Песнь двенадцатая

Ужасен был среди отвесных скал Опасный спуск, и, ужас навевая, Внизу зияла бездна роковая. Подобный бездне в Тренто есть обвал, Произвело его землетрясение, И неизбежно каждого падение, Кто б с высоты спуститься пожелал.

Там, посреди обломков из гранита, Чудовище — позор и ужас Крита, Которое телицей рождено Подложною, — предстало нам. Оно Себя кусало, пеною покрыто. Вскричал поэт: — «Исчезни, злая тварь! Перед тобою не афинский царь, Кем на земле повержен ты когда-то, И не сестрой воздвигнут он на брата; Явился он, чтоб видеть вашу казнь».

Как дикий бык, врагом смертельно ранен, Почувствовав и ярость, и боязнь, Вдруг падает на землю бездыханен — Так Минотавр метался, исступлен.

Сказал певец: — «Не медли ни минуты! Покуда гнев его терзает лютый — Идем вперед!» — Глубоко потрясен, Я двинулся. Порой среди дороги Разрыхленной мои скользили ноги.

Я тихо шел, в раздумье погружен, И молвил вождь: — «Разрушенные ныне Громады скал, которые теперь Здесь сторожит смиренный мною зверь, — Не преграждали мне пути к долине, Когда сходил впервые я сюда. Они во прах обрушились, когда Явился Он, каратель злой измены, Исторгнувший добычу у геенны Все дрогнуло. Казалось мне тогда, Что от любви земля затрепетала, От той любви, что в хаос повергала Вселенную. Теперь смотри туда, Где в глубину кипящего потока Кровавого погружены все те, Кто ближнего преследовал жестоко. Рабы страстей! В безумной слепоте Вредите вы другим бесчеловечно С тем, чтобы здесь захлебываться вечно В крови людей, лишенных бытия!»

Дугообразный ров увидел я, И между ним и горной крутизною, С колчаном стрел и луком за спиною, Там рыскали центавры и, вдали Увидев нас, в волнение пришли. Затем вперед их выступили трое И молвили: — «Ответьте, на какое Мучение сюда явились вы? Не то стрелу мы спустим с тетивы!»

Сказал поэт: — «Хирону мы ответим, Ты в ярости столь необуздан был, Что гнев небес ты возбуждаешь этим». —И, обратясь ко мне, договорил: — «Ты видишь здесь перед собою Несса,

Что Деяниру пламенно любил И покарал измену Геркулеса. А вот Хирон, вскормивший Ахиллеса, И Фол, кому безумный свойствен пыл. Здесь рыщут их несметные отряды И стрелами пронзают без пощады Тех, кто дерзает выше выплывать, Чем это им дозволено грехами».

Завидевши центавров буйных рать, Спокойно к ней приблизились мы сами. Тут, бороды чудовищную прядь При помощи конца стрелы раздвинув, Сказал Хирон, громадный рот разинув: — «Заметьте вы: идущий позади — Не дух; под ним каменья осыпались».

Меж тем поэт, приблизясь к той груди, В которой две природы сочетались, Ответил так центавра: — «В море зол Не волею своей он снизошел. Я — вождь его, а он — душа живая; Пославшая же нас — в селеньях Рая, Где сладостен избранников удел. Во имя добродетели, которой Приведены мы в бедственный предел Страдания и тьмы, — будь нам опорой. Один из вас пусть выступит вперед И, моего товарища на плечи Свои подняв, его перенесет».

И, выслушав безмолвно эти речи, Сказал Хирон: — «Ты поведешь их, Несс, И оградишь — на случай новой встречи!»

Так, волею хранивших нас небес, Мы двинулись с проводником надежным Вдоль берегов кроваво — красных волн, Где, ярости отчаяния полн, Сливался крик с рыданием мятежным.

Мы видели: погружены по бровь Иные тени были в эту кровь. И молвил Несс: — «Казнятся в этом месте Тираны все, косневшие во зле. Вот Дионисий, бич в родной земле, Вот Александр, а здесь — Обиццо Эсте. Вот, с черными кудрями на челе, И Эццелино — жертва правой мести, Что был рукой родною умерщвлен».

Я подошел к певцу за разъяснением, Но, указав центавра мне движеньем, Сказал поэт: — «Тебе полезней он, Чем я теперь». — « И к сонму осужденных, По горло в кровь навеки погруженных Подвел центавр обоих, говоря: — «Тут есть злодей — у Божья алтаря Безжалостно то сердце поразивший, Которое народ его, любивший, Доселе чтит у Темзы берегов».

Мы пели вперед, и в этой страшной груде Мог различать я головы и груди; Все более мельчал ужасный ров, И под конец лишь покрывала ноги Кровавая струя. — « В конце дороги Мелеет ров, — центавр заметил мне, —Но в том конце, на страшной глубине Всех правосудие Божье поместило, Кто был бичом вселенной, как Аттила Иль Секст и Пирр. Горючих слева ручьи Там вечно льют в кровавые струи Рентного Пацци и Реньер Корнето —Грабители, бичи больших дорог».

Так перевёл меня он и поэта И вновь пошёл обратно чрез поток.