Глава 15 [Алекс]

Под конец жизни память стирает любые, даже самые яркие моменты. Неважно, как сильно ты за них держишься — они могут исчезнуть в одно мгновение, словно кто-то просто нажал на Delete. Но даже если я однажды забуду собственное имя, уверен, это воспоминание навсегда останется запечатанным в моём сознании. Ведь само время не властно над настоящей магией.

А она слишком прекрасна, чтобы не оказаться новогодним волшебством.

Перед финальным движением отпускаю её руку ровно настолько, чтобы можно было закружиться. Ткань блестящего платья сверкает, будто пламя, и крутится в воздухе, повторяя каждое движение с изяществом, от которого у меня на мгновение сбивается дыхание. Сияние настолько сильное, что вынуждает слегка прищурить глаза. Хотя совсем не платье блистает ярче всего. Не сомневаюсь, что в эту минуту каждый взгляд в зале и так адресован ей.

На неё невозможно не смотреть.

Когда заканчивается поворот, неповинующаяся мне больше рука сама скользит к её талии, и через секунду я притягиваю её ближе. Хрупкая ладонь ложится на мою грудь, и пульс тут же срывается с ритма, словно только и ждал этого сигнала. Её лицо оказывается так близко, что я физически не могу оторваться хотя бы на миллиметр. Глаза, цвет которых требует своей собственной классификации, блестят под светом гирлянд, и я окончательно растворяюсь в их красоте.

— Не смотри на меня так, — просит она сбившимся голосом. Кажется, я впервые услышал его за этот вечер.

— Как?

— Будто во мне есть что-то... — Она закрывает глаза, и в этот момент я ощущаю, как её тело слегка поддаётся вперёд. — Важное. — Моя рука сжимается крепче, не позволяя ей пошатнуться.

— Что-то? — вырывается раньше, чем я успеваю хотя бы дослушать её просьбу. — Боюсь, сейчас нет ничего важнее тебя, — отвечаю, будто слова давно просились наружу, выжидая подходящего момента, чтобы донестись именно до неё. Хотя сейчас кажется, что мы действительно одни.

Только когда в сознание врывается звук аплодисментов, а тело чувствует движение других людей вокруг, я понимаю, как она обмякла в моих руках, став совсем невесомой.

— Эй, ты в порядке? — встряхиваю её за плечи, но реакции не последовало. — Саша! — Тишина. Только пальцы продолжают сжимать мою рубашку, будто это единственное, что ещё удерживает её здесь.

Чёрт. Нужно вывести её отсюда.

Не теряя драгоценных минут, перехватываю её крепче и веду в сторону бокового выхода прямо за спиной. Весь вечер я помогал переносить через этот проход букеты, считая их чем-то особенным. Оказалось, что самое ценное несут мои руки прямо сейчас. В несколько шагов пробравшись сквозь толпу, разразившуюся громкими разговорами, которые перебивают музыку, я резким движением открываю дверь. Декабрьский воздух тут же ударяет в лицо, но Саша даже не вздрагивает.

Опускаюсь рядом с ней на холодный поручень, придерживая за спину, и только теперь могу расслышать, насколько поверхностно она дышит.

Корсет. Чёртов корсет.

— Прости, — бросаю я и, не дожидаясь разрешения, расстёгиваю пару верхних крючков на её спине, стараясь действовать быстро. На удивление, это оказывается легче, чем я думал. Её кожа под ладонями, такая холодная во время танца, теперь обжигает мои пальцы.

Частично высвободившись из удушающей конструкции, она резко вдыхает, а её веки вздрагивают.

— Что?.. — хрипло, едва слышно пытается выдавить она, фокусируясь на мне.

— Всё хорошо, — наклоняюсь ближе и набрасываю на неё пиджак, скрывая от мороза оголённую кожу. Её руки вцепились в перила, а спина покрылась мурашками. — Теперь всё хорошо. Дыши.

Она медленно кивает, точно только сейчас возвращается обратно в своё тело, а затем вдруг упирается лбом мне в плечо. Будто это единственное, что может удержать её вертикально. Моя ладонь ложится на её голову, осторожно поглаживая, и улыбка тут же слетает с лица, когда мизинец застревает в мягкой пряди. Словно тот дотронулся до каштанового облака, на которое медленным танцем приземляются снежинки.

Оказалось, мои представления не идут ни в какое сравнение.

Какое-то время она приходит в себя, и я не решаюсь нарушить тишину, переплетённую с её постепенно выравнивающимся дыханием. Сверкающее сияние изящно украшенного фойе сменилось пыльным освещением одинокого фонаря возле закрытой двери чёрного входа. И мы единственные, кто составляет ему компанию.

Только когда кончик её носа приобретает розоватый оттенок, я предлагаю вернуться внутрь, чтобы отогреться.

— Я... — запинается она, будто сомневается в просьбе. — Можно, мы ещё немного побудем не там? — спрашивает, поднимая на меня лесные глаза.

Как вообще ей отказать?

— Здесь слишком холодно, — безуспешно сопротивляюсь внутреннему желанию поддаться её уговорам и указываю на открытый наряд, явно не согревающий тело.

— Тогда... — Саша начинает осматривать окрестности, окружённые деревьями, и я вылавливаю момент, чтобы крепче запахнуть на ней пиджак, пряча от зимнего ветра. — Идём. — Она неожиданно берёт меня за руку и ведёт по узкой тропе к единственному источнику света в беспроглядной темноте. Оранжерее.

Её свободная ладонь направляет меня с удивительной скоростью, словно впереди нас ждёт не ветхое застеклённое помещение, а вход в Нарнию. Звук каблуков по мощёной тропинке эхом отдаётся среди деревьев, заменяя нам звуки бала, которые остались далеко в фойе. Дверь оранжереи оказывается заперта лишь на засов, с которым она справляется в считанные секунды, и через мгновение мы уже вдыхаем призрачный аромат оставшихся амариллисов, заполнивший всё пространство. Видимо, кто-то планировал вернуться за очередной порцией цветов, но передумал: свет всё ещё слабо мерцает в углу, а белоснежные букеты стоят на первом же столе. Внутри ненамного теплее, чем снаружи, но хотя бы не пробирает до костей декабрьский ветер.

— Ты знал, что по легенде это символ самопожертвования? — неожиданно произносит Саша, поднимая с бокового стола одинокий красный амариллис. Она нежно проходится пальцами по его лепесткам, продолжая свой рассказ. — В греческой мифологии есть история о лесной нимфе. Она была безответно влюблена в пастуха по имени Альтей. И чтобы добиться его любви, оракул предсказал ей каждый вечер приходить к дому Альтея в белой одежде и наносить себе раны в сердце золотыми стрелами. И представь себе, она действительно делала это... Тридцать ночей подряд... А затем из её крови выросло ярко-красное растение, которое назвали в честь нимфы. И Альтей в конце концов полюбил её. — Когда она закончила говорить, красный амариллис оказался в вазе с другими, контрастно выделяясь на их фоне.

— И что тогда означают белые? — спрашиваю, впервые переключив внимание на цветы. Она поднимает на меня вопросительный взгляд, и я продолжаю: — Если красные символизируют жертвенность влюблённой нимфы, то белые — её зажившие раны?

Саша задумывается, прокручивая теперь белый цветок в своих пальцах. Будто не хочет отвечать первое, что приходит ей в голову, а старается подобрать слова. В отличие от меня, обезоруженного её присутствием, она на это способна.

— Может, это символ любви, для которой не нужно жертвовать? И достаточно... просто быть собой, — с лёгкой грустью улыбается она, отворачиваясь и убирая цветок обратно в вазу. Она задерживает на нём взгляд, и я гадаю, какие мысли бушуют в её голове?

— Есть что-то, чего ты не знаешь? — Мой вопрос тут же врывается в тишину, пошатнув её своей неожиданностью.

Только затем я понимаю, что полурасстёгнутое платье больше не может держаться на бесполезно свисающих бретелях и намеривается зацепиться за каждый угол в этом узком пространстве. Не сказав больше ни слова, подхожу сзади и, одним движением сняв с её плеч пиджак, бросаю его на стол и принимаюсь застёгивать корсет. В секунду, когда мои пальцы касаются оголённой спины, я слышу приглушённый вдох, стараясь не обращать внимания на дрожь в собственных руках, которые не ощущали ничего нежнее её кожи.

Ведь раньше я никогда и не прикасался к волшебству.

Продолжая застёгивать крючки, что в полумраке оказывается сложнее, я замечаю цепь из мурашек на её теле и решаю повторить свой вопрос, в надежде отвлечь нас обоих от этой плотной тишины.

— Так существует ли что-то, чего не знает Александра Леонова? — Впервые произношу её имя полностью, словно это последний барьер, ещё способный удержать меня от неё. — Буду удивлён, если скажешь «да», — усмехаюсь, заставляя собственное внимание переключиться на слова и перестать думать о том, как бы задержать пальцы на её спине ещё немного дольше.

— Я многого не знаю, — выдыхает она, когда я принимаюсь за очередной крючок.

— Тогда... Что из этого волнует тебя больше всего? — продолжаю, позволяя мыслям взять собственный ход. — Заставляет теряться в догадках? — говорю всё подряд, лишь бы усмирить дыхание. — Только правду, помнишь? — напоминаю ей, наклонившись к уху. — И не говори, что футб...

— Ты, — почти неслышно прошептала она, будто слова случайно вырвались наружу, намереваясь прозвучать только в её голове.

Мои руки застывают в сантиметре от двух последних крючков, которые я хотел оставить свободными и дать ей больше пространства для кислорода. И на секунду мир сжимается до одного единственного слова.

Ты.

Она всё ещё не поворачивается, но вдруг продолжает, словно набиралась сил:

— Мы... Это всё запутывает меня, понимаешь? — Голос, никогда не выдававший волнение, начинает дрожать.

— Что именно?

— Всё это, — бросает она. — Например... Как мне тебя называть? — Темп увеличивается, будто она не успевает за мыслями, которые только что освободила. — Я имею в виду... Алекс? Я вижу, как тебе неприятно слышать это имя от других.

Но не от тебя.

— Саша? Никто не зовёт тебя так, и я не знаю... — Кажется, она вот-вот задохнётся от собственных слов.

Не дожидаясь повторного обморока, тут же разворачиваю её за плечи и наклоняюсь, оказываясь лицом к лицу с её тревогой.

— Эй, — заглядываю прямо в неё. — Называй Алексом. Называй Сашей. Только... говори со мной, хорошо?

Она смотрит в ответ, пытаясь найти в глазах подтверждение сказанному.

— А кем из них ты хочешь быть? — делая вдох, спрашивает она, так же не отрываясь.

— Для тебя кем угодно, — отвечаю, не тратя времени на размышления.

Глупо думать, что я ещё могу сопротивляться искушению нарушить обещание и не приблизиться к ней. Кажется, от этого напрямую зависит моё существование. Так что, даже если всё, что нам останется, это лишь разговоры, я с радостью проведу прямую связь к её мыслям, лишь бы ни секунды не оставаться наедине с опустошающей тишиной в собственной голове.

— А чего не знаешь ты? — тихо спрашивает она, борясь с неудачной попыткой убрать непослушную прядь с лица. — Только правду...

Приглушённый свет оранжереи освещает совсем небольшое пространство, но этого хватает, чтобы рассмотреть крохотную заколку в её причёске. Хрупкая серебряная бабочка прячется на каштановой подушке, как оберег от всех несчастий.

Вдруг ловлю себя на мысли, что слишком продолжительное время оставляю её без ответа, поэтому говорю первое, что приходит на ум, даже не стараясь в этот раз пристыдить совесть за такой порыв.

— Хоть в мире и существует бесконечно много слов, но... Я не знаю ни одного, способного описать то, что чувствую рядом с тобой. — Правая рука, не желая терять ни секунды, спускается с её левого плеча и переплетает наши пальцы. Словно я пытаюсь схватиться за спасательный якорь, не позволяющий окончательно утонуть в ней. — Наверное, в твоих книгах найдётся с десяток красивых слов, но... Когда дело касается тебя, я будто забываю, как говорить.

Саша внимательно следит за моими движениями, даже не шевелясь. И когда её ладонь оказывается в моей, мне на мгновение кажется, что её пальцы сами притягиваются к моим, поддавшись давно терзающему душу импульсу.

— Тогда напиши, — подняв ресницы, произносит она. — Кажется, у нас это лучше получается... — И снова эта улыбка с привкусом грусти. Но я не жалею ни об одном письме. Она первый человек, которому мне захотелось рассказать обо всём. И она единственная, кто понимает. — Что бы ты написал прямо сейчас? — спрашивает она, не скрывая интереса.

И от этого взгляда мысли в голове престают прятаться, желая быть тут же озвученными.

— Я бы написал, что хочу заправить эту прядь тебе за ухо, — тут же отвечаю, проведя второй рукой по её волосам и оживляя произнесённые вслух слова. — И что ты похожа на ангела. — Пальцы замирают у её лица. — Нет, ты и есть ангел. — Мы одновременно втягиваем воздух, и мне кажется, что в комнате его больше не осталось. — Я бы написал, что не в силах оторваться от тебя даже под прицелом камер и сотни глаз. — Она поднимает голову, и я нежно касаюсь её щеки. — Что твоё присутствие заставляет меня чувствовать то, чего я давно себе не позволял. Что-то... кроме боли. — Ладонь задерживается на мягкой коже. — Что ты лишаешь меня последних остатков совести, удерживающей от желания стать ещё ближе, — признаюсь, чувствуя, как горит её тело. — И что в эту секунду я могу думать лишь о том, как бы поместить этот момент в капсулу времени.

— Это красивые слова... — почти с ощутимым придыханием произносит она. — А ты обещал не врать.

Фраза звучит почти как вызов, заставляя моё сердце неистово требовать выхода наружу.

— Ангел, это не ложь. — Слово слетает с губ прежде, чем я понимаю, что оно нашло ту, которой предназначалось. Словно в ответ, она вздрагивает, и моя рука спускается к подбородку, приподнимая её взгляд на меня. Я стараюсь запомнить каждое ощущение её кожи, каждую деталь на лице, каждый оттенок зелёного в её глазах, словно этот образ может стать моим спасением. — Лишь безнадёжная попытка держать себя в руках. — В подтверждение лишь сильнее сжимаю её ладонь и почти задыхаюсь, когда её пальцы отвечают тем же.

— Тогда... не держи, — шепчет она, разрезая тишину.

Если бы не тепло её тела под моим, я бы подумал, что это сон. Настолько невесомыми кажутся её слова, словно выдуманные моим воображением.

Не держи.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, пока зимний ветер проникает в щели стеклянного помещения. Я могу слышать, как стучат у меня в висках её слова, и пространство между нами сокращается само собой. Или я уже давно стою почти вплотную, склонившись над её лицом.

Её рот слегка приоткрывается от близости с моим большим пальцем, подпирающим её нижнюю губу, и я больше не могу, не хочу сопротивляться той силе, которая притягивает меня к ней вне зависимости от обстоятельств, времени года или... чего бы то ещё. Электричество, пропитавшее воздух вокруг, подталкивает мои губы вперёд, оставляя ничтожный сантиметр между нами в качестве барьера.

Я задерживаюсь буквально на мгновение, пытаясь сделать последний вдох: как будто окончательно приблизиться к ней значит нарушить не только обещание, но и законы гравитации.

Один миллиметр.

Её губы.

Я больше не хочу сдерживаться.

Шаг — и...

Ощущение рая оказывается на моих губах.

Почти.

Почти...

— Не хочу вас прерывать, — доносится голос из-за спины, — но тебя ищет отец. И на твоём месте, Лавров, я бы поторопилась.

Звук резко раскрывшейся двери заставляет Сашу подскочить от неожиданности, а меня отвернуться и выругаться сквозь зубы.

Как ему удаётся раз за разом отнимать у меня всё самое ценное?

После этого взгляд сразу возвращается к ней, тоскуя по губам, которые ещё мгновение назад предназначались мне. Я последний раз смотрю в её глаза, полные растерянности и непонимания.

— Прости, — беззвучно произношу с извинением в лице, которое бы убедило её: это не в моей власти.

Не дожидаясь ответа, хватаю лежащий на столе пиджак и направляюсь к выходу, ощущая на своём затылке пристальный взгляд. Но когда в проходе ровняюсь с Лерой и собираюсь пройти мимо, она хватает меня за рукав, заставляя обернуться. Она бросает короткий взгляд на Сашу, потом снова на меня.

— Ты обещал мне, — сурово произносит она, прожигая грозным взглядом.

— И я держу слово, — отвечаю с тем спокойствием, на которое ещё способен. Но кровь уже начинает закипать, подгоняя вперёд.

— Он разговаривал с Кузнецовым, — после короткой паузы тихо говорит Лера, опустив глаза в пол.

Лишь киваю в знак благодарности и выхожу из оранжереи, оставляя позади все надежды на свободу, которую я почти почувствовал в её прикосновении.

Я снова возвращаюсь в реальность, которой распоряжается он.

Зимний воздух пробирается под кожу своими колючими пальцами, помогая глубже спрятать вспыхнувшие чувства. Сдержанность. Отстранённость. Единственные эмоции, которые я позволяю себе в его присутствии.

Открывая школьную дверь, осознаю, что предстоящий разговор будет разительно отличаться от того, который состоялся каких-то пару минут назад. Но хуже всего — у меня нет ни единого аргумента, чтобы выиграть.

Фойе оказывается таким же, каким мы его и оставили: шумным, многолюдным и до неприличия красивым. И пока одноклассники заняли танцпол, почти вся взрослая часть коллектива собралась у зоны кейтеринга.

Найти отца не сложно: флюиды его надменности пробирают до дрожи даже с другого конца помещения. Он медленно отпивает шампанское из бокала, поддерживая разговор с Афанасьевым. И я вдыхаю последние секунды спокойствия.

Как только подхожу к нему, он тут же оценивающе смотрит на меня и, оставив бокал, уверенно идёт в направлении центрального выхода.

— Разобрался с цветами? — едко спрашивает он, когда мы выходим в пустующий коридор.

— Каким...— обрываюсь на полуслове и, выругавшись, продолжаю движение.

Чёрт, Лера.

— Хм, твоя подруга лжёт лучше тебя, — язвительно комментирует он, отходя за угол.

Неосвещённое пространство поглотило всё: звуки отдаленного бала, запах его дорогого парфюма, заставляющий меня цепенеть. Но не презрительный прищур его постепенно чернеющих глаз. Нахмурившиеся брови, сдвинувшиеся в центр лба, создают подобие морщин на его безупречно выбритом лице.

Время не пощадит даже тебя.

— И долго ты собирался держать меня за идиота? — словно прочитав мои мысли, резко произносит он, убедившись, что мы остались одни. — Думал, я не узнаю о просмотре в академию? — Цвет его глаз окончательно приобрёл чёрный окрас. — Какого чёрта ты вообще решил, что имеешь право отказываться от такой возможности? — Он грозно приблизился, обдав моё лицо алкогольным дыханием.

— С момента совершеннолетия я не обязан перед тобой отчитываться, — равнодушно отвечаю, желая поскорее закончить этот диалог.

Отец слегка прищурил глаза, глядя на меня. Приподняв левую бровь, он отталкивающе размеренным голосом продолжает:

— Напомню тебе: я всё ещё твой законный представитель, — уголки его губ приподнимаются в самодовольной улыбке. — С этого дня обо всём, что касается тебя, мне будут докладывать лично. Учёба, футбол, все твои передвижения. Я об этом позаботился. — Улыбка исчезла, уступив место холодной, почти жестокой маске, которая и была его истиной сущностью, так искусно скрывающейся от посторонних глаз. А голос почти перешёл на шёпот, который режет по коже острее ледяного лезвия. — Если хочешь, чтобы наши договорённости продолжали действовать — играй по моим правилам. А не прячься по углам с кем попало. Надеялся, я не замечу, сколько времени ты сегодня провёл с этой девчонкой?

Ещё хоть слово о ней...

Остатки самообладания смела лавина ненависти, прорывающаяся сквозь выстраиваемый годами барьер. Я делаю шаг в его сторону, но он двигается быстрее. Его рука вцепилась в мою рубашку, и через секунду я чувствую, как бетон врезается в лопатки. Он нависает надо мной вплотную, сжав челюсть и процедив сквозь зубы:

— Один вечер с ней, и ты вообразил, что можешь тягаться со мной? — словно нарочно провоцируя, спрашивает он, ещё крепче сжимая мою рубашку. — Узнаю, что ошиваешься возле неё вместо того, чтобы готовиться к просмотру, и тогда...

— Что тогда? Мне давно уже не восемь, — произношу, направляя всю смелость в голос, — если ты забыл.

Не дожидаясь его реакции, резким движением скидываю с себя его руку. Его глаза сужаются, но он не делает ни шага.

— Я знаю и другие способы, если ты забыл, щенок, — прошипел он, словно змея, брызнувшая ядом прямо в лицо. — Можешь попрощаться со своей новогодней поездкой к сестре. Я уже сдал билеты. — Слова громом разразились внутри меня, сбивая с ног. Только не это. Я не могу подвести её. — Иди, наслаждайся своим праздником, — бросает он, насмехаясь, и удаляется в противоположном направлении.

Чёртов ублюдок. Ненавижу.

Мой кулак тут же встречается со стеной, желая дать волю ярости, переполняющей всё тело. Глухой удар отдаётся в костях, но боль лучше бессилия. И даже сбивающий с ног гул в ушах не может заглушить звук, когда что-то внутри окончательно надломилось.

— Однажды ты наконец запомнишь: я никогда не проигрываю, — произносит расчётливо холодный голос в конце коридора.

Я медленно спускаюсь на пол, прижавшись спиной к стене и сжав в руках пиджак, чтобы пальцы не продавили собственную ладонь. Внутри урагана эмоций безуспешно пытаюсь ухватиться за любой луч света, но последняя капля надежды уже не верит в удачный исход.

Я больше не боюсь тех кошмаров, которые мне снятся.

Реальность оказалась куда хуже.