Глава 14 [Саша]

Если я переживу сегодняшний вечер, значит ангел-хранитель в последний раз сжалился надо мной.

С каждой затяжкой в корсете меня только сильнее запечатывают вместе с тревогой, останавливая от побега. И, чем плотнее ткань прилегает к телу, тем сложнее ухватиться за крупицы кислорода, будто назло спрятавшегося по углам раздевалки. Сотрудницы в две пары рук расправляют подол и застёгивают длинные, переливающиеся блеском серьги. Но вся эта красота меркнет перед единственной мыслью в моей голове.

Нам конец.

Желудок, будто намеренно желающий предать меня в такой ответственный момент, только будоражит внутреннее волнение, готовое забрать меня в свои колючие объятия. Пытаюсь сглотнуть образованный им в горле ком, но всё тщетно. Кажется, ещё секунда, и все поймут, в какую катастрофу планирует превратиться этот бал.

Когда со мной наконец заканчивают, собственные ноги даже не удосуживаются остановиться напротив зеркала. Какой в этом смысл? Хотя... когда через несколько минут моя голова полетит с плеч, оставшаяся часть тела хотя бы будет иметь приличный вид. Пожалуй, лучший из тех, что ему доводилось носить.

С трудом удерживаясь на каблуках, мчусь на трясущихся ногах в фойе, не различая лиц вокруг. Зал постепенно наполняется людьми, и разговоры заглушают пока ещё тихо играющую музыку. Быстро окинув взглядом помещение, удивляюсь его красоте, даже в туманном сознании. Моей голове, по всей видимости, до этого момента не хватало воображения, чтобы представить такую картину. После финальных штрихов помещение, и до этого излучавшее красоту прошлых столетий, сейчас приобрело магический оттенок.

Как жаль разрушать эту магию...

Осматривая зону кейтеринга, я не нахожу ни Леру, ни Дениса среди других одноклассников. Только несколько преподавателей, контролирующих раздачу напитков. На их совести лежит ответственность за алкоголь, который не должен попасть в наши руки.

Возле одного из столиков взгляд цепляется за знакомый пыльно-розовый наряд, и я спешу испытать удачу. Пробираясь сквозь толпу людей, чуть не спотыкаюсь о собственное платье и хватаю подол одной рукой, лишь бы сохранить ткань в целости. Это решение кажется мне разумным до момента, пока моё тело не врезается в кого-то крепче и выше меня. Что-то мокрое в ту же секунду окатывает оголённую руку, а над головой слышится глухое ругательство.

— Простите, — только и успеваю сказать, поднимая взгляд на мужчину в дорогом костюме. На идеально выглаженном пиджаке не висит ценник, но всё от глубокого чёрного цвета до отсутствия хотя бы крошечной пылинки кричит о статусе человека передо мной. О его власти.

— Извиняются за ошибки, которые можно исправить, — медленно произносит мужчина, с таким же темпом осматривая меня с головы до ног. В том, как он проходится по мне взглядом, нет ничего приятного. Тело сжимается под такой пристальностью, желая скорее скрыться от обладателя тёмных, почти чёрных глаз. Он хмурит густые чёткие брови и слегка дёргает острой скулой, произнося следующие слова: — А с такой нелепостью, как у Вас, юная особа, уже ничего не сделать.

Каждое слово, каждая его интонация — кажется, ничего из этого не сказано случайно. Всё детально просчитывается, словно ход в шахматной партии. И почему-то я чувствую, что любой ответ приведёт меня в цугцванг.

Он отпивает из своего бокала, всё ещё не отходя от стола, и только сейчас я осознаю, что на моей руке теперь красуется липкое пятно от шампанского. Схватив лежащую рядом салфетку, быстро убираю след от жидкости. А хотелось бы от этой встречи.

— Знаете, во всем есть трещины. Но именно так туда проникает свет, — цитирую любимого исполнителя отца, чувствуя, что не могу оставить этот диалог без ответа. — Но я сомневаюсь, что Вам знакома такая философия, — добавляю, поднимая бровь. Даже она шокирована моим грубым тоном.

Может, я уже окончательно поставила крест на этом мероприятии, если поступаюсь его правилами без малейших упрёков совести?

Мужчина продолжает осматривать меня, и по спине пробегают мурашки. Нет, разбегаются, не желая быть пойманными этим человеком.

Он растягивает улыбку, но это не прибавляет ему ни капли дружелюбия. Наоборот. Улыбка больше походит на оскал, обнажая до неприличия идеальные зубы. На мгновение он застывает, словно подбирая следующую фигуру, которую поставит на нашу словесную шахматную доску. И мимолётный блеск в его глазах даёт понять: он не собирается проигрывать партию.

— В этом и заключается разница между нами, юная особа: людям моего уровня не нужно искать плюсы в недостатках, — с явной гордостью произносит он, сжав в руках бокал. — Мы всегда можем позволить себе вещь без трещин, — бросает и направляется в другой конец зала.

Я несколько раз моргаю, желая поскорее стереть из памяти только что состоявшийся диалог. Однако во рту никак не пропадает горьковатый привкус, появившийся в самом начале беседы. Как и чёткое ощущение, что этот человек — последний, с кем бы мне хотелось встретиться ещё хоть раз.

Резкий рывок за руку в ту же секунду переключает моё внимание, заставляя повернуться. Лера без объяснения вытаскивает меня из людного эпицентра, отводя на боковую лестницу. Нарастающий звук музыки и голосов только усиливает моё головокружение и тошноту, но я продолжаю слепо следовать за подругой. Только когда мы поднимаемся и доходим до очереди из нарядных девушек, я понимаю: время дефиле.

— Подожди! — одёргиваю подругу. — А как быть с вальсом? — спрашиваю, пока она снова не убежала.

Я хочу и одновременно боюсь услышать ответ на этот вопрос. И вряд ли он сможет исправить ситуацию. Так или иначе — я не станцую без Дэна. Технически, это, может, и выполнимо. Но... им нужна химия. Салону плевать, что мы обычные школьники без навыков сценических перфомансов. Мы следим за движениями, отсчитываем шаги, и только стараемся изобразить влюблённость, которую они просят. Как вообще я смогу повторить такое с чужим человеком?

Лера, осмотрев меня едва ли скрываемым встревоженным взглядом, ободряет:

— Я почти уговорила Кирилла... — Она сжимает мои плечи и выдавливает улыбку, которая, уверена, забирает большую часть её сил. — Всё получится, хорошо?

Нет.

Я киваю.

Это всё, что мне удаётся сделать перед тем, как Лера уходит в противоположное крыло к парням.

Это действительно происходит. Это конец.

Она сказала Кирилла? Или всё-таки Никиту? И что значит почти уговорила...

Грудная клетка начинает сжиматься с такой силой, будто готова вдавить в себя все остальные органы. Корсет ощущается удушающе неудобным, туфли слишком жёсткими, а спадающие пряди волос перекрывают видимость на большую часть зала.

Сбежать.

Мысль кажется освобождающей, но я не успеваю сделать и шагу — за спиной слышится голос Яси:

— Пора, — шепчет она, подтолкнув меня к центру площадки.

Свет, направленный снизу специально на этот участок, резко ударяет в глаза. Тело обдаёт холодным потом от осознания: пути назад нет.

Я не готова.

Здесь, наверху, центральная лестница кажется бесконечной, но... красивой. Перила украшены всё той же композицией из елей, белых амариллисов и тёплого света, аккуратно вплетённого сквозь деревянный узор. Широкие каменные ступени частично перекрыты тёмно-зелёной дорожкой, и я делаю глубокий вдох прежде, чем каблук касается первой.

Мама сказала, что всё будет хорошо.

Неуверенно ступаю и с каждым шагом всё отчётливее различаю взгляды гостей, вспышки камер, и собственное сердце, которое почему-то решило стучать где-то в районе ключиц. Кажется, никто даже не осмеливается дышать — настолько здесь тихо.

Стоп. Должна играть музыка.

Почему я её не слышу?

Тело словно оцепенело, и я застываю на середине пути. Люди в первых рядах, судя по мимике, что-то говорят. Но меня окружает лишь оглушающий белый шум, не позволяя двинуться вперёд.

Что делать?

Если через секунду мне не удастся сойти с места... Я не могу пошевелиться.

Дыши.

Куда делся слух?

Что мне делать?

— ...онова Александра. Она представляет платье — La Belle Époque из новой коллекции «Северное сияние». Корсетный верх... — Обломки знакомого голоса врываются в сознание, как прохладный ветер в летнюю жару.

Денис.

Ноги тут же приходят в движение, и я наконец схожу с мёртвой точки, мысленно благодаря друга. Видимо, он нашёл себе занятие и теперь торжественно озвучивает описание нарядов в микрофон. К голосу прибавляется и музыка, в конечном итоге добравшаяся до моего вышедшего из спячки слуха. Композиция под струнную аранжировку только усиливает сказочный эффект бала, и я заставляю себя сфокусироваться на этом звуке.

Внизу меня встречает пристальный взгляд сотрудниц салона, которые жестом напоминают, куда нужно встать. Отхожу немного в сторону, к колонне, и занимаю место с ровной спиной. Единственное, на что ещё способен мой организм.

Одноклассницы спускаются одна за другой: каждую встречают вспышки, взгляды, а иногда лёгкий шёпот восхищения. Нам запрещено ворочаться, и я довольствуюсь тем, что успеваю рассмотреть краем глаза. А в беспрепятственном поле зрения лишь зрительский зал. Прохожусь взглядом по тем, кто стоит ближе, и замечаю родителей Леры и ещё несколько знакомых лиц. Грудь больным уколом пронзает несправедливость, витающая вокруг этого мероприятия: на него приглашаются лишь спонсоры. И моим родителям, и маме Дэна вход на Зимний бал закрыт. Лишь потому, что не могут позволить себе проспонсировать любую прихоть Афанасьева?! Какой же бред...

Странно злиться на это спустя столько лет. Но в повседневной школьной жизни мы равны. Или делаем вид. А сейчас социальная пропасть впервые кажется мне такой осязаемой. И её близость ощущается удушающим спазмом в горле.

Особенно когда взгляд поймал мужчину, чьи лицо и голос я поскорее хочу стереть из своей памяти. Он нарочито медленно потягивает шампанское из бокала, осматривая всех, кроме меня. Будто сразу потеряет свой привилегированный статус, потратив ещё хотя бы секунду на такую нелепость.

Вдруг замечаю, что силуэтов рядом становится всё больше. Значит, парни почти закончили спускаться, демонстрируя свои костюмы.

Осталась только я. И пустое место рядом.

Приходится гадать, удалось ли Лере уговорить... кого бы она ни пыталась.

Сейчас всё решится. Либо мы станцуем вальс, либо...

Даже в мыслях, я боюсь заканчивать это рассуждение.

Фигура слева от меня возникает так же неожиданно, как и постепенно погашающийся свет. Не чтобы скрыть нас, а выделить Афанасьева, готовящегося произнести свою речь напротив диджейского пульта. И когда его неестественно услужливый голос начинает благодарить каждого, кто нашёл время посетить этот бал, я наконец могу незаметно посмотреть на своего спутника.

До блеска начищенные чёрные ботинки стоят в паре сантиметров от моих туфель. Серый костюм из плотной ткани с насыщенным графитовым отливом ловит свет, но не отражает его, а прячет в себе. Пиджак с чёткими плечами делает образ строже, но при этом элегантнее. Под застёгнутым на три пуговицы жилетом виднеется выглаженная чёрная рубашка с галстуком в тон брюк.

Складывается ощущение, будто костюм сшили на него. Не только потому, как идеально он сидит на фигуре, но в большей степени из-за цвета.

Такого же, как и его глаза.

Впервые моё тело не сразу узнало его, как это случается каждый раз, когда мы находимся в одном пространстве. То ли из-за плотности костюма, который всё равно умудряется пропускать волны уверенности, исходящие от него. То ли мой стресс от внезапности заблокировал напрочь все инстинкты.

Я ожидала увидеть здесь кого угодно.

Даже, в конце концов, остаться одной.

Но это заставляет меня замереть.

И когда Алекс протягивает руку и сжимает моё запястье, мне всё ещё кажется, что это происходит не взаправду. Лишь когда он отпускает его спустя примерно минуту и наклоняется ко мне, я могу ощутить обжигающее дыхание на своей щеке и убедиться, что это не сон.

Что он здесь делает?

— Попробуй сжать пальцы, — шепчет он сверху.

Кажется, от волнения я снова пропустила часть его слов, потому что сказанное только что лишено всякого смысла. Мой вопросительный взгляд, похоже, подталкивает его на объяснение:

— Твой пульс дошёл почти до ста сорока. Попробуй отвлечься. Сжимай пальцы, — быстро произносит Алекс, поворачивая голову обратно в зал под строгим взглядом сотрудников, запретивших нам переглядываться, не то, что разговаривать.

Какие ещё пальцы...

Кажется, сконцентрироваться сейчас на чём бы то ни было — непосильная для меня задача. Но я не в том положении, чтобы тратить время на анализ, поэтому приходится слепо прислушаться к его совету. Не уверена, как долго Афанасьев произносил свою речь, но к концу костяшки моих пальцев побелели, а кончики начали пощипывать от непрерывного давления. Но это хотя бы напоминает, что я ещё не окончательно растворилась в панике.

Свет постепенно возвращается в нашу половину зала, обнажая моё напуганное лицо. То, что я не осталась без партнёра, сняло лишь верхушку с айсберга проблем.

Мне всё ещё нужно станцевать с ним. Без единой репетиции.

Остаётся надеяться, что они с Лерой тренировались так же ответственно. В эту минуту укол совести отдаётся в задней части затылка: на репетициях я постоянно была так сконцентрирована на себе, что не обращала внимания на другие пары.

Но у меня не хватает времени зарыться глубже в возникшее чувство вины. Заиграла композиция, которая последние два месяца звучит у меня в подсознании каждую свободную минуту, и я делаю глубокий вдох, стараясь вместе с воздухом убрать засевший в горле страх.

Всё будет хорошо.

Внутри горько усмехаюсь от того, что всё ещё теплю глупую надежду на действенность этой фразы. Но, если она в конце концов сработает... Клянусь, что воспользуюсь всеми мамиными аффирмациями.

Крепкая рука Алекса вырывает меня из размышлений и настойчиво тянет вперёд. Я оказываюсь в его объятиях ещё до того, как звучит нужный аккорд. Мы делаем первый шаг в такт музыке и резко вливаемся в танцевальный поток. Тело ощущается тяжёлым и неправильным из-за растущего напряжения, а воздуха с каждой секундой становится катастрофически мало.

Мой взгляд зацикливается на ногах, стараясь не сбиться со счёта. Раз. Два. Три. Делаю несколько попыток поднять голову, однако непрекращающиеся вспышки камер ослепляют, отвлекая от привычной концентрации. А лёгкие по-прежнему борются с желанием сжаться до размера горошины.

— Доверься мне, — почти не шевеля губами, прямо на ухо шепчет Алекс. — Смотри на меня.

Мои округлившиеся глаза в ту же секунду находят его, будто эта просьба для них оказывается сильнее гравитации или страха. Серый шторм, обычно бушующий вокруг его зрачков, сейчас абсолютно спокоен и отливает тёплым блеском, отражая окружающие огни.

Почему его лицо такое спокойное? Он что, совсем не волнуется?

Мы проходим первый круг только благодаря Алексу. Его рука направляет меня по дуге, точно он танцует так всю свою жизнь. Я ощущаю, как его пальцы сжимаются на моей спине, когда мы входим в поворот, и ослабляют хватку на паузе, позволяя мне дышать. Хотя это всё ещё даётся с трудом.

Взгляд случайно скользит в зал, полный людей, и холодный пот тут же проходится по позвоночнику. Бесконечный поток взглядов вдавливает в пол своей тяжестью, голова начинает кружиться. Но не от танцевальных движений.

Раз — два — три...

Как я могла подумать, что справлюсь с этим?

Мне хочется сбежать сильнее, чем в любую секунду до этого. Оказаться где угодно, лишь бы не ощущать этого душного воздуха, этого плотно прилегающего корсета... И, видимо, все эти эмоции написаны на моём лице. Потому как Алекс в ту же секунду касается пальцами моего подбородка, поднимая глаза на него, и делает то, что нам категорически запретили. Начинает со мной разговаривать.

— Смотри. Только. На. Меня. — То ли приказ, то ли просьба. Но его собственные глаза буквально впиваются в мои, пока мы входим в следующий поворот. Словно пытаются удержать моё внимание изо всех сил.

Мы оказываемся в центре потока, под мерцающим звёздным небом потолком. Все пары располагаются вокруг нас, в каком-то почти сценическом балансе. Я знаю, что взгляды зрителей устремлены именно сюда, и ещё сильнее стараюсь выполнять каждое движение. Мы разворачиваемся в следующем повороте, и мой подол мягко скользит по полу, будто оставляя за собой след.

— Заземлись, — тёплое дыхание защекотало мою ключицу, пока Алекс осторожно наклоняет меня назад. — Почувствуй мою руку. — Его ладонь поглаживающим движением проходится по моей спине, вызывая яркие мурашки, когда его пальцы задевают мою обнаженную кожу. — Ощути тепло. — Моё тело оказывается вплотную прижатым к его, пока мы продолжаем кружиться, и даже сквозь ткань костюма я чувствую разницу в температуре нашей кожи.

Когда за спиной раздаётся резкий звук вспышки, Алекс снова притягивает меня к себе, уводя подальше от раздражающего фактора.

— Сосредоточься на мне, — с придыханием произносит он, отворачивая нас от камер. Наши руки, вытянутые в локте, едва соприкасаются пальцами, пока мы продолжаем танец. Но даже с такого расстояния я ощущаю тёплую дрожь, пронзающую меня насквозь.

И, как бы нереалистично это ни звучало несколько минут назад, теперь я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме него.

Я заворожённо смотрю на ямочку, которая всю дорогу ведёт меня за собой, словно одинокий мерцающий маяк в непроглядной темноте. Внимательно разглядываю непривычно мягкие, граничащие с тёмно-русым, слегка небрежно уложенные волосы. Вдыхаю ненавязчивый аромат бергамота, который постепенно заполняет мои лёгкие спокойствием. И делаю то, что он просил. Чувствую его. Каждое прикосновение, каждый взгляд — тело хочет... нет, умоляет запомнить всё до мельчайших деталей. Он ни на секунду не отводит от меня своих глаз, будто на этом зрительном контакте держится всё наше существование. И в том, как именно он смотрит, есть что-то... Такого я не встречала.

В финальном проходе он отпускает меня, заставляя прокрутиться в сторону для общего рисунка. Платье развернулось вокруг, как водоворот, а левая рука изящной дугой протянулась вбок. Вторая рука остаётся по-прежнему сплетена с его, пока мы замерли вместе с музыкой.

И когда я уже собираюсь сделать последнее движение, Алекс не дожидается, как все остальные. Его рука стремительно перехватывает меня за талию, и в следующее мгновение я буквально влетаю в него. Моя ладонь с глухим толчком врезается в его грудь, а лицо оказывается впритык к его губам. Тёплое дыхание поглаживает мою щёку, пока пальцы ощущают каждый удар сердца под рубашкой.

Он волновался не меньше меня.

Стук доходит до ушей, и только тогда я осознаю, что это мой собственный. Грудь, наглухо затянутая в корсете, вздымается с неестественной скоростью, а голова всё ещё продолжает кружиться в такт вальса.

— Не смотри на меня так... — задыхаясь после танца, произношу я, изо всех сил стараясь не терять зрительный контакт.

— Как?

— Будто во мне есть что-то... — Слова даются с трудом, а вдыхать наэлектризованный воздух почти невозможно, но я жадно борюсь за его остатки. — Важное.

— Что-то? — слышится в далеке моего сознания. — Боюсь, сейчас нет ничего важнее тебя.

А затем следует тишина.

Я даже не поняла, когда перестала держать глаза открытыми.

***

Положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции.

Леонард Коэн. Anthem. Альбом The Future, 1992.