2. Шёпот Бездны.

Боль — это единственная честная вещь в мире лжецов. Она никогда не притворяется удовольствием.

Оказывается, когда выигрываешь, первое чувство, которое испытываешь — опустошение. Вот и всё. Ты это сделала. Ты выжила. Ты забрала силу, способную стирать города. Довольна? Счастлива?

А что же делать дальше?

А дальше — неизвестность.

Неизвестность — хреновая штука. Можно гадать до бесконечности, строить стратегии, рисовать карты на пепле, но обычно все догадки рушатся прахом, потому что ты всё равно не готова к тому, что тебя ждёт. Одно дело — рассуждать о необходимости принять свою тьму, и совсем другое — по-настоящему шагнуть в неё и понять, что у этой тьмы нет дна.

Я часто думаю о природе пустоты.

Я уверена, что в каждой «душе» есть такие «пустоты», и каждый хоть раз испытывал это разъедающее чувство отсутствия чего-то важного. Но поступаем с этим чувством мы по-разному. Обычные люди — те, кем я когда-то притворялась, — бегут от него. Они компенсируют это чувство в хаотичном «самозаполнении» случайными объектами: работой, дешёвым вином, случайными связями, шумом чужих голосов. Они забивают эфир помехами, лишь бы не слышать тишину внутри себя.

Какая ирония. Я бы отдала всё, что у меня есть — корону, магию, бессмертие, — за одну минуту этой благословенной тишины. За одну минуту настоящей, стерильной пустоты.

Потому что моя проблема не в том, что я пуста. Моя проблема в том, что я переполнена.

«Убей...»

Голос прозвучал не в комнате. Он проскрежетал по внутренней стороне моего черепа, как гвоздь по стеклу. Это был не звук. Это был импульс. Желание, которое не принадлежало мне, но которое прорастало в мои нейроны, пытаясь выдать себя за мою собственную мысль.

Кхорн. Бог Войны. Мой персональный квартирант, который никогда не спит.

Я сидела за грубым деревянным столом, глядя на свои руки. Бледные. Тонкие. Почти изящные, если не замечать чёрную сетку вен, пульсирующую под кожей.

«Кровь застывает... Ей нужно течь... Разрежь... Выпусти...»

Его голос становился невыносимым. Это было похоже на мигрень, которая обрела интеллект. Он требовал действия. Хаос — это не статика. Хаос — это движение, энтропия, разрушение. Когда я сижу неподвижно, я оскорбляю его суть.

Я взяла со стола нож. Простой, охотничий, с зазубренным лезвием, которым я ещё вчера свежевала кроликов.

Логично предположить, что боль — это сигнал об опасности. Организм кричит: «Остановись, ты разрушаешь себя!». Но в моём искажённом мире боль стала единственным якорем. Единственным доказательством того, что я всё ещё существую как материальный объект, а не как галлюцинация безумного бога.

Я прижала холодное лезвие к предплечью левой руки. Туда, где уже белели шрамы от предыдущих «бесед» с Кхорном.

Надавила.

Кожа разошлась с тихим, влажным звуком.

Ожидаемой вспышки алой крови не последовало. Из раны медленно, лениво потекла густая, чёрная субстанция. Она была горячей, намного горячее человеческой крови.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на ощущении.

Боль. Острая, резкая, отрезвляющая. Она пронзила туман в голове, заставив голос Кхорна замолчать. Он заткнулся, словно довольный тем, что получил хоть какую-то жертву, пусть даже это была я сама.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожь в теле немного утихает.

Люди режут себя, чтобы выпустить душевную боль наружу. Я режу себя, чтобы не выпустить наружу монстра.

Странно осознавать, что я играю какую-то комедию. Слишком давно я примерила на себя роль, которая мне совершенно не подходила — роль «спасительницы», «героини», «обычной девушки». Я вынужденно шла на уступки, подстраиваясь под ожидания семьи, друзей, общества, и стала какой-то посторонней в своей собственной жизни.

А теперь маски сброшены. Зрителей нет. Театр сгорел. Осталась только актриса, которая забыла, как быть собой без сценария.

Я провела пальцем по чёрной лужице на столе, рисуя бессмысленные узоры. Рана на руке уже начала затягиваться. Моё тело регенерировало с пугающей скоростью, лишая меня даже права на шрамы.

И в этот момент, в этой звенящей тишине, я почувствовала это.

Не голос. Не боль. А натяжение.

Словно невидимая рыболовная леска, крючок которой застрял где-то под моим солнечным сплетением, внезапно натянулась. Кто-то на другом конце провода дёрнул удилище.

Айзек.

Он не знал, где я. Я была уверена в этом. Я скрывала свою ауру лучше, чем кто-либо. Но он искал.

Я чувствовала его поисковые заклинания. Они скользили по карте мира, как лучи прожекторов по тёмному небу. Холодные, геометрически правильные, бездушные. Он искал не племянницу. Он искал свою собственность. Сбежавший инструмент.

Неизвестность пугает. Но ещё страшнее, когда в этой неизвестности есть одна константа. Кто-то, кто никогда не остановится.

Я посмотрела в окно, за которым сгущались сумерки. Лес молчал, но теперь это молчание казалось мне не пустым, а выжидающим.

Опустошение страшно именно оттого, что совершенно не ясно, чего я хочу. Желаний нет.

Я не хотела мести — это желание Кхорна.

Я не хотела власти — это желание Айзека.

Я не хотела любви — это желание мёртвой Хэйли Браун.

Я хотела только одного. Чтобы этот шум в голове прекратился. Но, видимо, покой — это роскошь, недоступная для таких, как я.

Я вытерла чёрную кровь с ножа тряпкой и воткнула его в столешницу.

— Ищи, дядя, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями льда, начинает шевелиться страх. — Но помни: тот, кто ищет Бездну, однажды рискует в ней утонуть.