60. Новая жизнь

В двадцать два часа по Московскому времени во всех окрестных городах начались праздничные салюты в честь Великой победы, но один залп был громче остальных... Теперь Оболенкий Университет был стерт с лица земли. Я взглянула в зеркало заднего вида: темное небо вдали озарилось лиловым цветом. Совсем скоро поднимутся клубы дыма, и только тогда жители близлежащих городков поймут, что пришло время вызывать пожарных. Почему-то в этот момент мне вспомнился праздничный фейерверк на студенческом выпускном. Мы стояли на центральной площади у фонтана и смотрели, как разноцветные искры взмывают в небо, рассыпаясь на сотни красочных огоньков. А потом была ночь танцев, на которую я не смогла заставить себя пойти, как бы друзья ни упрашивали...На глаза навернулись слезы, и я съехала на обочину. Нужно было успокоиться, взять себя в руки и поскорее добраться до дома. Прошло каких-то полчаса, как я уехала из Оболенки, а в воспоминаниях пронеслись долгие месяцы. Не нужно было дальше вспоминать... Не нужно. Или хотя бы что-нибудь хорошее. Вручение дипломов, например.Это был теплый солнечный июньский день. Исполняющий обязанности ректора Захар Артемович Нилов произнес напутственную речь выпускникам, пообещал отличные рекомендательные письма тем, кто решит продолжать учебу в аспирантуре других университетов, поскольку набора в Оболенску в том году не предвещалось.— Мы обязательно решим все технические вопросы в течение этого года, и наш Университет вновь откроет двери для абитуриентов, — пообещал Нилов с кафедры актового зала, хотя сам не был уверен, что сможет сдержать данное слово.— Твой брат такой важный, — прошептала Арина, чуть сжимая Юркину руку.— Еще был. Он и не мечтал, что вот так на него свалится вся Оболенка. Теперь Захар у нас в статусе. С этого года вот за докторскую решил взяться.— Ну и здорово. Я вот им гожусь!— Ты? С чего бы?— Балбес, он же брат моего парня! А ты, Лер? — повернулась ко мне подруга, в сотый раз пытаясь изобразить, что все нормально и прошедших месяцев не было и в помине. — Ты гордишься Захаром?— Да, — натянуто улыбнулась я и опустила взгляд на свои обгрызанные до мяса ногти, делая вид, что меня интересует мой покоцаный маникюр.— Слушай, Рин, ты что-то слишком уж засматриваешься на Захара, — недовольно пробормотал Юрка. — Скоро ревновать начну.— И правильно. Чтобы не расслаблялся.Перебранки Арины и Юры казались такими милыми, что еще немного и сведет челюсть от приторности. Но я была за них рада. Прошло пять лет, а они до сих пор вместе. А ведь если бы тогда я не попала в больницу, они так и не увидели в друг друге то, чего не замечали раньше. И так я снова стала вспоминать самое страшное для меня время...

Четырьмя месяцами ранее

— Валерия! Валерия, вы меня слышите? — надо мной склонился средних лет мужчина с недлинной седой бородкой в забавных круглых очках. Я не знала, кто это и не понимала, что происходит. — Валерия, вы слышите меня? Моргните, если слышите.Я слышала этого человека и даже могла ответить, но почему-то никак не получалось что-либо сказать. Я моргнула, как он просил, а потом отвернулась, чтобы хоть как-то избежать его пронизывающего взгляда. Светло-зеленые стены, огромное окно со старыми жалюзи, какая-то ширма... Больничная палата. Я лежала в больнице, но почему, никак не могла вспомнить.Этот человек оказался моим лечащим врачом, как я поняла позже. Он рассказывал о полученном ранении и долгих трех неделях в коме, но я слушала его будто диктора из телевизора, читающего новости, никак не касавшиеся меня лично. Только случайно оброненное слово «выстрел» вернуло меня к действительности.— Дима!.. Где Дима?! Он упал с балкона, он тоже в больнице?! — неожиданно во мне появились силы, и я мертвой хваткой уцепилась в запястье врача.— Валерия, успокойтесь! Очень хорошо, что вы говорите... Но я не могу ничего сказать... В больницу привезли только вас. За эти недели ваши друзья приходили навестить, возможно и ваш Дима был. Навещал даже ректор Университета...— Ректор?! Он приходил? Его не арестовали?! Но как?! Это он в меня стрелял! Он убийца!— Валерия, вам надо успокоиться.— Нет! Скажите, что случилось?! Где Дима?!Врач положил мне на лоб ладонь, словно меня это могло успокоить, и улыбнулся. Я чувствовала в этом жесте что-то нехорошее и не зря: в следующий момент он достал из кармана шприц и ловко, до того, как я сообразила, что стоит сопротивляться, сделал укол.— Валерия, это успокоительное. Вам нельзя волно...Когда я проснулась в следующий раз, за окном сгущались сумерки. Был это тот же день или другой, я не знала, да и время перестало играть роль, если оно не приносило ответов на самые главные вопросы.— Лера, привет. Как ты? — послышалось откуда-то из дальнего угла палаты. Это был не Дима, а остальное не имело смысла.— М-м-м... — сперва на большее меня не хватило. Слова вертелись на языке, но никак не хотели преобразовываться в речь. Голова была слишком тяжелой, а тело совершенно не слушалось.— Все будет хорошо, ты идешь на поправку. Кризис миновал, и скоро ты будешь с нами, — Захар подошел к моей койке и чуть склонился, чтобы я смогла его лучше увидеть. — Ты спала долгих три недели. Но я расскажу, что случилось... Кстати, представлюсь: временно исполняющий обязанности ректора университета имени Оболенского. Вот так. Серов арестован, Вдовин погиб, на этот раз по-настоящему. Все кончилось. Но давай по порядку...Захар придвинул стул к моей кровати, взял меня за руку и начал свой рассказ. Он не был в курсе операции, которую проводила ФСБ, но когда в здании учебного корпуса раздались выстрелы, понял, что час «икс» настал. Среди студентов началась паника. Кто-то решил, что Университет захватили террористы, кто-то принял все за учение, нашлись и такие, кто подумал, что на Оболенку упал метеорит. Вместе с другими преподавателями и частью обслуживающего персонала, не замешанными в Калокагатии, а таких оказалось на удивление немало, Нилов пытался успокоить студентов. Он же вел переговоры с руководителями операции и выступал посредником между ФСБ и Университетом.Серова арестовали в библиотеке сразу после того, как он в меня выстелил. Из зала, где проходила инициация, ректору удалось ускользнуть с помощью другого тайного хода, он сразу понял, где будет Верховный и поспешил в библиотеку, чтобы вместе с ним сбежать, но у него ничего не вышло. Остальных членов тайного общества арестовали в подземелье, никто не выказал сопротивления.Нилов стал рассказывать про новый преподавательский состав, налаживание учебного процесса и прочие маловажные вещи, избегая единственного, что действительно меня волновало. Это было красноречивее любых слов, но мне нужна была правда.— Дима... — с трудом произнесла я, но Захар отвел взгляд. — Что с ним?..— Лер... мне очень жаль.В одну секунду мой мир рухнул. Имело ли значение, что Калокагатию разоблачили? Было ли важно, что удалось спасти сотни детишек-сирот? Какая разница, что в Оболенке новые преподаватели и ректор? Без Димы все потеряло смысл. Перед глазами снова возникла страшная картина его борьбы со Вдовиным. Я опять увидела, как они срываются с балкона.— Лер...— Как?.. — единственное, что смогла вымолвить я, в тайне желая, чтобы все это оказалось сном.— Они засекретили дело. Ни одного тела не было найдено. Я узнал через Вику о том, что Верховным был Вдовин. Ее подключили к операции. Для студентов наш библиотекарь почил на каникулах, и те похороны были настоящими. Меня назначили временным исполняющим обязанности ректора, потому что мне больше всех известно о том, что случилось. Одна из моих задач поговорить и с тобой. Поскольку все, что случилось так щекотливо, тебя просят не распространяться о Калокагатии. По официальной версии Оболенку уличили в коррупции и пособничеству правительственной оппозиции, а как следствие разжиганию политической розни. Бред полный, но дело замяли.— А Дима?..— Нет... — Захар покачал головой и чуть сильнее сжал мою руку. — Лер, я видел, как из библиотеки вынесли два тела и раненную тебя на носилках. Тогда мне сказали, что между Вдовиным и Смирновым произошла схватка, но предупредили, чтобы я не смел распространяться.— Ты... ты знаешь... где его похоронили?Эти слова дались мне с особым трудом, но я не могла не спросить. Захар покачал головой и снова сказал, что дело засекретили. Так меня лишили возможности последний раз попрощаться с любимым.В тот день кончилась и моя жизнь. От меня осталась лишь физическая оболочка Валерии Ланской, и эта оболочка легко шла на поправку. Был ли это благодаря эксперименту, результатом которого я стала, или просто стечением обстоятельств, но восстановление после ранения и комы проходило чересчур стремительно. Я не оплакивала Диму и даже не говорила о нем с Захаром, но твердо решила выяснить, что случилось на самом деле. В глубине души закралась надежда, что все не так, что он не мог погибнуть, ведь его тела я не видела.Меня выписали из больницы только в середине марта. Несколько раз в неделю ко мне приходила Арина. Когда моя жизнь висела на волоске, подруга поняла, что прошлые обиды не имеют никакого значения, а потом смогла принять и то, что ее возлюбленный на самом деле был мерзавцем. Это подтвердил и Захар, просветив девушку относительно его связей с другими студентками. В моей палате Ринка нередко сталкивалась с Юркой, потом они стали навещать меня вместе, а еще через некоторое время начали встречаться.Я одновременно и радовалась за друзей, и не могла видеть их счастливые, улыбающиеся лица. Рана на сердце не затягивалась, а напротив, кровоточила все сильнее. О Диме ничего узнать не получилось. Как только мне принесли мобильный, я стала звонить Ларисе, но ее номер оказался заблокирован. Это меня не остановило, через пару дней после выписки, ничего не говоря друзьям и ректору, я поехала в Москву.Димин адрес я помнила отлично: улица, дом, подъезд, квартира... Даже обивка входной двери стояла перед глазами. Поднимаясь в лифте на нужный этаж, я нервно теребила язычок молнии, мечтая увидеть Смирнова и наброситься на него с кулаками за то, что столько времени терзал меня неведением. Глупая была затея ехать в Москву.На глаза снова навернулись слезы, а над Оболенкой еще ярче полыхало огненное небо. Я взглянула на часы: двадцать два пятнадцать. До Москвы оставалось несколько часов пути, а я рыдала посреди дороги, вспоминая, как в тот злополучный день дверь в Димину квартиру открыл незнакомец. Он сказал, что въехал две недели назад, а жилье получил от работы, поскольку оно было государственным. Мужчина не знал точно, что случилось с прежним жильцом.— Обычно квартира от ФСБ переходит к другому владельцу, если у погибшего не было семьи, — пожал плечами он.— У погибшего... — повторила я, все еще не желая признать такую правду.И все равно, даже после беседы с этим человеком, я не захотела верить в то, что мой Дима погиб. Разум кричал: будь он жив, то давно был бы рядом, разыскал меня, позвонил, написал в конце концов, вот только сердце противилось мысли о смерти любимого. Я отправилась в бар у Диминой работы в надежде встретить там Ларису, но прождав весь день, так ее и не застала. Мне ничего не оставалось, как смириться.Прошло пять с лишним лет, а мне все так же тяжело вспоминать, как день за днем, месяц за месяцем я превращалась в робота. У меня не осталось ни чувств, ни желаний. Я питалась только чтобы заглушить ноющую боль в желудке от голода, с утра до ночи сидела за книгами, пытаясь вернуть себе интерес к учебе, которую когда-то так любила.Мой диплом был окончен раньше срока, новый научный руководитель с гордостью представил работу комиссии, и я с блеском его защитила. И только выйдя из учебного корпуса, я вдруг осознала, что теперь мне не осталось вообще ничего, а ведь жить как-то надо. Я всегда была сильной и знала, что обязана справиться ради Димы — он бы этого хотел, но как жить дальше, не имела представления. Папа хотел, чтобы я пошла работать в исследовательский институт, но за этот учебный год, моя тяга к медиевистике и философии практически сошла на нет. Когда после праздничного фейерверка мои однокурсники пошли в бальный зал, я отправилась в свою комнату в жилом корпусе, куда вернулась после выписки из больницы, и стала думать о будущем. У меня не было работы, не было денег и не было даже вариантов. Красный диплом с красивой кожаной корочкой и золотым двуглавым орлом красовался на письменном столе, но вот был ли он действительно нужен?Следующим утром я собрала свои вещи, загрузила их в машину, попрощалась с друзьями и направилась в кабинет ректора. Я не могла уехать не поблагодарив Захара за все, что он для меня сделал.— Валерия! Как хорошо, что ты зашла! Я как раз тебя собирался искать, — обрадовался Нилов, поднимаясь из-за своего стола. Напротив него в кресле сидел представительный мужчина средних лет и внимательно изучал меня взглядом.— Здравствуйте, — сказала я незнакомцу и перевела взгляд на Захара. — Что-то случилось?— Нет, напротив. Присядь, пожалуйста, — Нилов указал на стул рядом с гостем, — Валерия, это Игорь Васильевич, он приехал к тебе.— Ко мне?! — удивилась я.— Да, у него есть одно предложение, но не буду мешать. Поговорите с глазу на глаз, — Захар улыбнулся и, подхватив со спинки кресла пиджак, удалился из собственного кабинета.— Валерия Андреевна Ланская, верно? — уточнил Игорь Васильевич, и я кивнула. — Я декан Следственного факультета Академии ФСБ.— Здравствуйте... — промямлила я, растерявшись.— Я в курсе того, какую роль вы сыграли в деле Оболенского университета. Вы знаете Ларису Митрофанову?— Ларису? Да, конечно, — воодушевилась я.— Она рекомендовала вас как отличного аналитика, а ректор Нилов — как умную и ответственную студентку. У меня к вам предложение. Здесь, — он протянул мне большой формата «А4» конверт, — приглашение на стипендиальную программу профессиональной переподготовки с дальнейшим повышением квалификации. Мы хотим, чтобы вы продолжили обучение в Академии ФСБ и стали нашим сотрудником.— Серьезно?..— Валерия, нам нужны такие люди, как вы. Обучение начнется в сентябре, но уже сейчас мы должны вас оформить, конечно, если вы согласны...— Согласна!Тот день стал еще одной поворотной датой моей жизни. У меня появилась цель и мало-мальски очерченное будущее, но главное — я могла докопаться до правды, что случилось с Димой, как он погиб и где похоронен.Два месяца до начала учебы я проработала официанткой в летнем кафе. Забавно, но для быстрого и хорошего заработка эта работа оказалась куда выгоднее, чем места, где требовался бы мой красный диплом. Я скопила немного денег, чтобы оплачивать коммуналку в маминой квартире, куда перебралась, и покупать продукты. Игорь Васильевич пообещал с осени устроить меня в ФСБ, правда, пока на бумажную работу с небольшим окладом.Выматываясь по двенадцать часов на работе практически без выходных, я дожила до сентября. Стало ли мне легче? Излечило ли время разбитое сердце? Нет. Я просто изо всех сил тянула себя наверх к жизни из глубокой могилы, куда сама себя похоронила. Даже столица не соблазнила меня бурной жизнью: кафе, театры, кино — все осталось в прошлом. Каждый раз, падая без сил в кровать, я видела Димино лицо — его сведенные к переносице брови, хмурый взгляд, а потом кривую самодовольную улыбку. Смирнов уходил от меня со звоном будильника, который напоминал, что я одинока.Приход сентября стал для меня двойным праздником: начиналась моя учеба в Академии, и из отпуска под Краснодаром возвращалась Лариса. Я ведь сразу же, как только Игорь Васильевич упомянул лучшую Димину подругу, спросила про нее и очень расстроилась, узнав, что она уехала на все лето.С самого утра в день знаний я была сама не своя. Занятия начинались прямо в первый день после официального собрания, а мне нужно было разыскать Ларису. Ее телефон все так же оставался недоступен, но теперь я знала, что она в Москве и собиралась вечером отправиться и их любимый бар, но судьба распорядилась иначе. Я шла по коридору после собрания в поисках нужной аудитории и случайно оказалась у столовой. Моя старая знакомая сидела одна за столиком и с аппетитом поедала пончики.— Лариса! — я, как вихрь, влетела в столовую и умудрилась напугать немногих присутствующих своим появлением.— Лерка! — она выбралась из-за стола и, не смущаясь сахарной пудры на лице, расцеловала меня в щеки. — Я так рада, что ты согласилась! Коллегами будем!— Ларис, я пыталась тебе дозвониться, приезжала в Москву...— Знаю-знаю... — виновато проговорила она. — У меня теперь другой номер. Сейчас запишу.— Я хотела поговорить с тобой о... Диме, — голос дрогнул, а сердце заколотилось, как палочки по барабану в рокерской музыке.— Вот держи, — она протянула мне клочок салфетки с написанными карандашом для губ цифрами. — У тебя сейчас пара, на нее опаздывать нельзя. Аудитория сто шестнадцать — дальше по коридору. Потом набери меня, и поговорим.— Ларис, я не смогу больше ждать...— Не говори ерунды, сможешь. А вот если сильно опоздаешь — тебе не поздоровится. Давай-давай, шуруй. Я больше никуда не денусь.Я убрала салфетку в карман и, еще раз чмокнув девушку, побежала к сто шестнадцатой аудитории. Время поджимало, пара началась, а я в самый первый день умудрилась стать опоздавшей. Переведя дух, я приготовилась постучать, но тут из-за двери услышала до боли знакомый голос, и сначала подумала, что ошиблась. Если это слуховая галлюцинация? Но нет же...— Именно поэтому я построю учебный процесс таким образом, что буду разыгрывать глупого студента, стану задавать тупые вопросы, а ваша задача — объяснять материал такому остолопу, как я.Я распахнула дверь и уверенно шагнула в аудиторию, но как только Дима посмотрел на меня, ноги подкосились. Он молчал, а я глупо улыбалась.— Фамилия? — сухо вопросил Смирнов, а его взгляд стал как лед, обжигающий холодом.— Ланская, — ответила я, сомневаясь в том, что этот человек Дима, мой Дима!— Садитесь, но учтите на будущее, что если еще раз опоздаете, останетесь за дверью, — отчеканил сволочной преподаватель, вселившийся в тело моего Индюка.За всю пару Смирнов ни разу не посмотрел в мою сторону. Я чувствовала себя пустым местом и не могла понять, чем заслужила такое равнодушие. Когда занятие окончилось, я решила прояснить все раз и навсегда.— Все свободны, — сказал Смирнов, и студенты стали шумно собираться, но я не двинулась с места, а когда все разошлись, поднялась со стула и уже хотела подойти к Диме, но он жестом меня остановил. — Повторяю, все свободны. Вас это тоже касается.— Вот как? Но у меня есть вопросы! — в тон ему ответила я.— Вопросы зададите на следующем занятии, а сейчас выметайтесь, Ланская!Я вылетела из червовой сто шестнадцатой аудитории, с трудом сдерживая слезы. Не замечая никого вокруг, проталкиваясь между студентами и преподавателями, отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха, я вырвалась на крыльцо академии и села прямо на каменные ступени и закрыла лицо руками. Мне было так больно, что хотелось закричать. Я ничем не заслужила такого отношения.— Лер... — рядом опустилась Лариса и обняла меня, давая мне возможность выплакаться.— Что случилось? Я не понимаю, за что он так со мной? — сквозь слезы вопросила я.— Вы не поговорили?— Поговорили? — усмехнулась я, отстраняясь от нее, чтобы посмотреть в глаза. — Он выгнал меня из аудитории. Сказал, что все вопросы только на паре.— Я дам тебе его домашний адрес...— Зачем?! Думаешь, я пойду к нему?— Пойдешь, потому что не успокоишься, пока не разберешься с вашими отношениями. Ты же Ланская — заноза в заднице, до всего докапываешься, как крот.— Ларис, так что произошло? Почему он так ко мне переменился? Что я сделала?— Ничего, Лер, ты ничего не сделала. Но я и так уже достаточно вмешалась в ваши отношения, дальше уж сами...Я не хотела ехать к Диме. Весь день думала только о том, что он конченный мерзавец. Моя уязвленная гордость требовала его забыть, но ближе к вечеру ее заткнуло сердце, все еще страдающее по Индюку. Когда я ехала к его дому, то успокаивала себя тем, что обязана все выяснить, чтобы раз и навсегда поставить точку в наших недоотношениях. Только это был жалкий самообман. Сейчас, спустя пять лет я смело могла признаться, что на самом деле надеялась начать все сначала, услышать, что нужна ему, признаться в своих чувствах.Новая квартира Смирнова находилась в соседнем районе от старой, в новостройке на первом этаже. Мне не пришлось звонить в домофон, потому что молодая пара как раз выходила на улицу. Консьержка спокойно пропустила, когда я сказала, что пришла к Дмитрию Смирнову. Но стоило мне подняться к его квартире, как вся моя решимость пропала, и я превратилась в неуверенного подростка. Спустя некоторое время моего стояния под дверью, когда консьержка уже стала подозрительно на меня коситься, я все же осмелела и позвонила в дверь. Сначала мне не ответили, потом за дверью послышался шум и громкое «кто?».— Дим, это Лера. Нам нужно поговорить.— Минуту.Ему потребовалось больше времени. Он долго не открывал, но я отчетливо слышала какое-то копошение и даже подумала, что Индюк решил прибраться, а может быть, спрятать в шкаф любовницу.— Открыто! — крикнул он, и я толкнула входную дверь.Смирнов сидел за столом в гостиной, которая по совместительству служила кабинетом. Его квартирка оказалась небольшой, но очень уютной, даже слишком для одинокого холостяка. Я помнила его извечный беспорядок и нетронутую, чтобы не заправлять, кровать в Оболенке. Здесь же отчетливо просматривалась женская рука, и я знала, что в этот раз не Ларискина.— Ты хотела поговорить, — напомнил Смирнов, разглядывая какие-то документы на столе, демонстрируя своим видом, что я ему совершенно неинтересна.— Да, хотела... — вот только от его тона все слова вдруг пропали, и я совершенно не знала, как начать разговор.— Ланская, давай быстрее, у меня дела. Что тебе нужно? — откладывая в сторону бумаги и нехотя поднимая на меня взгляд, проговорил Индюк.— Что нужно?! Мне нужно знать, что случилось? С чего ты так ко мне изменился? Что я такого сделала, что ты от меня так отворачиваешься?! Чем я провинилась?!— Ничем. Просто все, что было в Оболенке — осталось в ней. Дело закрыто, больше нас ничего с тобой не связывает, и я прошу тебя не приходить больше и не искать со мной встреч.— Вот как?! А как же Академия?! Ты ведешь у меня курс, не забыл?— Я написал заявление, так что уже завтра вам назначат другого преподавателя.— Ты написал заявление из-за меня?! — ошарашено вопросила я, не веря, что настолько ему неприятна.— Именно. Я не хочу с тобой пересекаться. Не хочу тебя видеть. Не хочу ничего о тебе знать, разделяя каждое предложение, с деланным спокойствием проговорил Индюк. Но от моего взгляда не ускользнуло, как сильно он сжимал в руке карандаш. Смирнов злился или нервничал? Я пожелала карандашу сломаться и засадить в руку огроменную занозу. В тот момент я ненавидела Диму всем сердцем.— Что ж, в таком случае, я удовлетворю твое желание, — холодно сказала я, хотя внутри полыхал пожар.Я развернулась и быстро пошла к двери, чтобы не успеть разрыдаться при чертовом Индюке и уже в прихожем мельком взглянула на шкаф. Его дверца была предательски открыта, выдавая тайну хозяина. Догадка промелькнула быстрее искры, и я снова, но уже другими глазами посмотрела на Смирнова.— Проводи меня!— Что?! Ланская, дверь за тобой, — поморщился, как от кислого лимона, Дима.— Встань и проводи меня! — процедила я.— Слушай, у меня нет времени на твои глупости...Я подошла к тумбочке, на которой стоял телефон, выдернула его вместе со шнуром, и запустила аппаратом в Смирнова. Он ловко увернулся, но встал с кресла. Тогда я бросила в него книгой, а потом, как обезумевшая, стала крушить прихожую.— Ланская! Прекрати! Тебе лечиться надо!— Можешь вызвать мне скорую, но я уйду отсюда, только если встанешь и сам выпроводишь меня!— Лера, — практически простонал он.— Ну же, вставай! — я снова бросила беглый взгляд на шкаф, и мои же слова стали комом вы горле.— Так будет лучше, — негромко произнес Дима. — Не надо было тебя вообще впускать. Я забыл, какая ты дотошная ослица.— Будет лучше?! Прогнать меня?! Думаешь, все эти месяцы мне было лучше?! Дим, я считала тебя погибшим! Жила с мыслью, что ты умер, и никто не мог сказать даже, где твоя могила!— Вот лучше бы так и думала...Я подошла к шкафу и достала оттуда костыли, а потом внимательно посмотрела на моего гордого Индюка и только сейчас обратила внимание на странное, завешанное каким-то пестрым покрывалом кресло. Дима так старательно его от меня маскировал.— Это не поправимо?— Нет, — вздохнул он и прикрыл лицо руками. Я подошла к возлюбленному, поставила костыли, прислонив их к столу, а сама села на пол и опустила голову ему на колени. Дима аккуратно провел рукой по моим волосам, а я уже не стеснялась своих слез. — Лер...— М-м-м?..— Я тебя люблю.— Знаю, — прошептала я. Впервые он произнес эти слова. Я бы могла ответить Диме тем же, но в тот момент куда важнее было другое — что понимаю, почему он так поступил. А о моей любви еще будет время сказать. — Не прогоняй меня больше.— Со мной будет непросто. Ты понимаешь, на что себя обречешь, если останешься? А если в конце концов чувства ко мне пройдут? Я больше не герой, а простой калека, — он замолчал, а потом продолжил ледяным тоном: — У тебя останется только жалость... Такого мне не нужно!— Вот как?! Жалость? — я поднялась и уперлась руками в подлокотники его кресла. — У меня нет к тебе ни капли жалости! После того, через что ты меня заставил пройти за эти месяцы ты заслуживаешь только одного...— Чего?Я размахнулась и со всей силы отвесила Смирнову пощечину. Чего во мне тогда было больше — злости за то, что заставил поверить в свою смерть или обиды, что сомневался в моих чувствах, я не разобрала. Как же мне хотелось разнести все к черту, разрыдаться и рассмеяться одновременно. Смирнов протянул руки и, резко ухватив за талию, усадил меня себе на колени.— Откуда у тебя мой адрес? — спросил Дима прежним мягким голосом.— Лариса дала, — ответила я, поправляя воротник его рубашки.— Я запретил ей с тобой общаться и тем более говорить обо мне... Даже номер заставил сменить.— Вот Индю-юк! — протянула я.— Знал же, что ты захочешь ее разыскать.— А мое приглашение в Академию ФСБ?— Сегодня для меня стало сюрпризом увидеть твою фамилию в списке студентов. Я понадеялся, что это однофамилица, а потом ты ворвалась в мою аудиторию...— А тебе, я смотрю, понравилось преподавать, майор Смирнов? — изогнув бровь, вопросила я.— Как ты понимаешь, на операции мне путь заказан, — горько усмехнулся он. — Остается только это.— Расскажи, что случилось?— Дело засекретили, Ланская.— Знаю, но я теперь вроде как своя...— Вот ведь прищепка, — пробормотал он, крепче прижимая меня к себе и жадно вдыхая мой запах. — Когда мы со Вдовиным выпали с балкона, мне повезло упасть на него. Верховный погиб сразу, я выжил, но у меня отнялись ноги. А дальше — ничего интересного. Я провел два месяца на больничной койке, потом восстановление, теперь стараюсь научиться с этим жить. От управления мне выделили эту квартиру, потому что она на первом этаже, а подъезд оснащен всем необходимым... для инвалида, — на последнем слове его голос дрогнул, но Дима взял себя в руки. — Меня перевели в следственный отдел, теперь работаю в кабинете, а пару раз в неделю преподаю в Академии. Мою педпрактику в Оболенке зачли. А ты? Чем ты жила все это время?— Да я и не жила вовсе. Так... делала безуспешные попытки. Кстати, Нилов теперь «ио» ректора в Оболенке.— Это правильный выбор, тем более ФСБ с ним проще сотрудничать. Они исследуют разработки Калокогатии и периодически наведываются в подземные катакомбы.— Дим... почему ты не сказал мне? Неужели сомневался?..— Сомневался... Сомневался, но не только в тебе, в себе в первую очередь. Мне самому нужно было время, чтобы принять себя таким. Сейчас я понемногу осваиваюсь, но все равно пока мне помогает мама.— Я заметила ее руку в твоем доме.— Лер... хм... — Дима замялся, а потом смущенно отвернулся. — Если что, у меня не все, что ниже пояса атрофировано.— Я уже это поняла, — поерзав по его набухшему бугорку в брюках, усмехнулась я.Много воды утекло с того дня, а я не могла вспоминать без слез все, через что мы прошли. Да, Дима был прав, жить с ним оказалось непросто. Мы ссорились, скандалили, я терпела его дурное настроение, уходила, громко хлопнув дверью, ночевала у Ларисы, чтобы заставить его волноваться, мучилась угрызениями совести, когда возвращалась и видела, как он переживал, что не мог меня догнать. Мы мирились и снова ссорились, но со временем все изменилось. Нельзя вот так сразу свыкнуться с мыслью, что жизнь теперь подчинена обстоятельствам, преодолеть которые тебе не под силу. Мы учились жить по-новому, и если бы не наша упертость, вряд ли бы смогли. Смирнов действительно написал заявление с просьбой снять его с преподавания на моем курсе, но лишь за тем, чтобы ничто больше не помешало нам быть вместе.После каждого шторма наступает затишье. Так было и у нас с Димой. Где-то через год бурные ссоры практически сошли на нет. Мы превратились не просто в семью, коллег, любовников, но и в лучших друзей. Бывало, что ночи напролет, лежа в кровати, разглядывая фосфорные звезды на потолке спальни, мы просто разговаривали. Благодаря любимому Индюку я поняла, что могу простить своего отца...Папа совершил множество ошибок, и у меня было полное право на обиду. Больше всего задело, что он изменился из-за молодой возлюбленной, а не ради единственной дочери. Потребовалось время, чтобы понять: для папы я всегда оставалась ребенком. С Леной все было по-другому, ее он воспринимал женщиной равной себе, а не как меня — девочкой, которую надо от всего ограждать. Отец меня обожал, и дело не только в том, что я была успешным результатом эксперимента. Вспоминая наши семейные вечера, разговоры за ужином, его мягкий и теплый взгляд, я перестала сомневаться, что папа любил бы меня любой. Даже когда я совершала ошибки, он всегда оставался на моей стороне.Иногда мы с Димой виделись с Захаром, который из исполнительного обязанностями стал полноправным ректором Оболенки. Нилову было несладко, ведь после разразившегося скандала с коррупцией пришлось долго трудиться, чтобы восстановить престиж Университета. Ему это удалось.Как-то я спросила у Смирнова, почему Нилова не завербовали в Калокагатию. Этот вопрос долго не давал нам покоя. Сам же Захар решил, что он был и не нужен оболенцам, а выступил в роли приманки для Юры. Все может быть, но ответа нам, видимо, найти не суждено.Дело Оболенки навсегда останется для нас с Димой самым значительным, хотя за эти годы мы поучаствовали и в других сложных, опасных и не менее интересных расследованиях. После окончания обучения меня взяли в штат следственного отдела. Моя работа по большей части оказалась аналитико-кабинетной, но случались операции, в которых я принимала непосредственное участие. Одной такой операцией оказалась финальная фаза дела Оболенки.За пять с лишним лет слухи о тайном обществе, секретной лаборатории и прочем расползлись по миру. Место, где стоял Оболенский Университет, манило многих — от фанатиков до зарубежных спецслужб. Случались и неприятные прецеденты, поэтому было принято радикальное решение — уничтожить мою Alma-mater.Для обучения студентов построили отдельное большое здание в Москве, а Оболенский городок официально решили сделать чем-то вроде музея-заповедника и по совместительству научного института. Всех студентов, преподавателей и обслугу перевезли в столицу под предлогом реставрации старых зданий. Пока все отдыхали на майских праздниках, Оболенку заминировали.Моя задача заключалась в контроле над проведением операции. Когда все приготовили и таймер был установлен, я отказалась ехать с остальной группой и ненадолго задержалась в Оболенке, чтобы попрощаться... и не только. Мы так и не узнали, что стало с разработками Калокагатии, во всяком случае, лекарство от рака не было запатентовано, синтетические органы не использовали в медицине, иммунитет простых граждан не пытались повысить. Правительство засекретило дело, и даже у нас, тех кто имел прямое отношение к расследованию, больше не было доступов к материалам. Мне нужны были хоть какие-то улики того, что здесь творилось на самом деле, пока не стало слишком поздно, но спецслужбы особого назначения поработали очень хорошо, и кроме наспех сделанных на мобильный фото, у меня ничего не было.Смирнову не нравилось, что я пытаюсь так глубоко копать. Он боялся, ведь понимал, что это игра с огнем, поэтому я ничего не сказала о поездке в Оболенку и соврала, что допоздна останусь у Лариски. Подъезжая к дому, я надеялась, что Дима уже спит, но в нашей гостиной горел свет. Он сидел с книгой на диване и сразу поднял взгляд, как только я показалась в прихожей.— Не спишь? — спросила я.— Тебя жду... — откладывая в сторону томик «Основ педагогики для старшекурсников», ответил Дима.— Зачем? Уже поздно, я могла остаться у Ларки на ночь.— Иди сюда, — он похлопал на диван рядом с собой, и я скинув туфли посреди прихожей, протопала к нему. — Как провела время?— М-м-м... Хорошо. Посплетничели, посекретничали и объелись пончиками, — улыбнулась я.— Серьезно? — Смирнов изогнул бровь, как умел делать только он, и резко притянув к себе, стал жадно целовать.— Ты, я вижу, соскучился... — рассмеялась я, когда он наконец отстранился.— Хм...и это тоже. А теперь говори, где была? — строго вопросил он, и по его тону стало понятно, что он раскусил мою ложь.— В смысле? — я сделала слабую попытку, выкарабкаться, но с Индюком это было бесполезно.— В прямом. Если бы объелась пончиками, то я бы это почувствовал, поверь мне. Поцелуй был с привкусом мятного орбита.— Я им заела пон...— Лера! С каких пор ты врешь?! Снова Оболенка?! — разозлился Дима, а я ненавидела, когда он начинал кричать.— Успокойся, Смирнов! Ее больше нет. Сегодня весь городок на хрен подорвали! — раздраженно кинула я, стягивая с себя пиджак. — К одиннадцатому еще отчет писать...— Может, оно и к лучшему, что твой универ разнесли? — спокойнее сказал мой Индюк, убирая с моего лица прядку волос.— К лучшему?! Но осталось так много вопросов!— Не на все вопросы можно найти ответы, Ланская! И кончай истерить!— Индюк!— Ослица!Я скрестила руки под грудью и обиженно отвернулась, но Дима стал меня щекотать и вынудил рассмеяться.— Сначала эти чокнутые сектанты, теперь правительственный заговор. Ланская, не будет нам с тобой спокойной жизни.— Неа... Спокойствие — это скучно, — закидывая на своего мужчину уставшие от узких туфель ноги, ответила я.— Согласен, но сейчас обсуждать, какое плохое у нас правительство, что заграбастало себе научные разработки Калокагатии, я не собираюсь. У меня другие планы на эту ночь.— Вот как? И какие же? — игриво поинтересовалась я.— Помоги мне встать, а потом узнаешь.Я помогла Диме подняться и подала костыли. Благодаря усиленной физиотерапии к его ногам вернулась чувствительность, правда двигать он мог только левой. Как настоящий гордый Индюк, Смирнов отказывался от инвалидного кресла и ходил исключительно сам, пусть и с костылями.Мы зашли в спальню, и я задернула шторы. Глядя на то, как возлюбленный стягивает с себя футболку, я подумала, что возможно он прав, и пришло время оставить в прошлом историю Оболенки. У нас была новая жизнь, и это совсем другая история.