7. Рынок двух миров.

Безумие — это когда темнота начинает отвечать тебе, и её шутки кажутся тебе смешными.

Жизнь — это грязь.

Мы привыкли романтизировать существование, придумывая ему высокие смыслы, но если посмотреть правде в глаза, жизнь — это всегда выделения. Это кровь при рождении, пот в труде, слюна в поцелуе и гной в ране. Жизнь воняет. Она липкая, тёплая, шумная и хаотичная. Она несовершенна.

Айзек хотел отмыть этот мир. Он хотел взять гигантскую металлическую щётку и содрать с реальности всё живое, оставив только стерильный, белый скелет.

Я шла по Центральному рынку Столицы, и эта мысль казалась мне невероятно смешной. Смех пузырился у меня в горле, щекотный и злой, похожий на шипение газировки.

Рынок изменился. Раньше это было единое, пульсирующее сердце города. Теперь оно было рассечено надвое невидимым скальпелем.

Слева шумел «Старый мир». Здесь всё было как раньше: воняло тухлой рыбой и перезрелыми дынями, торговки в грязных передниках орали друг на друга, воры срезали кошельки, а нищие демонстрировали гниющие язвы ради монеты. Здесь была жизнь — уродливая, но настоящая.

Справа царил «Новый Порядок».

Здесь торговые ряды были заменены на одинаковые белые павильоны. Никакой грязи под ногами — брусчатка была вымыта до блеска. Никаких криков. Продавцы, одетые в серые униформы, стояли за прилавками, выпрямившись в струнку. Товар лежал геометрически идеальными пирамидами: яблоко к яблоку, картофелина к картофелине.

Я остановилась на границе этих зон. Моя тень, неестественно густая даже в полдень, легла чернильной кляксой на стык грязной и чистой брусчатки.

— «Смотри на них,» — прошептал Кхорн. Сегодня он был в хорошем настроении. Он был похож на сытого льва, который лениво наблюдает за антилопами. — «Мясо с душой и мясо без души. Как думаешь, какое вкуснее, принцесса?»

— Заткнись, — беззвучно шевельнула губами я.

Я поправила капюшон плаща, скрывая лицо. Иллюзия держалась крепко, но под кожей всё зудело. Вены пульсировали, гоняя чёрный ихор. Мне казалось, что я — это надутый до предела шар, который вот-вот лопнет, забрызгав этот идеальный рынок первородной тьмой.

Я шагнула в «белую» зону.

Тишина здесь давила на уши. Это было похоже на то, как если бы вы нырнули под воду. Звуки «живой» части рынка доносились сюда приглушённо, словно через вату.

Я подошла к прилавку с фруктами.

За ним стоял мужчина лет сорока. Его лицо было гладким, разглаженным, словно его долго били утюгом. Взгляд — стеклянный, направленный в точку где-то за моим левым плечом.

— Яблоко, — сказала я.

Он не вздрогнул. Не улыбнулся. Его рука механически потянулась к пирамиде, взяла верхний плод (пирамида не рассыпалась, о чудо геометрии) и протянула мне.

— Два медяка. Цена фиксирована. Труд облагораживает, — произнёс он. Голос звучал как скрип сухой ветки.

Я положила монеты на прилавок. Наши пальцы соприкоснулись.

Его кожа была сухой и прохладной. Никакой реакции. Никакой искры. Я, существо, в котором кипел Хаос, коснулась его, и он даже не почувствовал холода Бездны. Он был пуст. В нём нечему было бояться.

Я взяла яблоко. Оно было красным, глянцевым, совершенным. Слишком совершенным.

Я вгрызлась в него с хрустом.

Сок брызнул на язык, но я скривилась.

Ничего.

Оно было сладким, но это была какая-то химическая, плоская сладость. В нём не было кислинки, не было аромата солнца, не было жизни. Это был муляж еды, созданный для поддержания биологических функций организма.

— Гадость, — громко сказала я, глядя продавцу в глаза.

— Приятного аппетита, гражданка. Порядок — залог сытости, — ответил он той же заученной фразой.

Меня накрыло волной иррационального веселья.

Это было так нелепо! Они променяли вкус жизни на гарантию сытости. Они вырезали себе языки, чтобы не чувствовать горечи, но вместе с ней потеряли и сладость.

Я размахнулась и швырнула надкусанное яблоко прямо в идеальную пирамиду фруктов.

БАМ.

Пирамида рухнула. Идеальные красные шары покатились по идеальной белой брусчатке, стуча как бильярдные шары.

Продавец замер. Он посмотрел на рассыпанные яблоки. В его глазах не было злости. Не было досады. Он просто вышел из-за прилавка, встал на колени и начал собирать их обратно. Медленно. Методично. Без единого слова.

Я засмеялась.

Смех вырвался из меня сам собой.

— «Да...» — заурчал Кхорн. — «Сломай их порядок. Спутай их нити. Это весело, правда?»

Это было весело. Безумно, восхитительно весело. Мне захотелось перевернуть прилавок. Захотелось схватить этого болванчика за грудки и трясти, пока у него не клацнут зубы, пока в его пустых глазах не появится хоть искра страха.

Но тут моё внимание отвлекло движение сбоку.

На границе двух зон, там, где грязь встречалась с чистотой, назревал скандал.

Я двинулась туда, чувствуя себя зрителем в первом ряду.

Крупная, полная женщина в грязном переднике (явно торговка рыбой) вцепилась в рукав худощавого мужчины, который шёл со стороны «белых» рядов. Мужчина был одет чисто, его лицо выражало блаженное спокойствие.

— Ты! Скотина! — орала женщина. Её лицо побагровело, слюна летела во все стороны. — Вернись домой! Дети голодные сидят, а он тут ходит, глазами лупает!

Мужчина попытался мягко высвободить руку.

— Марта, не кричи, — сказал он тихим, ровным голосом. — Крики нарушают гармонию. Тебе тоже стоит принять лекарство. Лорд Айзек даёт его бесплатно...

— Какую гармонию?! — взвизгнула она, ударяя его кулаком в грудь. — У нас крыша течёт! Младший кашляет кровью! А ты вчера пришёл, сел на стул и сидишь! Улыбаешься! Я тебе говорю — сын умирает, а ты мне: «Смерть — это часть порядка»!

Вокруг начала собираться толпа. «Живые» смотрели с сочувствием и злостью. «Пустые» проходили мимо, огибая препятствие, как вода огибает камень.

Я подошла ближе, скрестив руки на груди.

Это было завораживающее зрелище.

Женщина была воплощением боли. Она была уродлива в своём горе — потная, красная, растрёпанная. От неё пахло рыбой и отчаянием.

Мужчина был воплощением «исцеления». Чистый, спокойный. Он не чувствовал ни вины, ни жалости. Он смотрел на свою жену как на сломанный механизм, который издаёт неприятные звуки.

— Посмотри на меня! — выла она, тряся его за плечи. — Я твоя жена! Мы двадцать лет вместе! Ты любил меня! Ты обещал!

— Память — это груз, — ответил он цитатой из проповеди. — Я освободился, Марта. И тебе желаю того же. Отпусти. Боль — это иллюзия.

Женщина зарыдала. Она сползла на колени, цепляясь за его ноги, пачкая его чистые брюки грязными руками.

— Пожалуйста... вернись... Будь человеком... Наори на меня! Ударь меня! Только не смотри так...

Я смотрела на это, и мои губы растягивались в улыбке. Широкой, хищной улыбке, которую я не могла контролировать.

Это было так... поучительно.

Смотрите, люди! Смотрите, что вы выбираете!

Мне не было жаль женщину. Мне не было жаль мужчину. Я чувствовала холодное, извращённое любопытство энтомолога, наблюдающего, как один паук пожирает другого.

— «Он ничего не чувствует,» — заметил Кхорн с презрением. — «Даже если она сейчас вскроет себе вены у него на глазах, он просто перешагнёт через лужу. Какая прелестная пустота. Хочешь, я покажу им настоящую страсть? Хочешь, я заставлю его кишки намотаться на её шею?»

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как в груди разгорается тёмный азарт. — Пусть мучаются. Это шоу интереснее убийства.

Я наслаждалась её агонией. Я пила её боль, как дорогое вино. Моя собственная пустота заполнялась чужими страданиями, и на секунду мне стало легче. Если больно кому-то другому, значит, не больно мне. Логика зверя. Логика Хаоса.

Я наклонила голову набок, разглядывая лицо мужчины. Интересно, если я сейчас сломаю ему палец, его пульс участится? Или он просто констатирует факт перелома?

И тут...

Ветер переменился.

Порыв влажного, осеннего ветра принёс с собой запах. Не рыбы, не гнили и не стерильности.

Это был запах дождя, старой кожи и... озона.

Мой взгляд, скользивший по толпе, зацепился за фигуру на другой стороне улицы.

Высокий. Широкие плечи, обтянутые тёмным плащом. Чёрные волосы, слегка вьющиеся от влажности. Он стоял спиной ко мне, рассматривая что-то у прилавка оружейника.

Сердце пропустило удар. Не фигурально. Оно действительно остановилось, а потом ударило в рёбра с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Эдриан?

Весь мой садизм, всё моё «божественное» превосходство, всё веселье Хаоса испарились за долю секунды. Словно меня окатили ледяной водой.

Мир сузился до этой чёрной макушки.

Ноги сами понесли меня вперёд. Я забыла про конспирацию. Я забыла, что я монстр. Я забыла, что я опасна.

— Эдриан... — имя сорвалось с губ тихим, жалким всхлипом.

Я расталкивала людей. Я должна была увидеть его лицо. Я должна была убедиться.

Человек у прилавка повернулся.

Я замерла в трёх шагах от него, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Это был не он.

Просто похожий силуэт. Просто похожий плащ. Чужое, незнакомое лицо с грубыми чертами и шрамом на щеке. Он удивлённо посмотрел на меня, на безумную девицу, которая застыла посреди улицы с выражением смертного ужаса на лице.

— Чего надо? — грубо спросил он.

Я не ответила.

Я попятилась назад.

Разочарование было таким острым, что я физически почувствовала, как внутри что-то порвалось.

Но следом за разочарованием пришла она.

Тоска.

Не грусть, не печаль. А чёрная, воющая, бездонная тоска. Она навалилась на меня всей тяжестью мира, раздавливая мою «божественную» броню в пыль.

Я вспомнила его запах. Я вспомнила, как он смотрел на меня. Я вспомнила тепло его рук.

И я поняла, что стою посреди города, окружённая тысячами людей, и я абсолютно, безнадёжно одна.

Женщина с рыбой всё ещё кричала. Мужчина всё ещё молчал.

Секунду назад мне было смешно. Теперь мне хотелось выть вместе с ней. Я вдруг увидела в ней себя. Я тоже кричала в пустоту. Я тоже трясла мироздание за грудки, умоляя вернуть мне то, что вернуть нельзя.

Мой смех превратился в ком в горле. Мои глаза защипало. Иллюзия на лице дрогнула от влаги.

— «Слабость...» — разочарованно протянул Кхорн. — «Ты снова стала жалкой смертной. Мне противно».

— Мне тоже, — прошептала я.

Я развернулась и побежала.

Я бежала прочь от рынка, прочь от белых палаток, прочь от кричащей женщины. Я бежала, глотая злые, горячие слёзы, которые текли по моим щекам, смешиваясь с магией иллюзии.

Я влетела в первый попавшийся переулок, прижалась спиной к грязной кирпичной стене и сползла вниз.

Меня трясло. Это были те самые «качели», о которых предупреждал Кристиан. Хаос не даёт стабильности. Он швыряет тебя от эйфории всемогущества в бездну ничтожности.

Я обхватила колени руками, пряча лицо.

Я — Наследница Хаоса. Я — будущее божество. Я могу стереть этот город в пыль щелчком пальцев.

Но прямо сейчас я была просто маленькой девочкой, которая потерялась в толпе и хочет, чтобы за ней пришли.

— Эдриан... — прошептала я в мокрые ладони. — Где же ты?..

Где-то вдалеке, над крышами столицы, загремел гром. Начиналась гроза. Небо, кажется, тоже решило поплакать, раз уж я не могла позволить себе эту роскошь на людях.

Я сидела в грязи, чувствуя, как внутри меня медленно, но верно, закипает новая волна. Волна ненависти к тому, кто сделал со мной это.

Айзек.

Он забирает у людей эмоции, чтобы построить идеальный мир.

А у меня он забрал право быть человеком, оставив только боль.

Я подняла голову. Слёзы высохли. В карих глазах иллюзии снова вспыхнул тот самый фиолетовый, мёртвый огонь.

— Ты заплатишь, — прошипела я. — За каждую её слезу. И за каждую мою.