1. Анатомия одиночества.

Чудовищем становятся не тогда, когда у тебя вырастают когти. Чудовищем становятся, когда чужая боль перестаёт быть твоей, а остаётся лишь сухим звуком ломающихся костей.

Знаете ли вы, что такое одиночество?

Я не говорю о том сладком, меланхоличном чувстве, когда вы сидите у окна с чашкой чая и скучаете по любимому человеку. Я не говорю о тишине пустой квартиры, которая давит на уши после шумной вечеринки. Это всё — человеческое одиночество. Оно тёплое. У него есть надежда. Оно лечится звонком, письмом или случайной встречей.

Истинное одиночество — это когда вы стоите посреди густого леса, и птицы замолкают, стоит вам сделать вдох. Это когда звери, чувствуя ваше приближение за километр, бегут в панике, бросая норы и детёнышей. Это когда вы смотрите в зеркало и видите там не себя, а бездонный колодец, из которого на вас смотрит Вечность.

Истинное одиночество — это когда вы опасны для всего, что любите.

Прошло два месяца. Шестьдесят один день с тех пор, как Хэйли Браун умерла на руинах Столицы, а в её тело вселилось нечто иное.

Два месяца я уже бегу. Не от Айзека. Не от его химер. Я бегу от собственной тени, которая стала длиннее и чернее самой ночи.

Моим домом стала покосившаяся охотничья хижина в самой чаще Чёрного леса, на границе с Мёртвыми землями. Крыша здесь протекала, в углах пахло гнилью и сыростью, а единственный стул шатался, грозя развалиться подо мной. Но мне было всё равно. Холод больше не беспокоил меня. Я сама была холодом.

Я сидела на полу, прижавшись спиной к шершавым брёвнам, и смотрела на тлеющие угли в очаге. Мои глаза были открыты. Они были открыты уже трое суток.

Я боялась спать.

Сон перестал быть отдыхом. Сон стал полем битвы. Стоило мне закрыть глаза, как мой разум проваливался в багровый туман, и Он приходил. Хаос. Он не имел формы, но имел голос — рычащий, требующий, сводящий с ума. Во сне я не контролировала себя. Во сне я видела, как мои руки сдирают кожу с лиц моих друзей, как Столица горит в чёрном пламени, как я смеюсь, сидя на горе черепов.

Я просыпалась от собственного крика, обнаруживая, что стены хижины покрыты инеем, а деревянный пол вокруг меня обуглился.

Поэтому я не спала. Я сидела и считала удары своего нового сердца. Ту-дум... Пауза. Долгая, неестественная пауза. Ту-дум...

По моим венам, отчётливо проступающим под бледной, почти прозрачной кожей, медленно текла чёрная субстанция. Ихор. Он был гуще крови, тяжелее ртути. Он пульсировал, требуя выхода. Требуя действия.

Желудок скрутило спазмом. Голод. Ещё одно напоминание о том, что я всё ещё заперта в человеческой оболочке. Этому телу, каким бы изменённым оно ни было, нужны были калории.

Я с трудом поднялась. Колени хрустнули. Я накинула на плечи рваный плащ, найденный здесь же, в хижине, и толкнула дверь.

Лес встретил меня предрассветным туманом. Воздух был влажным и свежим, пахло мокрой хвоей и прелой листвой. Раньше, в той жизни, я бы остановилась, чтобы вдохнуть этот аромат, чтобы полюбоваться, как первые лучи солнца пробиваются сквозь кроны вековых сосен.

Теперь я просто сканировала пространство.

Мои чувства обострились до предела. Я слышала, как жук точит кору в десяти метрах от меня. Я чувствовала тепло мыши, прячущейся под корнями. Мир стал картой тепловых и магических сигнатур.

Я шла босиком. Земля не холодила ступни — она казалась тёплой по сравнению со мной. Трава под моими ногами вяла, чернея и сворачиваясь, стоило мне наступить на неё. Я оставляла за собой след мёртвой природы.

«Зверь в лесу, — прошептала я про себя. — Я просто зверь, который ищет еду».

Впереди, на небольшой поляне, я заметила его.

Молодой олень. Гордый, сильный, с бархатистыми рогами. Он щипал траву, настороженно поводя ушами.

Я замерла. Во мне не проснулся охотничий азарт. Только холодный расчёт. Еда. Белки. Энергия.

Я медленно подняла правую руку. Пальцы дрожали — не от слабости, а от переизбытка силы, которая билась в кончиках, как ток высокого напряжения.

«Просто убей его, — приказала я себе. — Быстро. Чисто. Маленький воздушный лезвийный удар. Перережь артерию. Он даже не поймёт».

Я начала формировать заклинание. Простую структуру, которой нас учили на первом курсе Академии.

Но Хаос внутри меня рассмеялся.

«Скучно...» — прошелестел голос в затылке.

«Скучно!» — рявкнул другой, более грубый.

Моя рука дёрнулась. Контроль, который я выстраивала неделями медитаций, треснул, как тонкий лёд.

Вместо тонкого лезвия из моей ладони вырвался поток чернильной тьмы. Это было похоже на удар хлыста, сотканного из нефти и молний.

Удар пришёлся не в шею. Он накрыл оленя целиком.

Не было ни звука разрезаемой плоти, ни предсмертного хрипа. Был лишь влажный, тошнотворный звук «ЧВАК», словно кто-то с размаху ударил сырым мясом об стену.

Животное просто разорвало.

Ошмётки плоти, костей и шкуры разлетелись веером, окрашивая зелёную траву и стволы деревьев в багровый цвет. Ударная волна была такой силы, что меня отбросило назад.

Чёрный сгусток магии, прошив тело оленя насквозь, врезался в старую сухую сосну позади него.

ВСПЫШКА.

Дерево вспыхнуло, как спичка. Но огонь был не рыжим. Он был фиолетово-чёрным, гудящим, неестественным. Он пожирал древесину с пугающей скоростью, не давая дыма, только жар и треск.

— Нет... — выдохнула я, и мой голос сорвался на хрип.

Паника ударила в голову.

Огонь. Магия. Айзек.

Если кто-то увидит этот чёрный огонь, если кто-то почувствует этот всплеск... Айзек найдёт меня. Он придёт, чтобы закончить начатое. Или, что ещё хуже, Эдриан... Если Эдриан придёт сюда и увидит это...

— Нет! — крикнула я громче.

Я бросилась к горящему дереву. Жар опалил лицо, но я не отступила. Я выставила руки вперёд, пытаясь загнать магию обратно, пытаясь приказать ей исчезнуть.

— Потухни! Сейчас же!

Хаос сопротивлялся. Ему нравилось гореть. Ему нравилось разрушать. Он упивался этим танцем смерти.

Я сжала зубы так, что челюсть свело судорогой. Я вспомнила глаза Саманты. Вспомнила улыбку Брайана. Вспомнила прикосновение Эдриана. Я ухватилась за эти осколки человечности, как утопающий за соломинку, и использовала их как топливо для своей воли.

— Я сказала: хватит!

Я сжала кулаки, резко опуская руки вниз.

Пламя исчезло. Просто втянулось в воздух, оставив после себя обугленный, ещё дымящийся ствол, похожий на скрюченный чёрный палец, указывающий в небо.

Тишина рухнула на поляну, тяжёлая и звенящая.

Я стояла посреди кровавого месива. Мои босые ноги были по щиколотку в крови оленя. Мои руки дрожали так сильно, что я прижала их к груди, пытаясь унять эту дрожь. Чёрные вены на предплечьях вздулись, пульсируя болью.

Я посмотрела на то, что осталось от животного.

Это была не охота. Это была казнь. Бессмысленная, жестокая бойня.

К горлу подступила тошнота. Я отвернулась, тяжело дыша, пытаясь подавить рвотный позыв.

— Что я такое? — прошептала я в пустоту.

Ответа не было. Только ветер качнул ветви деревьев, словно лес испуганно отшатнулся от меня.

На секунду мне захотелось упасть на колени и зарыдать. Завыть, как раненый зверь, чтобы выплеснуть эту боль, этот страх перед самой собой. Мне захотелось, чтобы сейчас из-за деревьев вышел Эдриан, чтобы он обнял меня, сказал, что всё будет хорошо, что это можно исправить...

Но потом пришло оно.

Безразличие.

Холодная, вязкая волна поднялась откуда-то из желудка, заливая эмоции серым бетоном. Слёзы высохли. Сердцебиение выровнялось. Дрожь унялась.

Я посмотрела на окровавленные руки.

«Это просто мясо, — прозвучала холодная мысль в моей голове. — Тебе нужна еда. Ты её получила. Не драматизируй, Камилла».

Я выпрямилась. Эмоции ушли, оставив после себя лишь глухую, тупую пустоту и прагматизм хищника.

Я подошла к куску туши, который уцелел лучше всего. Подняла его, не чувствуя ни отвращения, ни жалости. Развернулась и пошла обратно к хижине, оставляя за собой цепочку кровавых следов на росе.

Одиночество — это не когда никого нет рядом.

Одиночество — это когда ты понимаешь, что мир был бы намного безопаснее, если бы в нём не было тебя.