Эль забраться в хлипкую повозку и, перекинувшись с Дитрихом парой коротких дежурных слов, тронул поводья.

Убедившись, что дыхание более-менее пришло в норму, Эль решила проверить слугу на стойкость.

— И как вы попали в услужение херру барону, Гереон? Где он вас нашёл и что пообещал за многолетнюю верность?

Гереон промолчал. Эль, с нарастающей тревогой глядя на приближающееся поместье, наигранно бодро воскликнула:

— Мне всё можете рассказать! Я-то и у херра барона узнать могу, но он любит приврать, поэтому вот прямо сейчас в его присутствии скажите всё как есть, чтобы он потом не смел меня обманывать.

Прошло ещё несколько минут. Остановив коня недалеко от крыльца из чёрного камня, Гереон, так и не повернувшись, безучастно произнёс:

— Когда херр барон велит, тогда и отвечу.

Выслушав короткую отповедь, Эль бросила на Дитриха негодующий взгляд. Он беззвучно смеялся, прикрывая улыбку кулаком.

Поместье фон Ляйнингенов являло собой идеальный пример готической архитектуры. Оконные проёмы заострялись кверху, витражные узоры походили на непонятные древние письмена. Над массивной кованой дверью, спрятанной под глубоким сводом, темнел скульптурный орнамент с библейским сюжетом. Роза** на фасаде смотрела на мир мрачным сине-желтым глазом, а острые шпили многочисленных башенок, в которые Эль строго-настрого запрещалось заходить, будто бы готовились проткнуть низкое свинцовое небо.

Завидев повозку, Готтфрид, мирно спускавшийся по ступенькам, застыл и выронил из рук большой секатор, но Эль было не до поразившегося до глубины души старика: больше её заинтересовала Хильда, которая выглянула из-за двери, чтобы поприветствовать прибывших. Их взгляды встретились, и экономка, с несвойственной ею пылкостью сорвавшись с места, побежала к Эль и заключила её в объятия. Уткнувшись в жилистое плечо, та вдохнула запах ландышевых духов и проворчала:

— Задушишь же.

Хильда нехотя отпустила её. Уголки бледных тонких губ дрогнули — это был первый признак того, что экономка улыбается, причём абсолютно искренне, выражая теплоту и нежность. Время практически не тронуло её лицо, покрытое слоем белой пудры, за которым прятались извилистые шрамы. Некогда длинные волосы были покрашены в неестественно блестящий чёрный цвет, коротко пострижены и завиты: Эль припомнила, что такая причёска — чрезвычайно модная по нынешним временам — называлась «бубикопф***».

Обычно Хильда носила закрытые блузы и строгие юбки в пол, преимущественно тёмных тонов, но теперь под пальто у неё красовалось нарядное платье из лёгкого шифона, украшенное пайетками и бисером, словно экономка с минуты на минуту собиралась отправиться в кабаре.

— Сегодня какой-то праздник? — напряжённо попыталась пошутить Эль. — Я что, забыла о твоём дне рождения?

Хильда ничего не ответила. Добиться от неё ответа в принципе было сложно, особенно на те вопросы, которые она считала нелепыми, хотя порой она всё же снисходила до того, чтобы объяснить маленькой Эль некоторые чудеса окружающего мира.

— Рад слышать, что ты настроена на веселье, но нам, знаешь ли, тут не до празднований, — поддел её Дитрих, незаметно встав позади. — Я уже и не вспомню, в каком столетии здесь последний раз организовывали подобные торжества.

— Я тоже не помню, — согласилась Эль. — Если не ошибаюсь, мне было пять лет, когда мы все перестали отмечать мой день рождения и Рождество. Кстати, а это не противоречит твоим убеждениям?

Дитрих пожал плечами.

— Я предпочитаю проводить Рождество в одиночестве. Тем более что в хакелицкой церкви не слишком рады меня видеть. Эти уважаемые господа, — он кивнул на Готтфрида и Хильду, — не разделяют моих взглядов, а богатеев вроде фон Хюгелей или Меттернихов я сам видеть не желаю, поэтому устраивать приёмы в поместье нет никакого смысла.

— Как же так? — делано удивилась Эль. — Я думала, у тебя со всеми хорошие отношения. И раньше, если не ошибаюсь, ты любил поздние вечерние встречи с, как ты говоришь, богатеями... Не на подобные ли фуршеты уходило большинство запасов твоего любимого виски?

Продолжая мирно болтать, они поднялись к двери.

— Понимаешь ли, милая Амелия, — завёл барон, — не все поздние вечерние встречи проводятся с целью повеселиться или хорошо провести время. Иногда они являются хорошим средством для того, чтобы открыть кому-то глаза, ну или... Не буду скрывать, припугнуть. Тебе давно уже нужно было это уяснить. Я знаю, что ты любишь дерзко действовать в открытую, но многие проблемы вполне можно решить в более приятной обстановке, когда оппонент расслаблен и согласен на те условия, что ты ему предлагаешь.

— Наши свидания тоже были для тебя чем-то похожим? — Эль выругалась, споткнувшись о высокий порог, о существовании которого она благополучно забыла. — Устроить приятную обстановку, чтобы заставить оппонентку расслабиться и навязать ей свои условия... А что, это в твоём духе!

— Как тебе впечатления от возвращения домой? — невинно поинтересовался Дитрих, будто не услышав её слов. — Всяко лучше прийти сюда свободно, а не прокрадываться тайком, не так ли?

Эль не поверила своим ушам. Неужели Готтфрид рассказал о её нехитрой просьбе барону? Нет, он не мог. Да и Дитрих не настолько проницателен и всяко уж не умеет читать мысли. Но, получается, он всё-таки откуда-то узнал о её намерении войти в поместье незамеченной, иначе почему бы ещё он сейчас говорил об этом?..

— Впечатления гнетущие, — кое-как нашлась она с ответом. — Стены как давили, так и давят, и плесени, кажется, стало ещё больше. Поэтому не надейся, что я тут задержусь.

— У тебя так же много дел, как и у разлюбезного Хесселя? — Запустив пальцы в карман, Дитрих достал ключ и вставил его в замочную скважину на двери своего кабинета. — Или дела у вас общие, и ты спешишь ему помогать?

— Тебе-то с этого что? — со вздохом спросила Эль, без приглашения опустившись в кожаное кресло. — Мне приятно с ним работать, и помочь ему...

— Не ври, — оборвал её Дитрих. — Тебе выгодно с ним работать, а не приятно.

Он зашёл за стол и, зачем-то переложив ровную стопку бумаг на другой угол, принялся вертеть в руках пустую чернильницу. На внешней стороне левой ладони Эль увидела небольшое, но приметное бурое пятно, и, решив ничего не спрашивать, посмотрела на книжные шкафы. Там, спрятанные под обложками дорогих изданий, хранились материалы по всем преступлениям, которые удалось раскрыть фон Штернфельсам. Словно предчувствуя беду, Вильхельм передал их Дитриху незадолго до своей гибели и не прогадал: этот шаг уберёг материалы от превращения в золу, которой стали многие другие фамильные ценности.

В кабинете Дитриха было тепло, несмотря на отсутствие огня в камине, уже много лет служащим обычным украшением комнаты, и мрачно: пол и стены, покрытые тёмно-серой, почти чёрной краской, вызывали неприятные ассоциации с похоронной конторой, но барона это нисколько не смущало. Часто он приказывал гасить все свечи, что есть в поместье, даже если на дворе стояла непроглядная ночь, и из-за этого Хильда, беспрекословно обожающая хозяина, долго ворчала, сетуя на его безумные затеи. «А вдруг гад какой заползёт в наш дом? — говорила она, сидя у постели Эль. — Как его увидеть без свечей-то?»

И без того напуганная темнотой Эль, прячась под одеялом, представляла в качестве упомянутого гада огромную змею, которая бесшумно ползла по коридорам, выискивая лёгкую добычу. Этот образ переходил из её фантазий в ночные кошмары: там змея увеличивалась в размерах и проглатывала её целиком, ломая кости, а Эль, застряв в её горле, задыхалась и умирала — раз за разом, каждую ночь, пока не просыпалась в холодном поту от собственного крика.

Дитрих со стуком опустил чернильницу на стол.

— Теперь давай серьёзно. Я понимаю, что ты злишься на меня из-за конверта, но на этой злости далеко уехать не получится. Расскажи лучше, что вы с Хесселем устроили сегодня у ворот моего поместья и откуда взялась та интересная книга, которую комиссаришка унёс с собой?

Эль зевнула. После погони, приступа и спасительного укола её клонило в сон, и бороться с ним с каждой минутой становилось всё сложнее. Вкрадчивый голос барона обволакивал её, как тягучий липкий мёд, и вскоре Эль окончательно перестала воспринимать смысл его вопросов.

— Можешь не стараться, — сонно пробормотала она. — И лучше не вмешивайся в моё расследование. После того как ты обманул меня с конвертом, я ничего тебе...

Дитрих оборвал её на полуслове:

— Я повторю ещё раз: всё, что касается Вильхельма, касается и меня. Не строй из себя дуру, это не так уж и сложно понять.

Эль распахнула глаза. Барон сидел на краю кресла напротив, сложив ногу на ногу, и испытующе смотрел на неё исподлобья. Было что-то в его взгляде такое, из-за чего Эль почувствовала прилив бешенства, оттолкнувший сон куда подальше. Раньше она кое-как справлялась с подобными всплесками ярости, приглушая их алкоголем и сомнительными снадобьями, однако возвращение в Хакелиц не просто пошатнуло, а разбило вдребезги её жалкие попытки обуздать свой нрав.

Сдерживаться Эль больше не могла. Она резко подскочила — точно так же, как в тот день, когда они с бароном сидели на террасе кафе, — наклонилась над столиком и, схватив заварочный чайник, метнула его в шкаф. По блестящему дереву потекли неровные чайные струйки. Дитрих удручённо вздохнул и сказал:

— Спасибо, что хотя бы не в голову. Она мне ещё пригодится.

Кровь закипела, мысли разбухли, чуть не расколов череп пополам. Подлетев к Дитриху, Эль занесла руку, но бить не стала: вместо этого ладонь коснулась его щеки и тяжело соскользнула вниз. Неподвижные леденцовые глаза напоминали опасную озёрную наледь. Эль вдохнула запах табака, в котором без труда угадывались нотки жасмина, шафрана и кедра, и зажмурилась, невольно вспомнив о том, как сильно этот запах некогда сводил её с ума, не оставляя ни единого шанса разумно мыслить.

Равно как и сейчас.

Наклонившись, Эль поцеловала барона. Её губы накрыли едва заметную усмешку, не исчезнувшую даже под столь требовательным напором.

О, как она ненавидела себя в этот момент!.. Не Дитриха, который слишком рано вовлёк её в пучины страсти; ни отца, без зазрения совести посчитавшего, что верный друг — хорошая пара для дочери; ни мать, утонувшую в заботах о Вильхельме-младшем; а саму себя. И эта ненависть росла и росла всё то время, пока длился мучительный ледяной поцелуй, и в конце концов, лопнув, окатила Эль удушающим горячечным жаром.

Она сглотнула царапающий горло стыд. Где-то на задворках сознания промелькнула надежда на то, что Дитрих скажет что-то, что хоть немного сгладит ситуацию, убедит её в том, что она не распоследняя идиотка в мире, — но он, не изменив своим привычкам, нахально произнёс:

— Ну что за дурочка, просто прелесть! Иди лучше отдохни, а то ещё немного — и сознание потеряешь! К разговору вернёмся...

Не дослушав, Эль вылетела из кабинета и ринулась вперёд по коридору не разбирая дороги.

За спиной ей послышалось отчётливое змеиное шипение.

* Немецкий торт на дрожжевом тесте с начинкой из яблок, творога и мака в пудинговой заливке.

** Большое круглое окно в архитектуре готического стиля, расчленённое фигурным переплётом на части в виде звезды или распустившегося цветка с симметрично расположенными лепестками и застеклённое витражным стеклом.

*** Короткая дамская стрижка «под мальчика».