22. Отдаться страсти

Жар, страсть, безумие… Слова кончились, остались только наши полуобнаженные, влажные от пота тела, скользящие друг о друга. Дима, не стесняясь, оставлял засосы на моей шее, а я царапала его спину. Хотелось большего. Неимоверно хотелось большего. И пусть будет больно. Пусть Дима станет моим первым мужчиной, но дальше этой ночи у нас ничего не зайдет…

Он расстегнул молнию на моих джинсах и стал нетерпеливо их стягивать, но тут на весь домик заиграла мелодия моего мобильного. Дима замер и посмотрел на меня. К черту! Не буду отвечать. Я приподняла ягодицы, намекая, чтобы он продолжил, и Смирнов снял джинсы. Пришла моя очередь. Руки сами потянулись к пряжке ремня… Мобильный продолжал звенеть. Раздражает. Плевать.

Я расстегнула ремень, а следом ширинку. Дима не дал продолжить, снова утянув в умопомрачительный поцелуй. Мобильный разрывался чертовой трелью.

Моя рука скользнула в его боксеры, и мужчина шумно выдохнул мне в губы. Я чувствовала его возбуждение и сама приходила в неистовство. По телу прошелся холодок от осознания того, что меня ждет. Все же представляла это несколько иначе. Никогда раньше не видела обнаженного возбужденного мужчину. Только на картинках, только на экране. Слишком большой. Чертов телефон звонил уже в пятый раз.

— Ответь. Время позднее. Не просто так тебе звонят, — с трудом отрываясь от меня, прошептал Смирнов. И он был прав. Разум тут же вернулся. Я потянулась за телефоном и увидела, что вызов от отца. — Кто звонит?— Папа. Странно. В такой час…

Стало не по себе. Просто так отец не стал бы мне звонить посреди ночи. Что-то случилось. Возбуждение как рукой сняло. Я стащила с дивана плед и укуталась в него. Несмотря на то, что произошло между нами с Димой, почему-то стало стыдно.

— Алло. Папа?— Милая, почему не отвечаешь? — необычно взволнованный голос отца заставил нахмуриться.— Пап… я… спала, а телефон был далеко. На вибрации, — бессовестно соврала я.— Как твои дела? Все нормально? — даже не извинился, что разбудил. Не к добру.— Да, все хорошо. Мы выбрали новую ткань, подкорректировали эскиз. Буду самой красивой на зимнем балу. А ты чего звонишь в такое время?— Просто хотел узнать, как твои дела?— В такой час?!— Ты сама не позвонила… Я заработался, забыл про время, а потом увидел, что нет от тебя звонков, и решил набрать сам.— Все хорошо. Я вернусь завтра и сразу зайду к тебе.— Буду ждать, милая! Только позвони, как поедешь в Оболенку.— Ладно, папочка, спокойной ночи!

Я положила мобильный на журнальный столик и посмотрела на хмурого Диму. Он уже успел одеться и теперь сверлил меня недовольным взглядом. Что на этот раз?

— Про какое платье ты говорила? — вопросил он так, словно это был допрос.— Папа думает, что я поехала в Москву, потому что возникли проблемы с нарядом на зимний бал, — ответила я, подходя ко все еще желанному мужчине.— Ланская, скажи честно, ты хоть дня можешь прожить без вранья? — скривившись, как от лимона, поинтересовался Смирнов.— Но я не могла сказать папе…— Я не только про отца. Я все прекрасно понял, Лера, и у тебя ничего не выйдет, — он пошел обратно к дивану, больно толкнув меня плечом, словно я — пустое место.— О чем ты?— О чем я? Да обо всем этом, — он указал рукой на диван, где валялась моя смятая одежда. — Думала меня соблазнить, чтобы я пожалел вас с папочкой?— Что такое ты говоришь? — обида комом встала в горле, а на глаза навернулись слезы. Не хотелось показывать ему свою слабость, и я отвернулась. Как он мог так обо мне подумать? Как?— Лера, ложись спать. Я в душ.

Он ушел, хлопнув дверью, а я, уставившись в голую стену, молча роняла на пол слезы. Самый настоящий индюк! Не мужчина!

Когда Смирнов вернулся, я сделала вид, что сплю, свернувшись калачиком на раскладушке. Выходило неважно, меня выдавал заложенный нос и плохо сдерживаемые всхлипы. Но Смирнов то ли не придал этому значения, то ли действительно не заметил, что я плачу. Он устроился на голом диване, который устало скрипнул кожзамом, продавившись под мужчиной, и затих. Может быть, уснул. Как заснула сама, я даже не заметила.

Сквозь неглубокую дрему до меня донесся слабый кофейный аромат. Где-то на задворках маячило сознание, но просыпаться совсем не хотелось. Тем временем, легкий аромат кофе превратился в насыщенный, и горячий влажный воздух резко ударил в нос. Поморщившись, я открыла глаза и увидела рядом с раскладушкой сидящего на полу Диму, старательно подсовывающего мне под нос кружку с кофе.

— Доброе утро, — как ни в чем не бывало, заявил Смирнов, — держи кофе.

Странно, что он вообще заговорил со мной после вчерашнего. Мне, например, совсем не хотелось с ним общаться. Я села на раскладушке, скрестила руки под грудью и демонстративно отвернулась.

— Лер, держи скорее кофе и выходи на кухню. Надо поесть, ты вчера не ужинала, — Индюк поставил кружку на пол, а сам направился в кухонную зону.— С чего такая забота? — нахмурившись, пробубнила я.— Завтрак тебя ждет!

Я взяла кофе и сделала небольшой глоток. Напиток был преотвратительнийший. Всегда не любила растворимый кофе. На мой взгляд, он даже не был похож на кофе, разве что запахом, и то не всегда. Горьковато-кислый вкус пойла вызвал легкий рвотный рефлекс, но, понимая, что, скорее всего, альтернативы нет, я решила не отказываться от чего-то горячего и подсластить эту мерзость сахаром. С кружкой в руках я дошла до стола, за которым уже устроился майор Смирнов.

Индюк с аппетитом ел какие-то рыбные консервы прямо из банки, закусывая ржаным хлебцем. Возможно, в другой момент я назвала бы это гадостью, но оставшись накануне без ужина, эта сильно пахнущая дрянь казалась французским деликатесом. Банку консервов Дима поставил на тарелку, а ее на милую кружевную салфетку. Точно так же Индюк накрыл для меня.

— Садись, Лер, кушай. Я приготовил завтрак. То есть, открыл завтрак.— Ты не ответил, с чего вдруг такая забота? — раздраженно кинула я, но все же уселась за стол и подцепила вилкой кусочек сайры.— Не хочу, чтобы ты умерла с голоду, или чтобы у тебя заболел живот. Вообще не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.— Вот как? И это несмотря на то, что хотела тебя соблазнить ради личной выгоды? — я бросила ему вызов и посмотрела в глаза. Он не стушевался, а только криво усмехнулся.— Сам виноват. Не должен был переходить грань, но ты вынудила. Это всего лишь физиология, — равнодушно сказал Дима, будто вчерашняя страсть действительно ничего для него не значила.— Отличная физиология, я скажу. Большая, жесткая, прямая, горячая…

А еще совсем недавно я, смущаясь, краснела и отводила взгляд. Еще совсем недавно моя жизнь была сплошной учебой. Еще совсем недавно во мне не было и сотой доли той смелости и дерзости, что появились благодаря Смирнову. Индюк и не догадывался, как изменил меня, превратив из пай-девочки в отчаянно влюбленную женщину.

— Будь ты мужчиной, я врезал бы тебе, но ты — девушка, — раздраженно кинул он, но я видела, как смутила непробиваемого Индюка.— Будь я мужчиной, и зайди у нас так далеко, я бы предположила, что ты…— Не продолжай. Лучше ешь. Скоро едем, — сурово сказал Дима, на что я довольно хмыкнула, чувствуя удовлетворение от своей небольшой мести за вчерашнее.— Мне понравилось. То, что случилось между нами ночью, — неожиданно сказал Смирнов, и у меня выпала из рук вилка. — Но я снова на работе, так что забудем о вчерашнем обоюдном помутнении рассудка.— Как скажешь…

Пусть я согласилась принять его условия, но все же настроение резко улучшилось. Понравилось… ему понравилось. Может быть, у нас все же есть шанс? Хотя когда? Стоит вернуться в Оболенку, и все кончится раз и навсегда.

— Лер, скажи честно, чем ты думала, когда поперлась к Фомину? — прищурившись, вдруг спросил Индюк.— Он общался с Авиловым и знает, что говорил ему профессор Радзинский. К тому же, я должна была его предостеречь, — терять было нечего, и я решила говорить правду.— Предостеречь? — хмыкнул Дима и откинулся на спинку стула. — И как ты планировала объяснить ему свое появление?— Что-нибудь сообразила по ситуации, — соврала я, чтобы не посвящать Смирнова в свой план. Скажи я, что хотела изобразить влюбленную дурочку, мнение Индюка обо мне упало ниже плинтуса, а так оно пока где-то у пола.— Ох, Ланская, поражаюсь я тебе, — вздохнул мужчина и, прикрыв глаза, разочарованно покачал головой. — Как?! Объясни мне, как ты умудряешься быть умной и проницательной, но одновременно такой кретинкой?

Я не нашла слов, чтобы ответить и, как рыба на суше, могла только открывать рот. А Дима поднялся со стула, запустил руки себе в волосы и стал прохаживаться по комнате. Было сложно понять, что с ним такое: злится, расстроен или снова взбрело в голову что-то безумное?

— Молчишь? — он посмотрел на меня и снова вздохнул. — Ты поехала к Фомину, чтобы его расспросить и предостеречь?— Да, — менее уверенно, чем раньше проговорила я.— Отлично. А теперь подумай логически, — Дима придвинул свой стул ближе ко мне и оседлал его задом наперед, опираясь руками на спинку. — Леша Фомин был другом Дениса Лядова и Пети Авилова, так?— Да.— Тебе известно, что случилось с Лядовым, я полагаю?— Он попал под поезд. На станции Выхино.— Тебя не смутило то, что они избавились от Авилова, убили Лядова, а Фомин умудрился сбежать, да еще со всей семьей? — Смирнов внимательно наблюдал за моей реакцией, а я боялась поверить той догадке, что возникла. Но это было единственным объяснением.— Ты хочешь сказать… — я замялась, не решаясь продолжить, и от волнения до крови прокусила губу.— Вспомни вечер, когда произошла трагедия с Авиловым. Осенний бал. Ты была на сцене, прекрасно танцевала… — Смирнов улыбнулся и легко провел рукой по моей коленке, а ко мне вернулась способность смущаться, и я опустила взгляд. Но Дима тут же посерьезнел. — Петя пошел в кабинет ректора, как ты помнишь. Кто еще выходил из зала?— Кто угодно мог, я не видела.— Да, это так. Но кого точно не было в зале?— Леша и Денис. Их выгнал ректор, — вспомнила я.— Верно. А тебе известно, что в корпус Лядов и Фомин вернулись не вместе? Сначала Денис, потом Леша.— Я не знала этого.— Ага. Твое упущение. Так вот, Леша вернулся на пятнадцать минут позже. Этого времени ему вполне хватило, чтобы толкнуть Петю с балкона.— Ты уверен, что это был Леша? — испуганно спросила я.— Я видел, как он спускался с третьего этажа. Есть еще один факт: перед тем, как Лядов упал под поезд, он виделся с Фоминым. В крови Лядова, как и в крови Авилова, было найдено вещество, которое не дает человеку трезво мыслить.— Разве было вскрытие тела Пети? — удивилась я.— Не было, но я взял образец крови на анализ, — гордо заявил Индюк.— Но если Лядова опоили, то почему…— Почему не заключили, что это убийство? — продолжил за меня Смирнов, — это вещество не относится к запрещенным. Скорее к лекарственным, если классифицировать эти случаи, как убийство, то будет сложно доказать, что они приняли эту гадость не самостоятельно. Например, чтобы опьянение от алкоголя было сильнее, а ощущения острее.— Что с Фоминым?— Задержан. Мы не стали арестовывать его раньше, в надежде, что парниша выведет нас на преступников, но ничего не вышло. Более того, они решили избавиться от Фомина. На него было совершено покушение, но мои люди успели раньше.— Получается, я сама ехала в лапы убийце… — было стыдно за свою глупость и неосторожность, которые могли стоить мне жизни. Смирнов был прав, я самая настоящая кретинка.— Когда увидел тебя у дома Фомина, сам хотел прибить! Не представляешь, чего мне стоило сдержаться, — Дима перевел дыхание и взял меня за руку. — Как ты не понимаешь, Лера, эти люди опасны. Они убьют тебя и не моргнут глазом, а что мне тогда делать без такой помощницы?— Но ты же собираешься убрать меня, подставив нас с папой? — недоверчиво уточнила я.— Не скажу я ничего про Ланского и Королеву, но только пообещай, что больше не станешь рисковать? — он взглянул на меня исподлобья, и я ему улыбнулась. В животе еще сильнее запорхали бабочки, которые уже несколько месяцев не могли угомониться, а ладошка, что мужчина держал в своей крепкой руке, вспотела от волнения.— Я бы очень хотела помочь тебе в расследовании. Вместе у нас больше шансов докопаться до правды. Возьми меня в напарники, — предложила я, пользуясь моментом его благосклонности.— Нет, Лер. Об этом забудь. Только подготовка к занятиям, — отрезал он, отпуская мою ладошку, которой резко стало холодно, — давай приберем все тут и поедем. Погода разгулялась.

Пока Дима наводил порядок, я сходила в душ, привела себя в порядок и была готова ехать. Все это время глупая влюбленная улыбка не сходила с лица. Как-то разом Индюк умудрился сам исправить то, чем напакостил. К тому же, вел себя хоть и сдержанно, но все равно неравнодушно, а значит, у меня были все шансы окончательно завоевать непреступное сердце.

Дорога до Оболенки пролетела незаметно. В ближайшем от Университета городке Дима меня оставил и, чтобы не вызывать ненужных пересудов, стал дожидаться такси. Очень хотелось поцеловать его на прощание, но я не решилась. Дима вел себя так, будто между нами ничего не было, и в этот раз я поддержала его игру без сожаления, зная, что еще будет время вернуться к тому, что так и не завершили накануне.

Глядя на то, как Индюк договаривается с таксистом о цене и дороге, я поехала прямиком к отцу. Мне не терпелось увидеться с папой. Жаль только, что не смогу все ему рассказать и спросить совета. Зато обязательно поделюсь хорошим настроением.

Я сразу завезла машину в гараж, достала из нее свои вещи и пошла в дом. Дверь, как обычно, была не заперта.

— Папа! Я вернулась! — разуваясь в прихожей, крикнула я, но отец, кажется, не услышал, — Пап!

Я прошла в гостиную, но она пустовала. В доме вообще стояла гробовая тишина, словно никого не было. Странно, ведь в этот день у отца не было лекций, и он работал дома. Да и если бы ушел в кафетерий или столовую, запер бы дверь на ключ. Неужели его рассеянность дошла до такой степени? Бросив сумку на диван, я пошла к кабинету. Дверь была приоткрыта, а внутри горел свет. И это в половине третьего дня, когда на улице еще светло…

Отец сидел в своем огромном кожаном кресле, безвольно склонив голову. Как обычно, заработался и уснул утром, а потом будет жаловаться, что болит спина, затекла шея и прочее, прочее. Да и не ел, скорее всего, нормально.

— Папочка, просыпайся.

Я подбежала к нему и хотела разбудить поцелуем в щеку, но резко отпрянула.

— Папа! Папа!

Отец не отзывался. Я взяла в ладони его лицо. Холодное, мертвецки-серое, неживое… Сердце не хотело принимать то, что твердил разум.