Глава 1

Вы замечали, что многие гении литературы недолюбливают лето? Есть строгое ощущение, что пора тополиного пуха, кусающейся живности и душного урбана для них есть ни что иное, как воплощение жуткой геенны. Смотрите сами- осень роскошная и благородная, Пушкин описывает ее столь же любя, как родную мать. Зима, в свою очередь, таинственна и даже порой устрашающа, однако оно и понятно- чего еще ожидать от сезона буранов и лютой стужи. Под плотным тюлем снега разворачиваются таинственные события «Сияния» и «Убийства в восточном экспрессе»- ну не были бы они столь же загадочны условной весной. Почему? Да потому что весна- это любовь, счастье, бабочки в животе и красный от аллергии нос. Какие убийства? Какое безумство? Нет уж, весной просыпаются любовь и чувства, как в поэзии Фета, после длительного сна пробуждается природа, как у Есенина, и так далее, до бесконечности. А что летом? А летом то и дело хочется взять топор и наградить старуху-процентщицу парой смачных обухом. Зной и мерзкий пот, режущий глаза, способны заставить любого пойти на самый низкий из поступков. На убийство. На воровство. На предательство.

Так думал и русоватый юноша, болтавшийся на заднем кресле автобуса. Его величественные брови то и дело покрывались водой, рождаемой духотой и солнцем, а руки уже не раз ловили горшок с цветами и коробки спелой клубники, выпрыгивавшие из варикозных лап трухлявых пенсионеров после каждой резкой остановки. Не сказать, что он был плох собой- напротив, черты его лица отдаленно напоминали какого-то певца, может, даже отечественного. Телосложение его было обычным, одежда- обычной, да и состояние в июльский полдень было обычным для каждого, кто сидел в тот момент в железной тарахтелке. А в целом его образ казался непривычным, да и производил впечатление неестественного. Казалось, стоит выйти ему на улицу и купить в ларьке холодного хмельного, так он тут же превратится в совершенно иного персонажа. Ну а пока это был невысокого- около 170 сантиметров- роста молодой человек с мешками под глазами такого размера, что в них можно было поместить не один килограмм картошки.

В очередной раз мастерски совершив перехват клубники и легким движением руки швырнув снаряд обратно отправителю, он спешно покинул автобус, хоть до остановки «Набережная», где юноша жил, оставалось порядка двух километров. Наш герой принял твердое решение заменить 5 минут пути в душном автобусе половиной часа пешей прогулки по более душной улице и, судя по всему, пожалел об этом сразу же, как автобус стартанул от остановки, оставив за собой облако отравляющей пыли. Парень шел до своего дома с черной папкой под мышкой и поддувал свой чуб каждые три-четыре шага, чтобы он не мешал обзору. И таки-дошел он до дома- довольно приличного по экстерьеру, но всё же старого и крохотного. Открыл дверь, лицо обдалось приятной свежестью и ароматом лимонного пирога. Его сразу же побежали наперегонки встречать лохматая собака, хромающая на заднюю лапу, и двое ребятишек, измазавшихся чем-то вроде мазута.

- Что вы, чертята, опять возились с велосипедной цепью?- с ухмылкой сказал уставший паренек.

За столешницей колдовала крупная и краснощекая дама лет сорока-сорока пяти, и даже риск потерять в огне пирог без возможности его дальнейшей реанимации не мог остановить ее от присоединения к дружному марш-броску к прихожей, в которой смирно стоял уставший юноша.

- Женя, Женя приехал! - кричала чумазая мордашка одного из горе-автомехаников. - Мам, Женя дома! - подхватывал второй.

Томная женщина добежала до худенького паренька, прижалась к его груди и позволила слезе покинуть ее железы и отправиться в путешествие по круглому лику.

- Проходи, родной,- она говорила, чуть ли не задыхаясь, - проходи!

Все уселись за круглым столом с липкой и кривоватой клеенкой, на которой красовались выцветшие розочки- антонимы стиля и уюта. На поверхности стола уже красовался смуглый пирог. По нему было заметно, что судьба потрепала сладость и минута в печи оказалась для него лишней, но одно точно понятно- вкуса он не особо потерял, нужно было лишь вооружиться скальпелем (ну, или кухонным ножиком) и ампутировать обгоревшую часть. Все стулья уже были заняты, даже собака запрыгнула на софу и почувствовала себя равноправным членом общества. Если бы барбос мог, то и он помолился бы перед едой вместе со всеми, хотя кто знает, может быть и помолился, но про себя? Всё-таки у всех разные способы общения с Богом. Все стулья обрели своих клиентов. Все, кроме одного, стоявшего во главе трескавшегося под грузом бедности стола.