Глава девятая. Такая замысловатая игрушка не для неразумных детей

Посыльный, пришедший в поместье фон Ляйнингенов с наверняка печальной вестью, не был похож на тех мальчиков, что прислуживали барону за жалкие гроши. Быстрые уверенные движения, прямой взгляд и чёткие отрывистые фразы выдавали в нём бывшего солдата, чьи военные привычки давно и намертво въелись в его манеру поведения и образ мыслей. Войдя в холл, он не стал тратить время на бессмысленные приседания перед бароном и попытки завести светскую беседу, а лишь бросил короткое: «Вам нужно за город. Срочно» и отправился восвояси.

Дитриху, конечно же, никакие дополнительные объяснения были не нужны. Раздав пару элементарных указаний Готтвальду и Хильде, он залпом осушил бокал вина, причесал усы и вопросительно взглянул на Эль. Она пошатнулась, как после долгого морского путешествия и отвела взгляд.

Она не спала всю ночь, забившись в пыльный угол своей старой спальни, и не подпустила к себе даже Хильду, которая приходила под дверь несколько раз, настойчиво предлагая то кусок пирога и успокаивающий чай, то наполнить ванну, то выслушать всё, чем Эль хотела бы поделиться, — однако та, провалившись в полузабытье, не отреагировала ни на одно из жалобных увещеваний экономки.

К утру наплыв бурных эмоций схлынул, уступив место более приятному ледяному спокойствию — точнее, тотальному безразличию. Кое-как приведя себя в божеский вид, Эль через силу спустилась вниз и успела как раз к тому моменту, когда посыльный вошёл во дверь, а Дитрих вальяжно приблизился к нему с бокалом вина в одной руке и сигарой — в другой.

— Ну что? Едешь?

— Куда? За город? И что мне там делать?

Дитрих застегнул пальто.

— Возможно, тебе будет интересно узнать, что человек, который только что приходил, информирует меня обо всех новостях, связанных с «Мари», Видеманном и его щенками. И если в своей, несомненно, содержательной и выразительной речи он использует слово «срочно», то нам лучше подчиниться. — Он ухмыльнулся. — Всё ещё хочешь отстранить меня от дела? Или, может, наконец-то признаешь, что сотрудничать со мной не так уж и плохо?

— Этот человек даже ничего толком не объяснил! Откуда мне знать, что я не потрачу время зря?

— Ну как хочешь, — не стал спорить Дитрих. — Но потом не жалуйся, если я вдруг вновь окажусь впереди.

Этих слов хватило, чтобы Эль, вмиг позабыв о своём недомогании, решительно направилась к выходу.

По приказу барона Гереон остановил коня около поросшей густым мхом водокачки. Рядом с ней толклись люди в одинаковых бежевых плащах. Это могли быть как полицейские, так и осведомители Дитриха — или, вероятно, и те, и другие в одном лице. Среди пятерых мужчин Эль заметила единственную женщину — высокую, широкоплечую, с причёской «голландский мальчик*» и цепким взглядом раскосых, жирно подведённых тёмно-синим карандашом глаз. Незнакомка казалась нелюдимой и несговорчивой, и Эль моментально почувствовала в ней родственную душу.

Не дожидаясь барона, она выбралась из повозки и, подстёгиваемая возросшим любопытством, подошла к водокачке. Люди безмолвно расступились, пропуская её вперёд, к уродливой деревянной скульптуре, раззявившей кривую пасть. «Туловище — деревянное, на четырёх колесах, шея — длинная, как у жирафа, да ещё и во фрак одетая, а сверху — голова старика! Рот широко открывается, а в нём — зубы огромные, как у Щелкунчика!», — вспомнила Эль слова Рыжего.

Пацан описал жуткого монстра довольно подробно: у него и в самом деле была неестественно длинная, изогнутая, как змея, шея, которую венчала квадратная голова с кудлатой бородой и прорезанными в дереве морщинами. Внутри рта, за зубами, выточенными из неизвестного крепкого материала, лежало безжизненное детское тельце, скрючившееся в вызывающей жалость позе эмбриона.

— Будешь ковыряться в ранах или в этот раз воздержишься от соблазна и уступишь возможность другим? — вкрадчиво поинтересовался Дитрих, по очереди поздоровавшись за руку со всеми присутствующими.

— Буду, — ответила Эль. — Только пусть другие его для начала достанут.

Барон кивнул.

— Вы слышали, господа! Вытащите-ка мальца из этой дряни...

Один из мужчин с готовностью приблизился к деревянной голове. Стоило ему дотронуться до «Фрица», как кукла неожиданно пришла в движение. Зашумев, как фабричная труба, она конвульсивно затряслась и защёлкала зубами. Тело мальчика, ударившись о клыки, наполовину провалилось в глотку: снаружи осталась одна бледная ладошка, в середине которой темнела небольшая кровавая дыра.

— Donnerwetter**! — в сердцах воскликнул господин с рябым лицом. — Что за чертовщина!

Эль уставилась на всё ещё подрагивающую пасть. Зубы глухо бились друг о друга, выпученные глаза — увеличенные в размерах протезы — бешено вертелись в неаккуратно вырезанных в дереве глазницах.

Стук, стук, стук.

Треск, скрип, лязг.

Не трогай!

Эль ненамеренно ухватилась за рукав пальто Дитриха, чтобы удержаться на ногах.

Не трогай, это мой Щелкунчик!

Кто мог так кричать? Она сама или Вильхельм-младший?

Но у них не было игрушечного Щелкунчика, а кричать и ссориться «из-за глупой ерунды» в доме фон Штернфельсов запрещалось, и дети придерживались этого правила даже в самом раннем возрасте.

Я не разрешаю тебе его трогать!

Раздался грохот. Женщина с каре, размахнувшись железной трубой, смело ударила куклу по нижней части шеи. Странный механизм замер, напоследок издав протяжный свист.

Зачем ты его сломала?! Я... никогда... ненавижу!...

ТЫ ДАЖЕ НЕ МОЯ СЕСТРА!

Истошный детский крик пронёсся над водокачкой, но никто, кроме Эль, его не услышал. Она сильнее сжала твидовый рукав и с трудом сфокусировалась на женщине, которая, выплюнув на землю окурок, разбросала сломанные доски и вытащила «Фрица» наружу. Уложив его на траву, она поднялась, стряхнула грязь с серых брюк и повернулась к Эль.

— Готово. Можете осматривать. Роза.

Эль недоумённо моргнула.

— Прошу прощения?

— Меня зовут Роза, — повторила женщина. — Роза Райцелис.

— Розхен всю жизнь работает с убийствами детей, — встрял Дитрих. — Она не любит тратить время на раскланивания и приветствия, как это делаем мы, выходцы из, так сказать, привилегированного слоя общества...

— Жаль, что годы идут, а тебе никто так и не начистил морду за излишнюю болтливость, — резко ответила Роза и посмотрела на Эль. — Точно хочешь лезть в это, девочка? Может, лучше оставить это дело профессионалам?

Та промолчала. Несмотря на славу фон Штернфельсов, что гремела не только на всю Германию, многие люди, осведомлённые о деятельности этой семьи, скептически относились к их методам ведения расследований. И если отец умел заткнуть сомневающихся одной меткой фразой, сама Эль предпочитала пропускать замечания мимо ушей и просто делать то, что должна была, — правда, не без дрожи в руках и ощущения чужих взглядов на спине.

На негнущихся ногах она подошла к телу мальчика и присела на корточки. Золотого ниточного узора, складывающегося в имя «Фриц» на порванной рубашке больше не было: вместо него к ткани прикололи смятый листок с ёмкой надписью «предатель», выведенной корявыми печатными буквами.

Эль машинально потёрла замёрзшие ладони, так и не заметив, что забыла надеть перчатки. «Если это из-за той книги, то Альбрехту надо смотреть в оба», — мрачно подумала она, глядя на месиво из крови и костей, оставшееся от лица «Фрица». Левый глаз отсутствовал, правый вытек на впавшую щёку бесформенной массой. Губы были неаккуратно срезаны и свисали с приоткрытого рта парой неровных ошмётков.

За пустыми дёснами Эль увидела влажный комок ткани. Потянув за край, она вытащила крошечный невесомый свёрток и с опаской раскрыла его. На однотонном ситце лежали горстка окровавленных молочных зубов и бурый клочок бумаги. Даже если на нём что-то и было написано, разобрать это не представлялось возможным.

Эль расстегнула пуговицы рубашки «Фрица». Раны на теле напоминали те, от которых умерла «Мари», поэтому сомнений в том, что их нанесли одни и те же люди — дети, — не оставалось.

— Бедняжка. Вот это над ним поглумились...

Роза зажгла ещё одну сигарету. Её голос звучал равнодушно и монотонно, без малейшего оттенка сострадания, что, учитывая особенности её работы, было неудивительно.

— Я бы не назвала это глумлением. По крайней мере, не осознанным. — Эль выпрямилась. — Это, скорее, результат эйфории, вызванной убийством. Попытка выйти за все возможные рамки и проверить, кто на что способен.

Райцелис бесстрастно выпустила изо рта плотное кольцо дыма.

— То ещё глумление.

Эль не стала спорить.

«Фрица» увезли. Обломки куклы отправились куда-то с рябым господином: где-то в северной части Хакелица, по его словам, обитал умелец, который «с удовольствием бы поковырялся в её внутренностях». Эль было наплевать на механизмы — гораздо больше её интересовали живые преступники и то, как их поймать, — поэтому протестовать она не стала.

Когда все разъехались, Эль с Дитрихом остались вдвоём. Начался дождь. Со стороны водокачки доносился потусторонний вой, словно кирпичные руины оплакивали невинно убиенного сироту. Зачем-то потрогав мох на одной из стен, барон спросил:

— Поедем за Видеманном?

— Нет. — Эль покачала головой. — Ещё рано. Надо подумать, как взять и его, и его маленьких подручных, и брата...

— И тебя не смущает, что он, чувствуя безнаказанность, продолжает убивать? До чего ты хочешь это довести? Дождаться, пока он появится в твоей спальне со всей ватагой ублюдков, и только потом попытаться его скрутить?

— Ты правда не понимаешь или опять идиотничаешь? — уточнила Эль. — Видеманн — всего лишь второстепенный актёр во всей этой театральщине. Я хочу найти того, кто поставил спектакль. Того, кто обокрал мой дом. Того, кто знает что-то о Вильхельме-младшем. Тот же человек подговорил Видеманна на все эти убийства, чтобы приманить меня сюда и запутать, отвлечь от чего-то более важного... И если я сейчас приду в швейную мастерскую с десятком полицейских, что мне это даст? Старик или покончит с собой по чужой указке, или ни черта не скажет! Мне надо подобраться к нему незаметно, чтобы он не испугался, и плевать, сколько детей он ещё убьёт, чтобы сбить меня с толку.

— Браво! — Дитрих захлопал в ладоши. — Замечательно! Только дела так не делаются, Амелия. Твоя задача — остановить бессмысленные смерти, а не провоцировать на них убийцу. Иначе что будет с твоей репутацией?

— Наивно полагать, что у меня есть репутация! Как будто я не вижу, что пресловутая империя фон Штернфельсов разваливается на глазах! Не ты ли как-то говорил, что на мне она и закончится? Неужели не рад, что оказался прав?

Барон нахмурился.

— Кажется, я говорил это Вильхельму. И довольно давно...

— А я подслушала, — призналась Эль без утайки. — Но не это главное. А то, что я знаю: ты только и ждёшь момента, когда слава моей семьи пойдёт на спад, чтобы выступить благородным спасителем и перетянуть внимание на себя. Или ты хочешь заставить всех забыть о фон Штернфельсах и вписать в историю имя твоего рода?

Вой водокачки стал громче. Заплесневелые кирпичные стены ходили ходуном, ржавые трубы, сваленные в кучу у заколоченного хода, гудели, как рой взбудораженных ос. Гереон, вышедший из пелены бледно-серого тумана, вопросительно посмотрел на Дитриха, но тот одним резким жестом отослал его прочь и отрешённо повторил:

— Довольно давно. Настолько, что...

— Только это имеет значение? — вспылила Эль. — Да, давно, и что с того?

— Скажи-ка... — Под усами барона расплылась одна из его наиболее ядовитых, гадких и не предвещающих ничего хорошего улыбок. — Тот гипнотизёр, к которому ты обратилась, чтобы забыть Хакелиц, случайно не помог тебе ещё и вспомнить?

Эль помедлила с ответом. Она не вытерла пальцы после осмотра «Фрица», и подсохшие пятна крови въелись в замёрзшую кожу, как крупные родимые пятна. Сквозь свежесть ледяного осеннего дождя прорвался характерный запах сгнившей плоти.

Она знала: так пахнет от её рук, и с этим было не под силу справиться ни одному косметическому средству, потому что все представители семьи фон Штернфельс рождались такими. От отца, человека крайне чистоплотного, несло сильнее всего: Вильхельм любил чистую одежду и горячие ванны, но копаться в человеческих внутренностях, умываться кровью и пробираться в мрачные глубины тайных обществ он любил больше.

Эль тоже. Смелости ей недоставало, но зато хорошо получалось переступать через себя, и поэтому отец редко, но с гордостью хвалил её, говоря что она лучше, чем...

В памяти зашевелилось что-то похожее на грузного склизкого червя. Зашевелилось, вытянулось и тревожно защёлкало.

«Лучше, чем...»

«Не помог тебе ещё и вспомнить?»

«...чем остальные трое».

— Вообще не понимаю... — пробормотала Эль, не отводя глаз от крови «Фрица». — Не понимаю, о чём ты.

Дитрих не знал, что она обращается ко всплывшему в воспоминаниях образу отца, поэтому терпеливо ответил:

— Не бери в голову. Просто мне интересно, на что способны эти шарлатаны.

Он слишком очевидно врал, но Эль была этому рада: результаты походов к гипнотизёру следовало оставить тайной, чтобы не дать барону возможность вывести её на ненужные откровения.

— И раз ты такого мнения обо мне, то я, пожалуй, отстранюсь от твоего расследования, — спокойно продолжил Дитрих. — Разбирайся с этим сама, если хочешь сохранить честь фон Штернфельсов... Ну или что там тебя беспокоит.

— Что же заставило тебя передумать?

Эль вытерла платком мокрое от дождя лицо.

— Хочешь быть самостоятельной — флаг тебе в руки, — отозвался Дитрих, помахав Гереону. — Препятствовать этому не буду. Так что бери повозку и езжай, куда считаешь нужным.

— А ты?

— А я... — Барон задумался. — Погуляю тут. Подумаю, каким ещё способом могу вписать имя фон Ляйнингенов в историю, чтобы тебя не злить.

Он слишком очевидно врал.

Забравшись в повозку, Эль велела Гереону ехать к зданию полиции. Хесселя нужно было предупредить об опасности, исходящей от Карла Видеманна: вряд ли портному понравилось то, что украденная «Фрицем» записная книга оказалась у комиссара. Эль надеялась, что добраться до Альбрехта с целью его убийства будет не так просто, как прикончить беспризорника, однако в то же время не сомневалась, что Хессель вполне может повестись на слезливую сказочку сирот и добровольно отправиться навстречу смерти.

Из-за дождя и мокрой грязи на дороге повозка ехала медленно, и Эль успела известись от не присущего ей беспокойства. Препятствия поджидали её и в полиции: инспекторы, среди которых не было ни одного знакомого ей человека, никак не желали пропускать незваную гостью в кабинет комиссара.

— Херра Хесселя нет на месте, — озабоченно сообщил светловолосый полицейский. — И я не могу сказать, когда он вернётся.

— Тогда проведите меня в его кабинет, — распорядилась Эль. — Мне нужно ознакомиться с уликой по делу...

— Никаких приказов от комиссара по этому поводу не поступало. Извольте подождать в другом месте

— Перестаньте дурака валять! Вы испытываете моё терпение или не знаете, кто я и почему передо мной следует открывать все двери?

Инспекторы переглянулись. Эль показалось, что она услышала несколько сдавленных смешков. Уши предательски загорелись, на лбу выступила испарина.

Ты лучше, чем остальные. И ты здесь, а они нет.

— Многое изменилось за время вашего отсутствия, фройляйн фон Штернфельс, — доброжелательно проговорил полицейский. — Боюсь, вы больше не можете врываться сюда без особых на то причин и требовать от нас полного подчинения. Что уж и говорить про кабинет самого комиссара...

Эль подалась вперёд. Инспектор был выше её на пару голов, поэтому ей пришлось приподняться на цыпочках и сдвинуть брови, чтобы выглядеть внушительнее.

— Я могу врываться, куда мне нужно, пока дело касается убийств, которые ни один из ваших подчинённых и за всю жизнь не раскроет, — хладнокровно сказала она. — Мне ничего не стоит развернуться и уехать отсюда, но вы уверены, что справитесь со всем, чем обычно занимается моя семья? Я вот не уверена. Вы и минуты не продержитесь в той тьме, где во время расследований неизменно оказываемся мы. И пока мы с вами здесь столь мило беседуем, вашего комиссара, возможно, уже разрезают на полоски на задворках швейной мастерской. Так пропустите меня, или я могу спокойно вверить вам заботу о благополучии Хакелица и уехать?

В холле повисла тишина. Кто-то снова несдержанно захихикал, но полицейский, многозначительно шикнув, буркнул:

— Schäädelwaih***. Хорошо, я дам вам ключ. Объясняться перед херром Хесселем потом будете сами. Это на вашей совести.

Эль кивнула.

— Как и всё, что я делаю.

В скромной обители Хесселя пахло кофе и чем-то травянистым. С удивлением покосившись на остатки крепкого ликёра в хрустальной рюмке, она заперла дверь и уселась за стол. Записную книгу искать не пришлось: она лежала на ровной стопке документов, мирно дожидаясь своего часа.

Раскрыв её, Эль приступила к чтению.

* Короткоекаре с чёлкой

** Чёрт побери!

*** Головная боль (швабский диалект)