Глава 9 [Саша]

«...новый вратарь сборной уверенно закрепился в основном составе, сыграв три выездных матча с абсолютной победой. Его реакция впечатляет даже самых далёких от футбола зрителей.

В ходе беседы молодой спортсмен поделился с нами своими профессиональными ориентирами: из классиков — Гордон Бэнкс, а из современных нравится стиль Нойера и Мамардашвили.

"Не подражать лучшим, а учиться у них", — отмечает Александр Лавров.

Присоединившись к команде всего два месяца назад, он уже стал её неотъемлемой частью. Возможно, наша школа наконец получила шанс завоевать заветный кубок сезона».

— Очень неплохо, — одобрительно произносит папа, сворачивая газету.

— Правда? — уточняю, убирая плюшевого осьминога в рюкзак брата. В первый школьный день после больничного ему как никогда понадобится рядом верный друг.

— Конечно, — кивает он, отпивая свой кофе. — Хорошо выстроен текст, чёткий ритм... — останавливается отец, будто сомневается, стоит ли говорить вслух всё, что сейчас на уме.

— Выкладывай, — одобряю я, готовясь к критике. Иногда складывается ощущение, что он боится включать при мне свою редакторскую натуру. Наверное, не хочет обидеть. Пару раз доводилось украдкой слышать, как на работе он разносит тексты в пух и прах...

— Не помешало бы добавить в статью чуть больше себя, — начинает отец, поглядывая из-под очков. — Это поможет добиться более полной картинки.

— Разве я не должна придерживаться объективности? — реагирую, скептически сводя брови. — Соблюдать этику и всё такое...

— А это и не противоречит, — возражает папа. — Но текст всегда несёт отпечаток личности автора. Читатель должен сразу узнавать твой стиль, твоё «я», — подсказывает он. — Не бойся быть смелее, пробовать что-то новое...

Последняя фраза вызывает лёгкий смешок, который тут же долетает до отца, прекрасно осведомлённого о том, с каким трудом мне даются любые изменения. Но просьба в его глазах читается слишком явно, поэтому даю ему то, что успокоит его нервы. Я соглашаюсь.

— Постараюсь учесть, — говорю, выходя к Мише в прихожую. Брат целых десять минут безрезультатно пытается застегнуть куртку здоровой рукой и, наконец, принимает мою помощь.

Мы выходим из дома, сталкиваясь с холодным воздухом предпоследнего октябрьского утра, и направляемся в школу. Даже перелом не может перекрыть радость Миши от первого выхода на улицу за неделю. Я же, напротив, совсем не рвусь на занятия. Каждый раз повторяю себе: «продержись хотя бы сегодня», но этот обман больше не работает. Череда проверочных работ, тестовых заданий, черновик проекта и подготовка к балу не дают забыть, что следующий день будет ничуть не легче предыдущего.

— Как думаешь, родители разрешат завести аксолотля? — Брат дёргает меня за рукав пальто, уставившись вопросительным взглядом.

— Аксо... что?

Это хоть существующее слово? Врачи точно хорошо осмотрели его после падения?

Боже, неужели это то самое...

— Не что, а кто! — поучительно отвечает брат. — Аксолотль. Типа ящерица и рыба вместе... Но на самом деле это лягушка, — объясняет Миша.

— Допустим, — киваю, будто всё поняла. Так и представляю это животное лягушачьего окраса с жабрами и чешуйчатым хвостом... — А почему ты вдруг решил заменить старого доброго Стива?

— Не заменить, — возражает малыш, глядя на свой рюкзак в моей руке. — Но осьминога мне точно не купят!

— Да зачем тебе вообще этот аксодротль? — удивляюсь я, надеясь, что правильно произнесла название странного животного.

— Ну, моя рука всё ещё сломана, — вздыхает он, кивая на заправленный внутрь куртки гипс. — Наверное, Стив не может помочь, потому что он... не настоящий. А аксолотль отращивает лапы быстрее осьминога! И вдруг, если я его попрошу, он починит мою руку? Может даже сделает супергеройскую...

— Ох, милый, — остановившись, я присаживаюсь и крепко беру брата за плечи, заглядывая в глаза, соединяющие в себе небо и зелень. — Тебе не нужна никакая... рыбоящеролягушка, чтобы стать супергероем. И уж тем более срастить руку. Ты прекрасно справишься сам!

Последнее, чего мне хочется, это чтобы брат считал, что его самого может быть недостаточно. Я пытаюсь хотя бы взглядом вселить в него уверенность в собственные силы, даже если никогда не обладала ей сама. Его счастье давно стало одним из главных моих приоритетов, затмившим остальные.

У Миши обязательно всё будет хорошо. Я позабочусь об этом.

Буду его ангелом-хранителем.

— Думаешь, получится? — спрашивает брат, моргая округлившимися глазами.

— Конечно, — тут же реагирую, улыбнувшись малышу. — Помнишь, как мама всё время повторяет себе под нос, когда мучится надо новой иллюстрацией и делает перерыв? «Я не сдаюсь. Мне просто нужно немного времени», — цитирую, заглядывая в брата. И хотя некоторые фразы мамы, порой, кажутся мне наивным, в этом случае на ум пришла именно она. — Пускай не сразу, но рука обязательно срастётся. Твоими силами. Главное, не сдавайся.

Кажется, он не сразу верит моим словам. Но в лице пробегает надежда, и этого уже достаточно. Для него, чтобы задуматься о собственных возможностях. Для меня, чтобы убедиться, что нужно тщательнее за ним присматривать.

Поэтому по приходу в школу сначала провожаю его до класса, только после этого отдаю рюкзак и прошу более высокого одноклассника перетаскивать его на перерывах. Затем, наконец, отправляюсь на свои занятия, хотя ноги так и просят вернуться домой.

Потому что картина, которую я увижу, открыв дверь, уже снится мне в надоедливых кошмарах. Делаю три глубоких вдоха перед тем, как войти, и искра надежды загорается где-то очень глубоко.

Может, сегодня он наконец одумается...

Но я не Миша, чтобы хоть на минуту поверить в эту сказку.

Войдя в кабинет, замечаю Дэна, рядом с которым сидит знакомая фигура с едва заметным фингалом под глазом. На моём месте.

Впрочем, является ли он по-прежнему моим?

Началась уже вторая неделя его молчания после нашей ссоры. Самой долгой. Самой абсурдной. И самой... настоящей. Ведь я впервые сомневаюсь, что мы сможем просто откатиться к тому, как было раньше.

Каждое утро я ставлю под вопрос принятое решение. Думаю, что извинюсь, и мы вернёмся к прежним ролям. Но затем прихожу сюда, вижу перед глазами это... И не могу.

В этот раз Дэн перегнул палку.

Я просто надеюсь, что он не сломает её окончательно.

Окидывая взглядом класс, обнаруживаю, что все уже сидят по парам перед литературными дебатами. Один из любимейших форматов Лебедева. Всю последнюю неделю я потратила на повторение тем и подготовку. Но если останусь без пары, придётся дебатировать с Николаем Викторовичем, а это слишком. Особенно для меня. Его аргументы всегда весомее, а авторитетное преимущество часто заставляет меня колебаться в собственном мнении.

Одним словом, я влипла.

И когда почти смирилась с участью остаться на пороге вплоть до прихода преподавателя, позади раздался знакомый голос, о котором меня заранее оповестили бдительные мурашки на спине:

— Говорят, если сделать шаг, войти будет намного проще. — Полушёпот, прозвучавший прямо над моим ухом, разлился теплом по всему телу, выманивая улыбку. Развернувшись и подняв голову, ожидаю встретиться взглядом с обладателем штормовых глаз. Однако моё внимание тут же переключается на ямочку, подмигивающую с левой щеки. На секунду хочется дотронуться, убедиться, что она действительно настоящая. Но мне удаётся вовремя одёрнуть руку, уже пришедшую в движение.

— Я не очень-то спешу войти, — комментирую, переводя взгляд с парты у окна на парня, который молча оценивает ситуацию в классе, пока я поправляю лямку спадающего набок рюкзака.

— Знаешь, я ведь не могу участвовать в дебатах в одиночку, — наклонившись, выдаёт Алекс, возвращая к себе мой интерес.

— Предлагаешь стать твоей парой? — уточняю, приподнимая правую бровь в такт сомнению, и чувствую, как рюкзак готов отправиться в свободное падение.

— Умоляю, — уверенно подтверждает Алекс, одной рукой подхватывая мою спавшую лямку, а другой указывая на свою парту. — Но, если ты предпочитаешь формальности, я готов встать на колено, — добавляет он, склонив голову.

Его вид на коленях прямо передо мной — не то, что должно возникать сейчас в моей голове. Но отчего-то отбиться от этой мысли совсем не так просто. Особенно глядя на его улыбку, которую он не спешит прятать.

В конце концов, я соглашаюсь и тянусь к своему рюкзаку, когда ладонь Алекса деликатно ложится мне на талию, разворачивая и подталкивая вперёд. Ощущение его тепла на моей коже мгновенно отключает все мыслительные процессы, вплоть до того, что я теряюсь в помещении. Если бы он не направлял меня, возможно, так и застыла бы посреди класса. Потому что его рука чувствуется как что-то знакомое и неизведанное одновременно. Но главное, она будто и должна быть здесь. На моей талии. Тело поддаётся ему без малейшего сопротивления, и я удивляюсь: почему чьи-то пальцы на моей спине вызывают такое доверие?

— Надеюсь, все уже разбились на пары? — бодро произносит внезапно появившийся Лебедев, когда мы устраиваемся за партой Алекса, уступившего мне место у окна. Сидеть прямо за спиной Дэна — последнее, что мне сейчас нужно.

Николай Викторович по обычаю начинает объяснять условия дебатов, повторяя, что темы для обсуждения будут сменяться каждые семь минут. Если остаётся время, разбираем вопросы и спорные моменты.

— «Играет ли роль общественное признание в формировании самоценности человека?» — читает Алекс, развернув листок с темой.

Вопросы не по произведениям попадаются нечасто, и я мысленно благодарю удачу. Ведь по итогу, цель этих дебатов — научить нас размышлять и аргументированно формулировать мнение.

— Какой-то слишком однозначный ответ, не находишь? — спрашивает парень, пока я перебираю в голове аргументы. Подняв глаза, замечаю, как он тут же считывает сомнение в моём лице. — Как чьё-то мнение может повлиять на твою самоценность?

Живи я в розовом мыльном пузыре, ответила бы «никак», даже не раздумывая. Но мир нельзя разделить на чёткие категории и присвоить всему по ярлыку.

— Мы существуем в обществе, а не в отдалённой изоляции, — начинаю с особой осторожностью. Потому как результат последнего раза, когда я отстаивала собственную позицию, сидит прямо перед моими глазами. И мне приходится лишний раз сглотнуть, чтобы продолжить. — Так или иначе, нас оценивают другие люди, составляют мнение.

— Возможно, — реагирует Алекс. — Но это их мнение обо мне, а не моё, — говорит он, заглядывая в меня, и я вдруг выдыхаю, не почувствовав в нём ожидаемого сопротивления. Серые глаза полны интереса и готовы слушать.

Он будто не собирается спорить. Просто хочет понять мою позицию.

Понять меня.

И, перед тем как ответить, в голове всплывает утренний совет отца о собственном голосе, который сейчас так и рвётся наружу.

— Да... но, когда это мнение положительное, разве оно не меняет твою самоценность? Не добавляет уверенности? Ты, как никто, должен это чувствовать, — комментирую, упираясь в вопросительный взгляд. — Каждый раз, выходя на поле, вас поддерживают толпы фанатов. Неужели это не вселяет решимости? А поддержка после победы не заставляет чувствовать себя лучше? Это же общественное одобрение.

— Думаю, зависит от того, в чём твоя мотивация, — пораздумав, отвечает Алекс. — Не все матчи проходят удачно, так? Ты хорош, пока выигрываешь. А когда пропускаешь пару голов подряд — чувствуешь разочарование сразу нескольких десятков людей. Так что гнаться за одобрением толпы... не по мне.

— Ради чего тогда играешь ты? — Вопрос явно отходит от темы, но любопытство побеждает в этой схватке, оказавшись быстрее моей нерешительности. Пальцы начинают складывать лист с вопросом, лишь бы прогнать волнение.

Алекс смотрит на меня немного дольше, и я узнаю этот взгляд. Колеблется, стоит ли рассказывать. Кажется, каждый вопрос о прошлом переносит его на эту грань. А я уже призналась себе, что хочу узнать больше.

Хочу узнать всё.

— Сначала потому, что был обязан. Затем из возникшей любви к спорту. А сейчас дал обещание, которое не имею права нарушить, — коротко отвечает он, переводя русло обратно к теме дебатов, что только порождает новые вопросы о нём в моей голове. — Так ты действительно думаешь, что самоценность зависит об общественного признания? Неужели, если другие перестанут в тебя верить, ты тоже сдашься?

— Я... — Вопрос застал меня врасплох. Сдамся ли? Ещё несколько минут назад я убеждала брата не опускать руки, но сама... Пожалуй, в него я верю больше. — В одиночку всегда труднее справляться, не находишь?

— Хм, — выдыхает он, засмотревшись, будто щупает мои мысли. — Я знаком с одиночеством слишком давно, чтобы не считать его своим другом, — произносит он фразу, от которой моё сердце тут же сжимается. Что должно произойти, чтобы в списке твоих друзей оказалось одиночество? — Знаешь, я думаю, мы оба можем быть правы. И признание влияет, если становится зеркалом, отражением для самоценности.

— Если есть, что отражать, — поддерживаю я, кивая в ответ.

— Именно, — улыбается Алекс.

— И, может, тогда смысл в умении принять общественное признание, но не позволять ему заглушить внутренний голос? — заканчиваю, поддавшись волне вдохновения, которая зацепила нас обоих.

— Очень глубокая мысль, — комментирует он, передавая нашу тему другому ряду.

— Очень приятный диалог, — со всей искренностью отвечаю я. Впервые мне захотелось, чтобы у нас было больше семи минут на дебаты.

— Значит, хорошая мысль может стать результатом хорошего диалога, — подытоживает Алекс, когда наши руки одновременно тянутся за следующим листом, соприкасаясь мизинцами.

И в этот момент в моей голове рождаются три беспощадные истины, растекаясь по разным углам сознания.

Во-первых, решение сесть с Алексом может стать самой неожиданной угрозой для моей успеваемости. Его рассуждения и ход мыслей так отличаются от моих, но тем только увлекательнее разгадывать, куда приведёт следующий диалог. В разговоре с ним не чувствуешь препятствий и не заходишь в тупик. Ощущение, что, даже заблудившись, с ним можно будет найти выход. Потому что он слушает.

Потому что он слышит.

Во-вторых, я боюсь, что моё тело начинает само искать встречи с его, надеясь на прикосновения. Талия всё ещё предательски горит в месте, где лежала его ладонь, а глаза уже даже не стыдятся блуждать по его лицу, открывая всё новые детали.

Третью же истину я не смогла озвучить даже в собственной голове, пряча в самый пыльный ящик сознания.

И вплоть до конца всех занятий мои мысли боролись за свою бдительность, с трудом удерживая внимание на темах. Только когда вся параллель собралась в фойе для первой репетиции вальса, мне наконец удалось очнуться.

Мы с Лерой устроились у одной из колонн, и полукруглая арка дала недостающее ощущение уединения среди общего гула. Подруга устало опустила рюкзак на землю и вздохнула, скрестив руки на груди:

— Ну что за сноб! Сумерки для него, видите ли, «слишком неформальная тема». — Вчера Афанасьев не одобрил её предложение для бала, и Ковалёва, судя по всему, ещё не отпустила эту ситуацию. — Конечно, устроим такой же скучный бал, который только меняет название из года в год...

В её словах было 100% правды и столько же сожаления: каждую зиму бал походил на предыдущий. Лишь однажды, в первый год руководства Петра Васильевича, выпускники наплевали на правила и в тайне от него создали бал, о котором потом ходили слухи по всему городу, и даже больше. К сожалению, всех троих организаторов тут же исключили с гневными письмами в придачу.

Но свобода почти всегда стоит дорого.

Мысль о том, чтобы организовать что-то для нас, а не для Афанасьева, побудила меня высказать идею, которая лишь проскользнула в сознании, ожидая так и остаться незамеченной:

— А что, если мы всё-таки сделаем свой бал?

Оказывается, можно не обдумывать каждое слово прежде, чем сказать его вслух.

Приятно осознать это хотя бы сейчас.

Подруга не возразила, продолжая ожидать моих мыслей, и я не стала сдерживаться:

— Что, если мы оформим его как... Не знаю... Звёздный лес? Достаточно подходящее название для Афанасьева? Ему объясним просто: звёзды — это мы, выпускники. Ну и лес как-то тоже приплетём, — объясняю я.

— А на самом деле? — прищурилась Лера.

— А что на самом деле, знаем только мы с тобой, — улыбаюсь, замечая искру надежды в глазах подруги. — Лес будет тем самым местом свадьбы...

— А звёзды? — Лера наклоняет голову и усмехается, отогнав наконец свою обиду на Афанасьева. — Намёк на « кожуубийцы, Белла»? — театрально шепчет она, скопировав интонацию Эдварда.

— И это тоже, — поддерживаю я. — Но вообще, я думала о «Никакого времени с тобой не будет достаточно. Но давай начнём с вечности». Бесконечное количество звёзд во вселенной и всё такое, — цитирую я, заканчивая свою мысль.

Иногда думаю, сколько место могло бы освободиться в голове, если убрать оттуда все отрывки из прочитанных книг и полюбившихся фильмов. Но тогда, пожалуй, жизнь не будет казаться такой увлекательной, как в этот момент.

— Давай проверим, правильно ли я понимаю, — уточняет Лера, внимательно глядя на меня, а затем начинает загибать пальцы на правой руке. — Ты предлагаешь обмануть Афанасьева и сделать наш бал мечты?

Я киваю.

— И нужно будет изменить привычные украшения? Музыку? Декорации?

Я киваю.

— И, если что-то пойдёт не так, нас могут исключить?

Я киваю.

Лера замолкает. Такого раньше не случалось...

— Кто ты и что сделала с моей подругой? — наклоняется она и прищуривается прямо в сантиметре от моего лица. — Это... гениально. Просто гениально! — восторженно комментирует она, вернувшись на место и сложив ладони от радости. — Всегда знала, что ты способна на заговор, — подмигивает Лера, демонстрируя улыбку.

И я концентрируюсь на ней, а не на голосе, который шепчет мне из дальнего угла сознания, что я только что подписала собственный приговор.

Громкий хлопок резко будоражит каждого, кто стоит спиной к центру зала, и мы оборачиваемся.

— Все в сборе? Прекрасно, — бодро произносит преподавательница по хореографии. — Если кто-то не знает, меня зовут Ирина Анатольевна. В ближайшие два месяца мы будем встречаться дважды в неделю, так что советую быстрее ко мне привыкнуть. — Она пересчитывает всех нас. — Сегодня разучим базовые элементы вальса, — продолжает она, стараясь встретиться глазами с каждым. — А пока разбейтесь на пары и выходите в центр.

По фойе проносится лёгкий гул, и неловкость начинает распыляться по залу: кто-то сразу тянет за руку соседа, лишь бы не оказаться без пары, а кто-то мешкает, оглядываясь по сторонам.

Я же не успеваю осмотреть всех, как мой взгляд сам тянется к штормовым глазам, обладатель которых стоит у противоположной колонны. И на мгновение всё вокруг замирает. Стихает всеобщий шум. Меркнет даже блеск боковых светильников.

С каждым разом мне всё проще отыскать его среди толпы, но сейчас я чувствую, что он и сам не видит никого, кроме меня. Мы словно держимся за два конца невидимой нити, протянутой над деревянным паркетом. И, если потянет один, второй обязательно это ощутит. Обязательно ответит.

И когда я замечаю, как его тело приходит в движение, сразу же опускаю глаза, чтобы удостовериться.

Кажется, последние частицы рассудка куда-то улетучились.

Он делает шаг. В мою сторону.

Сердце совершает кульбит, остановившись в самой высокой точке. Уши закладывает, будто я не в школьном фойе, а в самолёте, набирающем скорость. Лицо окатывает жаром, а дыхательная система и вовсе забыла, для чего нужна.

Он идёт ко мне.

И я крепко хватаюсь за нашу невидимую нить, чтобы удержаться на ногах.

Чтобы не шагнуть навстречу.

Потому что голос в голове без остановки повторяет: «Ты его совсем не знаешь. Это чужой человек. Это неправильно».

И обычно я его слушаю. Он всегда прав.

Но сейчас... Что-то внутри сопротивляется. Что-то внутри не согласно.

Моё тело настолько напряжено, что, кажется, вот-вот взорвётся. И когда высокая фигура преграждает мне путь, я должна бы выдохнуть. Успокоиться, как делаю всегда, глядя в васильковые глаза.

Но я всё ещё не дышу.

— Потанцуем?

Нет!

Дэн протягивает мне руку и улыбается, будто мы непринуждённо болтали каких-то пять минут назад. Будто не было никакой ссоры.

Будто ничего не изменилось.

Ступор, шок, усталость, злость, неожиданность... Не знаю, сколько эмоций человек может испытывать за раз, но мой диапазон уже превысил свои границы. Собираю все силы, чтобы сделать глубокий вдох, когда в лёгкие проникает цитрусовый аромат с едва заметным морским шлейфом. Он тут же отрезвляет мысли, напоминая, кто именно стоит передо мной.

Это мой Дэн. Мой лучший друг. Человек, который знает меня дольше остальных. Который всегда рядом.

И которого я всегда прощаю.

Мир может рушиться и сходить с ума, но мы всегда возвращаемся друг к другу. И этот раз не должен стать исключением.

Я не могу его потерять.

В конце концов, моё сердце всё же опускает железную завесу, а затем я, выдохнув всю обиду, протягиваю ему руку.

— Конечно, — соглашаюсь, выходя с ним к остальным парам.

Крепкая ладонь ложится на мою талию, и я непроизвольно дёргаюсь от внезапности. Белов, по всей видимости, замечает и удивляется такой реакции на, казалось бы, привычное касание.

— Мы же в норме? — спрашивая он, подняв брови. — Друзья?

И, впервые, у меня нет ответа на этот вопрос.

Да? Нет? Давай всё обсудим? Давай не будем обсуждать никогда?

Мы будто отошли на шаг от обрыва и притворились, что впереди ровная дорога. Хотя оба знаем, что не сможем долго оставаться на этом месте. Пропасть кричит, отзывается эхом, но мы делаем вид, что не слышим.

И я боюсь, что не готова разбираться, как нам не оступиться.

Поэтому заглушаю нарастающую панику и произношу единственное, в чём ещё уверена:

— Друзья.

Дэн, кажется, удовлетворился моим ответом, продемонстрировав свою белоснежную улыбку, и завёл разговор о футболе. Не верится, но я даже успела соскучиться по его рассказам.

— И, оказывается, они проводят просмотр уже через два месяца! — восклицает он, пока остальные разбиваются на пары. — Если смогу пройти... возьмут в академию.

Белов всегда хотел связать жизнь с футболом. Не удивлюсь, если его первым словом было «мяч». И спортивная академия — место его самой большой мечты. Когда-то я проводила целые ночи в нашем шалаше из подушек, слушая его воображаемую учёбу в ней.

Но сейчас в моей голове крутится лишь один вопрос, не дающий покоя с самого начала его рассказа:

— Поэтому ты такой уставший? — перебиваю, оглядывая его лицо.

Я уже догадывалась, что он перегружает себя: мешки под глазами, шутки, которые всё реже раздаются на перерывах... И у меня недостаточно эгоцентризма, чтобы считать нашу ссору единственной причиной такого самочувствия. Если дело касается футбола — он работает на износ. Однако ещё ни разу он не казался мне таким замученным...

— Мне и ещё нескольким ребятам Кузнецов добавил пару часов на поле и в зале. Я просто... — признаётся друг, запнувшись в конце. — Я не могу упустить этот шанс, понимаешь? Это может решить мою судьбу.

Мысли о будущем — это то, что я стараюсь не затрагивать лишний раз в собственной голове. Не хочу думать, как придётся уехать и оставить Мишу, родителей, друзей и дом. Только знаю, что трачу все силы на учёбу, чтобы сдать экзамены и поступить. Максимум, в который разрешаю себе заглянуть.

Но у Дэна нет такой привилегии. Он не может оттягивать, надеясь, что к концу учебного рода всё решится само собой.

Его судьба решается сейчас.

И, второй раз за день, я хочу, чтобы близкий мне человек был уверен в своих силах. Потому что я верю в него.

— Ты их покоришь, не сомневайся, — отвечаю, крепче сжав его ладонь. — Ставлю на то, что Кузнецов уже рассказал про тебя в мельчайших деталях, не скрывая своей любви, — подшучиваю, выманивая улыбку друга.

Дэн не знал своего отца, а тренер, хотя бы частично, смог его заменить. И, как бы ни упирался Белов, это сравнение всегда его веселило. Как сейчас.

— Я скучал, — говорит он в момент, когда преподавательница громко хлопает в ладони, привлекая наше внимание, и я выдавливаю мимолётную улыбку, поворачиваясь к Ирине Анатольевне.

Как и обещала, она начинает с демонстрации базовых движений, многие из которых, к счастью, нам уже знакомы.

Может, именно поэтому голова не может сконцентрироваться на её словах? Может поэтому я бросаю взгляд в сторону, обнаруживая Алекса в паре с Лерой? Может поэтому рука на моей талии теперь ощущается невыносимо тяжёлой?

Голова начинает спорить с внутренним органом, готовым выпрыгнуть из грудной клетки. Но я повторяю себе, что это правильно.

Что всё это должно ощущаться правильно.

Это знакомо. Это безопасно. Это то, как должно быть.

Почему тогда кажется, что это ошибка?