Часть 24. Десять минут

Какой-то непонятный звук врывается в мой сон довольно бесцеремонно и не оставляет шанса проигнорировать его и уснуть дальше. Глаза разлепляются с трудом, а сухость во рту и слабый, но от этого не менее неприятный шум в висках как бы ненавязчиво намекает, что впредь стоит несколько раз подумать, прежде чем бухать. Особенно в таких количествах, как вчера. Собственное тело слушается с трудом, по всем мышцам словно свинец разлит, настолько тяжелыми кажутся онемевшие за ночь конечности. Пытаюсь аккуратно сползти с кровати, но встать почему-то получается только со второй попытки. Наверное, это старость. Пить до утра, а потом, как ни в чем ни бывало идти на четыре бесконечные пары – это явно удел беззаботных студентов, а не двадцативосьмилетних стариков, которым после нескольких бутылок пива голову утром проще отрубить. Рядом со мной, уткнувшись носом в подушку и раскрыв рот, бессовестно сопит Антон. Настолько блаженно и заурезно, что остается только позавидовать его невероятно крепкому сну. Его лицо в дневном свете такое безмятежное, спокойное и умиротворенное, что сейчас даже не верится, что вчера эти самые губы, которые сейчас пускают слюни на несчастную подушку, едва не довели меня до инсульта. Осторожно поднимаюсь на ноги и тут же снова слышу этот странный звук, который и разбудил меня, и о котором в процессе неторопливого стекания с кровати я уже успел позабыть.

    Это стук в дверь. Теперь, когда голова медленно, но верно подгружает все программы, я, наконец, могу точно распознать его. Даже интересно, кому и что могло понадобиться от меня в воскресное утро. На задворках сознания мелькает крамольная мысль и вовсе проигнорировать пришельца. Все, кого я знаю, точно позвонили бы, прежде чем приходить. Та же Оксана или Дима. Больше прийти ко мне домой никто не мог, кроме каких-нибудь вездесущих продавцов всякой бесполезной ерунды, гордо именуемых теперь коммивояжерами.

    Прикрываю в комнату дверь, чтобы стук не разбудил Антона, и на цыпочках, насколько это позволяет отяжелевшее тело, крадусь по гостиной. В голове навязчиво маячит желание пить, поэтому, игнорируя очередной стук, двигаюсь мимо двери в направлении кухни. Несколько стаканов пролетают разом, и по всему организму приятно растекается такая прохладная живительная влага, словно подключая за собой все севшие за ночь системы и приводя меня, словно разрядившегося робота, в действие.

    Стук повторяется. Негромкий, но настойчивый. Стоящий за дверью точно знает, что дома кто-то есть. Жду еще один, а потом все же обреченно плетусь к двери. В голове мелькает образ крошечной бабульки, живущей этажом ниже, или подозрительного бугая, похожего на завсегдатая мест не столь отдаленных, чья дверь находится ровно напротив моей на площадке. Мысленно гадая, что им могло понадобиться от меня в такую рань, я распахиваю дверь. Даже не удосужившись предварительно посмотреть в глазок.

    Я узнаю его мгновенно. Даже забавно, что спустя столько времени, после того, как видел ту единственную фотографию в архиве детского дома, я до сих пор так отчетливо помню его лицо. Оно почти такое же, как на той фотографии – пухлые губы, серые глаза и высокие скулы. Только сейчас почти все лицо усеяно мелкими, неразличимыми с расстояния татуировками, но тяжелый, чуть надменный взгляд, определенно, не поменялся. Он неспешно рассматривает меня с ног до головы, останавливается на взъерошенных волосах, приподнимает брови, а потом ухмыляется.

    - Утречко, Арсений Сергеевич. Или можно не так официозно?

    Непонятный ступор накрепко приколачивает меня к полу, а язык напрочь отказывается повиноваться. Пальцы смыкаются на дверной ручке слишком крепко, и я по инерции распахиваю дверь. Пока я пытаюсь справиться с собой от удивления и легкого шока, Выграновский кривит губы и искоса заглядывает мне через плечо.

    - Тошик дрыхнет еще? Вообще да, он всегда был большим любителем поспать.

    Затворяю за собой дверь, стараясь сделать это как можно тише. Но ручка все равно щелкает как назло громко, а эхо гулко отдается по пустому подъезду и лестницам. Выграновский опирается на перила, сунув руки в карманы зауженных черных брюк. Часы на его запястье, дорогая одежда и браслеты – все выдает в нем достаточно состоятельного человека. Гораздо более состоятельного, чем обычно бывают выпускники детских домов.

    Которые, конечно, не зарабатывали собственным телом.

    - Позовешь его? Или хочешь наедине поболтать?

    - Что тебе нужно?

    Я все еще в ступоре, но вопрос самый, что ни на есть, резонный. Вряд ли он пришел, чтобы просто «поболтать».

    - Поговорить, - он пожимает широкими плечами и улыбается, растягивая губы в настоящем оскале.

    - О чем?

    - Это тебя ебать не должно.

    - Ошибаешься.

    Он приподнимает бровь, все еще глядя на меня исподлобья. Мысли у меня в голове кружатся, словно снег в дикую январскую пургу. Увидеть за дверью именно его я ожидал в самую последнюю очередь, даже после заблудившихся хоббитов с кольцом и марсиан, потерпевших неожиданное крушение, не то, что банальных соседей.

    - А знаешь, - он снова скалится и выпрямляет спину, отходя от перил и окидывая меня мерзким плотоядным взглядом, - у Шаста, определенно, есть вкус. И мы с тобой прямое тому доказательство. Ты очень даже ничего. Особенно такой всклокоченный и растрепанный.

    Этот сальный, сомнительный комплимент оседает в горле мерзким комком, на секунду перекрывая дыхание. Становится противно, но вместо того, чтобы поморщиться, я лишь упрямо стараюсь не отводить глаз. Он самоуверенный, даже слишком. Весь его вид излучает пренебрежение и презрение ко мне, однако во взгляде одновременно плещется и некая заинтересованность.

    - Стас не обманул. Ты именно такой, каким он тебя и описал. Он вообще впечатлен тобой, ты в курсе? А его трудно удивить. И я решил-таки на тебя посмотреть.

    Отвечать ему не хочется. Да и что тут можно сказать. Пока где-то внутри тихо начинает подвывать тревожная сирена, я молча стою перед Выграновским, стараясь угадать, зачем он вообще явился сюда. То, что к Антону – понятно и без слов. Вопрос только - для чего Шастун ему? Однако любой вариант не несет за собой абсолютно ничего хорошего. Вряд ли он притащился сюда спустя два года своего отсутствия только для того, чтобы просто поговорить.

    - Посмотрел?

    - Посмотрел.

    - Тогда убирайся отсюда.

    Серые глаза опасно вспыхивают, но на лице не дергается ни единый мускул. Выграновский клонит голову на бок, прикусывает нижнюю губу и невозмутимо продолжает.

    - А что так грубо, Арсений Сергеевич? Я же сказал, что поговорить пришел. И не с тобой, кстати.

    Конечно, не со мной. Но я скорее поперек в дверях лягу, чем пропущу его к Антону. Слишком все наладилось, слишком успокоилось, чтобы сейчас вот так бесцеремонно тревожить и рушить своим приходом все, что мы так долго возводили. А долбанный Скруджи одним своим словом может все разметать к херам. И неизвестно, получится ли отстроить все заново.

    - Зачем он тебе?

    - Я же сказал, просто...

    - Я уже слышал, - игра в приличия надоедает, тем более, что мы оба понимаем, что она ни к чему не приведет, - я спрашиваю, зачем он тебе? Что ты от него еще хочешь?

    Выграновский мажет языком по губам, а потом делает шаг навстречу. Усилием воли заставляю себя остаться на месте, хотя от него так и хочется отшатнуться. В нос тут же ударяет резкий аромат дорогого парфюма и сигарет.

    - С днюхой поздравить. Доволен? Тошик теперь совсем большой мальчик. И может сам решать, кого пускать к себе в штанишки. А кого – нет.

    Не знаю, зачем я стою и слушаю всю эту мерзость. От его слов внутри снова закипает злоба, а в памяти вспыхивают слова Шеминова про сговор и подлое предательство Выграновского.

    - Позовешь его?

    - Нет.

    - Нет?

    - Ты слышал.

    Он ухмыляется, словно внезапно довольный нашей немногословной дуэлью. Перекатывается с пяток на носки, слегка приподнимается и снова сует руки в карманы. Он ниже меня примерно полголовы, но эта незначительная разница в росте почему-то успокаивает меня.

    - Тогда мы в тупике, Арс. Так тебя Стас назвал. Аа-а-р-р-с-с.

    Он растягивает мое имя, словно смакует и пробует на вкус. Все еще полностью уверенный в себе и своем неоспоримом превосходстве надо мной.

    - Убирайся отсюда. Я все знаю. Шеминов все рассказал мне про тебя. И ты думаешь, что после всего, что ты сделал, я позволю тебе снова поговорить с Антоном? Снова во всю эту грязь его втянуть?

    - Он не твоя игрушка. И не домашний зверек. Сам решит, кого слушать, а кого – нет.

    - Я же сказал – нет. Уходи отсюда, Бога ради. Что тебе еще от него нужно? Он достаточно натерпелся, достаточно натворил из-за тебя...

    - Ради, - сухо отрезает Выграновский, а я не успеваю за ходом его мыслей.

    - Что?

    Он приближается еще на один шаг. Теперь я даже могу рассмотреть надписи на его лице.

    - Ради меня, Арс. Он творил все это ради меня. И ты знаешь, почему, верно?

    Меня едва не коробит от его слов, полных такой спокойной, ядовитой уверенности. Все равно не уйду. Ни за что не пропущу его и позволю снова отравить Антона, сколько бы Скруджи не вился вокруг меня гребаным змеем.

    - Что тебе нужно? Явно ведь не разговор с ним по душам, да? – заглядываю прямо в серые омуты, стараясь не думать, что именно в них когда-то влюбился Антон. И настолько сильно, что смог решиться на столь кошмарные вещи из-за них.

    ради

    Это слово больно отпечатывается где-то на подкорке и теперь настойчиво скребет слишком острыми краями, медленно пуская мне кровь.

    - Тебе деньги нужны? Сколько?

    Он удивляется, даже неожиданно искренне округляет глаза и усмехается.

    - Деньги? Ты серьезно что ли?

    -...

    - Да брось, Арс. Посмотри на меня. Оставь свои копейки жалкие себе.

    - Тогда что? Что тебе надо? И хватит уже этой лапши, про «поговорить»!

    Он перестает ухмыляться и кивает сам себе.

    - А ты неплох.

    - Что. Тебе. Нужно?

    - То, что моё.

    Мы на лезвии стоим. Так опасно и шатко, что ноги уже режутся и ноют от невыносимой боли, а кромка раскачивается под нами все сильнее и сильнее. Выграновский непонятно действует на меня – это не страх и не слабость. Пока не совсем понимаю, что же это. Но не признать его феноменального воздействия просто невозможно. Он ничего не делает, только говорит. Однако даже это производит странное, но очень сильное впечатление.

    Не удивительно, что Антон когда-то поддался на его хищное обаяние. Настолько, что самого себя позабыл и предал.

    ради него

    Это слово что-то безжалостно кроит внутри меня. Медленно режет на тонкие лоскуты и растягивает их до противного скрежета. Словно одну за одной вены тянет и кромсает, не замечая крови и моих истошных криков внутри.

    - Он не твой.

    Не хочется думать, что я играю по его правилам. Но Скруджи даже в лице не меняется, а наш напряженный разговор его, кажется, порядком забавляет, в то время как я едва держу себя в руках. В голове вспыхивает наш разговор со Стасом, как назло вспоминается полностью, до последнего, сука, слова. Он говорил, а я упрямо не верил. И сейчас не поверю. Вот только непонятный страх опутывает меня все сильнее и крепче. Пускает свои скользкие щупальца глубже, в легкие, сжимая их и забирая воздух. Не за себя страх. Выграновский явно заинтересован во мне не больше, чем в дверном косяке.

    Я жутко боюсь за Антона. Как он среагирует на все это – я даже представить не могу. И эта неизвестность пугает еще больше.

    - А ты думаешь – твой?

    Его глаза магнитят – этого не скрыть и не отвертеться. Он прожигает меня насквозь, одновременно говорит тихо и ровно, отчего моя уверенность в собственных силах постепенно начинает пошатываться.

    - Убирайся отсюда. Пока я полицию не вызвал.

    Выграновский смеется хрипловатым, гортанным смехом и, наконец, отводит проклятые глаза.

    - Серьезно? И что ты им скажешь? Я просто пришел к старому другу, по которому очень соскучился. И он по мне, я уверен, тоже. До Германии-то далековато, сечешь?

    В открытую глумится. Насмехается, скотина, но бьет без промаха. Каждое слово отмеряет четко и выверено. Знает, что сказать, чтобы задеть больнее. Они точно с Шеминовым одной поганой масти – оба скользкие и мерзкие настолько, что даже находиться рядом с ними тяжело. Оба токсичные настолько, что отравляют все, к чему прикасаются. Как отравили когда-то и Антона.

    - Он давно забыл весь тот кошмар. И тебя, и приют, и Шеминова. Антон только-только начал жить спокойно, нормально. Только начал оправляться от всего этого. Оставь его, блять, в покое, наконец.

    Мне не хочется думать, что мои слова слишком противно напоминают мольбу. Уже не угрозы, которыми Скружди тоже, очевидно, не взять. Но и отступать некуда. Выграновский слушает меня внимательно. Даже заинтересованно. Снова кивает в пустоту, а затем, мазнув по пухлым губам кончиком языка, с вызовом бросает мне прямо в лицо.

    - «Нормально». Это с тобой что ли?

    На это мне ответить нечего. Потому что вся эта история, и я в ней, в том числе, ну никак не подходит ни под какие рамки нормальности даже с натяжкой. Все это было ненормально с самого начала – от продажи семнадцатилетнего парня богатым извращенцам, до моего же секса с ним. Ничего из этого не было «нормальным», сколько бы я не убеждал себя в обратном.

    - Знаешь, ты вообще-то не очень похож на любителя сладеньких мальчиков, Арс. Хотя, внешность обманчива. Не боишься, что тебя посадят? Стас сказал, что у тебя даже баба была. Да сплыла, видать?

    Отвечай. Отвечай ему, блять. Но внутри только что-то лопается, рвется, ломается и крошится в щепки под его взглядом. Он сильнее меня – морально точно. И каждое его слово точечным ядом попадает в цель, обездвиживая и обезоруживая меня все сильнее. Не уйдет – я начинаю понимать это все отчетливее. Он знает, что добьет. Что сможет переломить.

    - Я тебя не виню. Антошка и раньше-то был милашом. А сейчас, я уверен, от него глаз не отвести. И я вижу, что ты втюхался в него по самое не балуйся. Настолько, что даже с невестой порвал. Мнишь себя спасителем, избавителем, праведником, который чист и невинен настолько, что аж глаза режет от белизны, блять. Вылечил бедного птенчика и приютил под своим крылом, одновременно трахая его ночами напролет, вместо опекунов и, к тому же, бесплатно. Так что ты тоже не святой, Арс. Он затягивает, этого не отнять. И мне ли не знать, как сильно. Но только уясни кое-что: Антон ведомый. Очень сильно. И если цепляется за кого-то – то уже насовсем.

    Мне хватает секунды, чтобы вспыхнуть.

    - И с чего ты решил, что это ты?! Что он всю жизнь будет цепляться за тебя, а? Ты слишком уж себя переоцениваешь. Как и собственную значимость в жизни Антона. Прошло уже два года. Он смог пережить это, смог оправиться. Он забыл тебя.

    Скруджи осекается, но лишь на секунду. Потом подходит ближе, настолько, что между нами едва ли остается ладонь. Хищно тянет носом воздух, улыбается и вызывающе шепчет прямо мне в губы.

    - Ты сам-то в это веришь?

    - Верю. И знаю точно.

    - Врешь. Причем – хуево. Гораздо хуже Антоши.

    Мелькающее в моих глазах секундное непонимание не остается для него незамеченным. Уловив его и прочитав безошибочно, Выграновский скалится, но отстраняться не спешит, обдавая меня горячим дыханием.

    - А-а-а-рс... Я был с ним задолго до тебя. Мы вместе плавали в таком дерьме, которое тебе и не снилось в твоём приличном институте и мамкином тепленьком домике. Плавали, крутились, приспосабливались. Потому иначе было просто нельзя. И Шаст умеет делать все это гораздо лучше, чем ты можешь себе представить. Он играет с тобой. Тоша очень хороший игрок. Даже лучше, чем ты думаешь. Ведь он у меня учился. А я не люблю проигрывать.

    Травит меня.

    По капле душу тянет и в узлы скручивает. Знает, сволочь, где ударить. И знает, что не отстранюсь. Перед глазами вчерашний вечер встает: комната, одежда на полу и Антон у меня на коленях. Его руки на плечах, плавные движения и тихое, такое долгожданное, пусть пьяное признание. Его слова все еще отдаются в ушах, в моей памяти теперь надежно покоятся. И разбить их этой гадюке я точно не позволю. В тоже время где-то в глубине вспыхивает едва заметная, тревожная лампочка, которая с каждой секундой разгорается все сильнее.

    Шеминов говорил мне все это. Практически, блять, слово в слово. И вряд ли это совпадение или просто выученный текст.

    - Закончил? А теперь вали отсюда нахер, Эдик. Мне наплевать, что у вас там было раньше. Я работал в детском доме, и можешь не рассказывать мне о дерьме. Я видел его предостаточно. Забудь про Антона. У тебя, очевидно, достаточно денег и всего остального. Оставь ты его уже. Он достаточно настрадался из-за ваших грязных игр.

    - С чего ты взял, что только один он? Может быть, мы оба жертвы? Ты не думал об этом? Может, я тоже страдал?

    - Ты не страдал. Ты зарабатывал.

    Выграновский растягивает пухлые губы в улыбке.

    - Совместимо. Никто не говорил, что мне это нравилось. Но и никто не запрещал иметь с этого хоть какую-нибудь выгоду. С паршивой овцы, как говорится. Тошик тоже мог бы. Но он оказался слишком упрямым.

    - Да. Оказался. Дал Шеминову достойный отпор, в отличие от тебя. И тогда ты снова пришел на выручку своему ебаному покровителю. Надо же, какой хитрец, твою мать! Обманул влюбленного в тебя по уши подростка. Молодец! Можешь гордиться собой, ублюдок. Предал его доверие к тебе, срезал просто на корню.

    - Там каждый сам за себя. Жри, или сожрут тебя. Шаст прекрасно знал об этом.

    - Он просто любил тебя. И верил.

    Разговор – в никуда. Просто пустое сотрясание воздуха и трата времени. Мы оба знаем правду, вот только никто, по-видимому, не собирается отступать. На моих последних словах Скурджи дергается. Отстраняется, сверлит меня взглядом и его самоуверенность, кажется, начинает, ослабевать. Какую-то долю секунды он теряется с ответом, молчит, а потом вдруг снова нахально усмехается.

    - Любил ли?

    Мое лицо – не маска. К великому, блять, сожалению. И актер из меня хуевый, потому что все эмоции отражаются в глазах слишком очевидно и нескрываемо. Как и мои растущие сомнения в собственных словах. И Скруджи это прекрасно видит. Видит – и смело продолжает наступление. Потому что моя уверенность в собственных словах тает, словно последний снег на слишком теплом солнце. Сомнения снова набирают силу, сквозят в каждом жесте и интонации, и скрыть их отчаянно не выходит. Сколько бы я себя не убеждал, после нашего разговора с Антоном в ванной, когда мы так неосторожно коснулись Выграновского, он так и стоит где-то между нами. И Антон тогда ничего не ответил мне. Хотя мог солгать, мог притвориться или просто сказать наобум. Но он промолчал. И от воспоминания этого и осознания собственного бессилия внутри что-то с треском ломается, бьет больно, по самым чувствительным рецепторам, забивает легкие и горло и прожигает насквозь.

     - Он любит меня до сих пор, Арс. И у тебя на лице написано, что ты думаешь сейчас о том же. И он не забыл меня, даже не пытайся врать мне сейчас. Потому что я точно знаю, что нет. Все ваши потрахушки для него только повод отвлечься. Он мой. И всегда был. Ты же сам же видел, что он делал ради меня. На что соглашался. Если не веришь, если все еще сомневаешься, то давай, иди и скажи ему обо мне. Увидишь, как он загорится. Потому что он любит меня. Я точно знаю. Потому что только по любви творят то, что ради меня творил Шаст. Можешь не верить. Но я же вижу – ты не дурак. И сам все понимаешь. Что его жертва была ради меня. А теперь задай себе вопрос – ради тебя он пошел бы на подобное?

    Отбиваться от него нет ни сил, ни желания. Выграновский все еще раздражающе спокоен, дышит и говорит на удивление ровно и тихо, а внутри меня полыхает страшный пожар. В висках кровь пульсирует уже почти до боли и раз за разом отдаются вчерашние слова Антона.

    "я тоже тебя люблю"

    Зачем он вообще это сказал? Был пьяный настолько, что не соображал, что несет? Нет, потому что мы оба были хоть и под градусом, но вполне адекватны. Солгал? Просто хотел, таким образом, приятно мне сделать? Отблагодарить в очередной раз? Сказал то, что я так хотел услышать?

    Или не лгал? Может он действительно перегорел к Скруджи? И его слова были искренними?

    Голова взорвется сейчас. Лопнет от перенапряжения, от нескончаемого вихря из вопросов, предположений и метаний от берега к берегу, лишь бы не пойти ко дну. Мне заскулить хочется. Выть, скрести ногтями, размазать, наконец, эту мерзкую самодовольную ухмылку на лице Выграновского. Потому что одним своим появлением на пороге он безжалостно разбил вообще все, чтобы было между нами. Что только-только начало набирать цвет.

    - Я никогда не поставлю его перед подобным выбором, - голос срывается, и выровнять его получается с большим трудом, - никогда не заставлю жертвовать собой во имя меня.

    - Потому что знаешь, что он не станет. Знаешь, что не согласится.

    Скруджи снова приближается, на этот раз вплотную. Я инстинктивно отшатываюсь от него, но Выграновский цепко хватает меня за руку, прижимает к своей груди, и сдавленно ядовито шипит.

    - Это внутри, Арс. Там, так глубоко. Это безропотное, безотказное подчинение, готовность жертвы ради тебя сносят башку почище наркоты, уж поверь. На них подсаживаешься, хочется еще и еще. Это возбуждает до ломоты в яйцах и тянет так, что не отвертеться. Как ни старайся – не выйдет. А Шаст здесь просто идеальный вариант. Он сам подчиняется и ему это нравится. И сейчас ему тоже хочется этого. Я его знаю, поверь. Ему хочется, чтобы его использовали, чтобы трахали грубо до синяков на коленках, и жестко нагибали!

    Его слова неведомым образом придают мне сил, чтобы вырвать свою руку из его потной ладони и оттолкнуть Скруджи от себя. Он даже воздух травит собой, потому что перед глазами все подозрительно плывет и переворачивается, а к горлу неумолимо подкатывает тошнота.

    каждое слово – ебаный яд

    Он сам – змея. Подлая, лживая насквозь. Мне приходится снова и снова напоминать себе об этом, чтобы даже ни на секунду не усомниться в Антоне. Поверить Выграновскому сейчас, хоть на миг допустить, что его слова правдивы – значит потерять Антона и свое доверие ему.

    - Он горел со мной. Я у него первым был, кстати, так что...

    - Завали лицо, - собственный голос звучит незнакомо и хрипло, а слова с трудом находят выход из груди, - закрой свой рот и уебывай уже отсюда нахуй. Если ты пришел просветить меня, то я тебя услышал. Спасибо за информацию, и все такое. Доволен – съебывай.

    - Доволен. А теперь зови Шастуна, Арс. Хватит уже мозгоёбства. Зови его. И не бойся – я, правда, хочу только поговорить. Я не отымею здесь его и не увезу. Против его воли - нет.

    Вернулись, сука, в пролог. В самое ебучее начало этой бесконечной повести. Осталось встать на те же рельсы и понестись по новому кругу.

    - Даже не рассчитывай. Убирайся отсюда и дорогу забудь.

    Скруджи громко фыркает и качает головой. Сверху неожиданно громко хлопает дверь, а затем мимо нас неторопливо спускается пожилая женщина, окидывая нас подозрительным взглядом. Здороваюсь с ней сквозь плотно сомкнутые зубы, потому что силы, позволяющие мне выдерживать мощный напор Выграновского, уже на исходе. Он же ни на миг не отводит он меня глаз.

    - Вообще-то ты должен быть мне благодарен, - бросает Скруджи, небрежно смахивая с черной кожаной куртки невидимую пылинку.

    - Серьезно, блять? И за что же?

- Вместо того, чтобы сцапать Тошика тайком, я стою здесь, перед твоей дверью как побитая собака. Говорю с тобой, убеждаю, хуй пойми в чем, а мог бы без проблем найти Шаста в школе. И ты бы в жизни не узнал ничего.

- И с чего вдруг такая щедрость? – об этом я, и правда, не подумал. Только сейчас понимаю, что, действительно, мог бы запросто остаться в неведении, если бы этот разговор все-таки состоялся, - чего ради сюда притащился?

- На тебя захотелось посмотреть, говорю же, - Выграновский вдруг совершенно развязно облизывает губы и откровенно рассматривает меня сверху вниз потемневшими глазами, - и не зря притащился. Теперь я хотя бы понимаю Шаста. Ебёшься ты, наверняка, охуительно.

Терпение, наконец, дает первый сбой. Слушать все это надоедает, и вопрос «зачем я вообще здесь стою?» маячит передо мной все настойчивее и настойчивее. Нужно просто уйти отсюда. Закрыть дверь, послать Скруджи в пешее эротическое и вернуться к Антону.

- Ты не спрячешь его, - снова приближается, но, на этот раз, я вовремя отступаю назад, сохраняя между нами необходимую дистанцию, - и не запрешь. Я его все равно выловлю. И мы все равно пообщаемся. Или не только пообщаемся. Как дело пойдет. Но, в таком случае, ты ничего не узнаешь. Так что, скажи спасибо, что я тебе даю хотя бы шанс проститься с ним.

- Да пошел ты! – кулаки уже чешутся, но здравый смысл останавливает, подсказывая, что от нашей потасовки на площадке толку будет еще меньше, чем во всей этой болтовне.

Выграновский снова фыркает, щурит глаза и бросает мне уже в спину, когда я уже успеваю открыть дверь в квартиру.

- Я жду у подъезда, Арс.

Уже за закрывшейся дверью я слышу его неторопливые шаги по лестнице. Прислоняюсь к прохладному пластику пылающим лбом и давлю в себе желание сползти по этой самой двери на пол. Тошнит уже настойчивее. Но не от Скруджи. Теперь – от себя самого, потому что внутри понимаю – он победил. Взял то, за чем пришел, сколько бы я не брыкался. Можно промолчать, не выпускать Антона сегодня из дома под разными предлогами, но Выграновский, как бы мне не мерзко это признавать, прав – я не спрячу его навсегда. И не смогу сопровождать постоянно. Он доберется до него, улучит момент. И тогда сможет наплести ему все, что угодно. Мелькает запоздалая, но невероятно здравая мысль – нужно было рассказать Антону всю правду о нем. Сразу, как только узнал от Шеминова. Не таить в себе, не замалчивать. Открыть все, как есть. Зато к этому времени у Антона был бы шанс переварить все это внутри, мало-мальски разложить все по полочкам и как следует обдумать. Быть может, именно это и погасило бы в нем все, что еще осталось внутри к Скруджи. А там что-то осталось, я уверен. Быть может, не любовь, но некая привязанность – точно. И вместо того, чтобы собственноручно задушить в нем все воспоминания об этой гадюке, сказать правду и раскрыть глаза, я предпочел пощадить чувства Антона. Решил повременить, подождать удобного, более подходящего момента.

Дождался, сука. Именно его и ждал.

Однако откуда я знал, что все обернется именно так. Что Выграновский вообще притащится сюда? И насколько же нужно быть уверенным в себе, что видя даже мою осведомленность, понимая, что я однозначно расскажу все Антону про него, все равно думать, что Шастун захочет его видеть вообще?

Внутри что-то екает, и сердце делает в груди болезненный кульбит, прежде чем замереть.

«он любит меня до сих пор»

Скруджи слишком уверенно говорил это. Слишком уверенно для человека, который однажды предал, растоптал чужое доверие и преданность ради собственной наживы. Слишком уверенно, для того, кто надеется на один только разговор.

Слишком уверенно для того, лжет в глаза.

Боль в висках возвращает меня в эту гребаную реальность, когда я сжимаю голову слишком сильно. Пальцы зарываются в волосы, а сам я, кажется, падаю и падаю куда-то вниз, все дальше и дальше. Не ухватиться, не удержаться. Не спастись, а только лететь вниз, даже не думая об ударе. Потому что дна не достичь. Можно сколько угодно копаться в себе, проклинать Скруджи, сомневаться в словах Антона и Выграновского, гадать, где все-таки ебаная правда, а где – наглое вранье. Да только толку от этого не будет, как ни старайся. Сколько бы я не ворошил собственное нутро в тщетном поиске ответов, способ выяснить все раз и навсегда был и остается только один.

- Привет, - Антон в стоит в дверях, сонный, взъерошенный и немного опухший, - а кто приходил? Я слышал, что ты говоришь с кем-то за дверью, но вставать было так лень.

Смотреть на него – невыносимо.

Ненависть и презрение к самому себе набирают внутри меня силу слишком быстро. В голове набатом бьется и в пальцы дрожью отдает – не смог. Не удержал, не смог отбить. Проиграл, и теперь остается только заткнуться и принять факт того, что Скруджи убедил меня.

он просто оказался прав

- Арс? – Шастун косится на меня уже всерьез обеспокоенный, - а ты чего такой бледный? Че случилось?

Нужно себя в руки взять. Ничего еще, блять, не кончено. Ничего не ясно. Нужно просто поговорить, рассказать все, как есть, и уже тогда посыпать голову пеплом.

- Антон, - с трудом поднимаю на него глаза и растираю ладонями лицо, пока способность говорить и мыслить более менее здраво не возвращается, - нам поговорить нужно.

- О чем? – его глаза мгновенно каменеют, а сам он весь словно собирается и сжимается в комок, вот-вот ожидая удара.

Давай, выдавливай из себя все, что есть, Арс. Говори, потому что другого шанса уже может и не быть. Ты знал, что момент настанет, понимал, что таиться вечно не получится. Лучше рассказать все сейчас самому, чем потом Скруджи напоет Антону невесть что. Он найдет его – сомнений нет. Говори, потому знаешь, что дальше – или вместе, или никак.

Выграновский за дверью, а Шастун сейчас перед тобой. Он все еще твой, но нить между вами истончается слишком быстро.

- Арс? Ты меня, блять, пугаешь.

Но Антон не напуган. Он взведен, обеспокоен, насторожен, но в глазах нет ни капли страха. Мою заминку он внезапно принимает за нерешительность и говорит прежде, чем я успеваю начать.

- Если ты по поводу вчерашнего, то я... Я все помню. И не подумай, что это по пьянке или...

- Это...нет, - в груди пусто и так темно, что дыхание теряется и прерывается раз за разом, - дело не в этом.

Хотя, именно в этом.

- Тогда в чем? Кто приходил?

- Выграновский.

бум

Я слышу, как что-то внутри Шастуна надрывно рвется, бьется в хлам и щепки, стоит мне только эту фамилию произнести. Антон замирает, удивленно распахивает глаза и даже открывает рот. Сверлит меня недоверчивым взглядом, и даже дышать перестает. Молчит секунду, две, три, четыре – и, наконец, выдыхает, все еще изумленно глядя на меня.

- Эд?

Мне даже на кивок сил не хватает, не то, что на серьезный разговор. В горле пересыхает и становится так страшно, потому что на кону сейчас абсолютно всё. Нужно настроиться, набраться смелости и слов, чтобы рассказать, убедить его, но все внутри противится этому. Хочется скривиться, закапризничать, словно пятилетнему мальчишке, у которого внезапно отобрали любимую игрушку, обнять Антона, в шею лицом зарыться и сказать, что неудачно пошутил. Забыть это утро и стереть из памяти хладнокровную ухмылку на губах Скруджи.

Да только теперь я уже не смогу успокоиться. Он ворвался так неожиданно и спонтанно, сорвал разом все замки и петли, вырвав с мясом хлипкие скобы, разбередил внутри все слишком сильно и грубо, не оставляя шанса на то, что заживет само. Он все сказал, а я все это слышал. Сомнения теперь не дадут дышать и двигаться дальше, корнями своими оплетут внутренности слишком крепко и однажды мертвой хваткой сомкнутся на сердце и легких. Они и раньше копошились внутри, шипели из щелей и дальних уголков, но раз за разом я настойчиво давил их, не давал прорастать, набирать силу и травить меня. И каждый поцелуй Антона придавал мне все больше уверенности, что однажды они и вовсе исчезнут насовсем.

Конечно, мы вернулись бы к Выграновскому. Снова зашли бы на лед, снова ощутили под ногами дрожь и скрежет, потому иначе никак. Потому он каким-то неведомым, совершенно сумасшедшим образом умудрился вклиниться между нами, даже не появляясь.

А теперь, когда он на пороге, все пошло по наихудшему из сценариев.

Вчерашнее признание Антона, яд Скруджи, скользкой патокой разливающийся прямо сейчас внутри по артериям, и собственные метания уже сплелись и перекрутились между собой, слившись в тугой, неделимый узел.

Распутать не получится.

Или рубить, или дать ему задушить себя.

- Зачем он пришел?

- Хочет поговорить с тобой.

Я изо всех сил вглядываюсь в глаза Антона. Почти с мольбой, с надеждой ища там злость, ненависть или хотя бы холод.

Но все, что нахожу – это настороженность.

И интерес.

- Где он?

- Антон, мне тебе сказать кое-что нужно. Только пообещай, что выслушаешь до конца.

Он мнется на месте, словно все еще не окончательно поверив моим словам. Словно разрываясь, не зная то ли к двери броситься, то ли остаться и все-таки выслушать меня. Неосознанно перекручивает на пальце подаренное кольцо, вместе с несколькими другими, мечется взглядом по прихожей, в немой надежде зацепиться взглядом хоть за что-нибудь. Мне не понять, что творится у него внутри сейчас. Однако сомнения, рвущие его на части, отражаются на лице очень явно и отчетливо.

- Это касается Выграновского. И тебя.

Антон вскидывает голову слишком быстро при упоминании одной только его фамилии. У меня в горло будто насыпан песок, потому что говорить и дышать отчаянно не получается. Я еле-еле выталкиваю из себя слова, стараясь не замечать кровавых подтеков от каждого из них на собственной шее.

- Послушай, я должен был рассказать тебе все с самого начала. Но после травмы ты был так ослаблен и подавлен, что я решил немного повременить. Не хотел вываливать на тебя всю эту грязь и мерзость, но...

- Арс.

Его голос дрожит, совсем как у меня. Он ошарашен, взволнован и растерян, но твердый взгляд словно приколачивает меня к полу. Губы у меня противно сохнут, и я то и дело неосознанно облизываю их. А вот ладони, напротив, внезапно потеют от переполняющего волнения.

- Скруджи не жил ни в какой Германии. Он никогда не был усыновлен и не уезжал за границу. Все это время он жил в Москве. На деньги, которые дал ему Шеминов. До тебя Стас успешно продавал Выграновского. И тот, в отличие от тебя, брал часть прибыли себе. Когда пришло время его выпуска, он решил завербовать тебя. Влюбить тебя в себя, чтобы потом использовать твою привязанность и доверие. Он уехал в Москву, и писал тебе оттуда. Выдумал историю про родителей-гомофобов только для того, чтобы склонить тебя поддаться на уговоры Шеминова. И фотографию ту Стас сделал не случайно – они все заранее подстроили, чтобы потом с ее помощью шантажировать тебя.

Вот и все.

Батарея почти разряжена и теперь едва заметно мигает алым огоньком, потому что это предел. Выпаливаю это на одном безумном дыхании. Замираю, словно ожидая удара или конца света, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги, которые будто безжизненные столбушки вдруг врастают в пол. Смотрю на него – впитываю – готовый считывать каждую морщинку и случайный изгиб губ, но лицо Антона словно восковая маска. Прекрасная, ровная, чистая.

не живая

Не пойму, услышал ли он меня вообще. Смог ли до конца осознать, вдуматься в то, что я сказал. Он каменеет, и от него будто разом начинает веять неприятным холодом. Той же самой ледяной стеной, на которую я так неосторожно наткнулся в первый день нашего с ним знакомства. Те же маски, та же дистанция.

Мы внезапно вернулись в начало, стоя при этом уже на финишной черте.

- Антон, он...

- Откуда ты это узнал? Это тебе Эд сказал?

Имя режет по ушам, но боль уже становится привычной за это проклятое утро. Уже свыкаюсь с тем, что каждое слово плавит кожу раскаленным свинцом. Не важно, кем оно сказано. И кому.

- Нет. Шеминов рассказал. В тот день, когда я сообщил ему, что заберу тебя из больницы к себе.

- Сам? Сам рассказал тебе? Зачем?

Его маска нещадно крошится. Потому не выдерживает накала и обилия эмоций. Антон – не кукла. Больше – нет. Сколько бы он не прикидывался ею в приюте, сейчас он – живой человек. И испытывает слишком много противоречивых чувств. Настолько, что спрятать их у него нет никаких шансов.

- Не знаю, - и это правда, - не знаю, зачем. Хотел, наверное, ударить больнее. Зацепить меня этим.

- Зачем? – он хмурится, силясь понять то, чего я и сам-то не понимаю, - для чего ему это?

- Антон, не знаю. Но это его слова, я ничего не придумал.

Он не верит мне. Смотрит незнакомо, холодно и отстраненно. Внутри вот-вот полыхнет вулкан, потому что его пальцы уже начинает сотрясать мелкий тремор. Антон поджимает губы, смотрит, смотрит и смотрит. В какой-то немой, бесплотной надежде, что я сейчас рассмеюсь и скажу, что пошутил не слишком удачно. Но все, что я сейчас могу ему дать – это тянущее, почти звенящее молчание и барабанную дробь в висках, которую отбивает бешено бегущая по жилам кровь.

Еще вчера она точно так же бурлила, кипела через края, заставляя нас едва не захлебываться в стонах и хрипах. И сердце билось точно так же быстро, грозясь разломать ко всем херам грудную клетку.

какая ебаная ирония

- Антон, я...

Несмелый шаг навстречу кажется мне прыжком через пропасть. И когда Шастун вдруг отстраняется назад, пронзая меня морозным взглядом, я понимаю, что оступаюсь. На этот раз опоры под ногами нет – и вот уже камнем лечу в туманную неизвестность.

Лишь бы только сразу. Насовсем, чтобы потом уже не оклематься и не зализывать рваные раны.

Он отходит назад еще на шаг. Вскидывает голову, дышит тяжело и весь будто трясется от волнения или страха. Внутри у него все уже полыхает – пламя не затушить и не ослабить. Все бурлит бешенным потом, клубится, грозясь наружу вырваться, заполняя его чем-то горьким, мерзким и тягучим.

- Почему ты мне сразу не сказал?

Я ждал этот вопрос. И он справедлив как никакой другой.

потому что боялся потерять тебя

боялся вообще напоминать тебе о нем лишний раз

боялся увидеть в твоих глазах то, что вижу сейчас

- Арс?

- Потому что не хотел расстраивать тебя. Ты был так слаб. Сломлен. Я просто хотел, чтобы ты немного оправился.

Он запоздало кивает, уходит в гостиную и плюхается на диван, зарываясь пальцами в торчащие со сна волосы. Иду следом за ним, спотыкаясь о брошенную еще вчера собственную футболку и толстовку Антона.

еще ничего не кончено

он просто в шоке

- Антон. Посмотри на меня.

Он не реагирует. Молчит, опуская голову все ниже и ниже, пока не утыкается лбом в собственные колени. Сердце не выдерживает – потому что видеть его таким выше меня и моих сил. Опускаюсь на колени перед ним, осторожно прикасаясь к ладоням, словно к бомбе с часовым механизмом. Если рванет, то я хотя бы буду рядом.

- Антош, то, что я рассказал... Это ни к чему не обязывает тебя. Слышишь? Тебе вовсе не обязательно сейчас говорить с ним. Или вообще когда-либо.

Его руки под моими горячие и напряженные. Он сам весь как натянутая до предела струна, которая уже дрожит от натяжения и готова лопнуть в любой момент. Шастун не двигается, никак не реагирует на мои слова. Я глажу его по голове, осторожно перебираю в пальцах его волосы, а потом наклоняюсь и тяну носом их запах, все еще сохраняющий неуловимые нотки выкуренных вчера сигарет.

- Забудь все это, как страшный сон. Забудь и не вспоминай больше никогда. То, что они сделали...

- Это я сделал. Сделал ради него, Арс. И мне уже не отмыться от этого, блять, никогда.

Антон поднимает голову так резко, что я едва успеваю отстраниться, чтобы он не разбил мне губы макушкой. В его глазах – пустота. Такая глубокая и непроглядная, что кажется, смотришь в бездну ледяную. Зелень не греет, не светит больше. Сейчас только холод и мороз.

- Я... Блять, я же думал, что он и правда уехал. Думал, что ему повезло. Думал... Как так, сука...

Ему больно.

И мне тоже. Боль не накатывает волнами, она сковывает мгновенно, с разных сторон, опоясывает, давит, словно гигантскими раскаленными тисками. Не закричать, не вздохнуть. Вокруг вакуум, плотный, почти что осязаемый, и в нем, словно в прозрачной паутине путается все, что отчаянно рвется сейчас наружу, но не находит выхода.

я с тобой

я люблю тебя

Слова сейчас где-то там, глубоко. Забились в такие потаенные углы, что не выкурить. Забавно, что вчера я не мог сдержать словесный поток, а сейчас не могу произнести ни звука.

Антон, наконец, разрывает зрительный контакт. Сглатывает, тяжело вздыхает, поднимается на ноги и начинает мерить небольшую комнату своими полутораметровыми шагами. От стены к стене как раз три с половиной. Словно по клетке мечется, и эта случайная, на первый взгляд, ассоциация невольно вырывает из памяти слова Скруджи.

«ты не запрешь его в клетку»

Не запру. А так хотелось бы. Запереться вместе с ним и выбросить нахуй ключ.

- Тебе Шеминов сказал? Блять... От этого урода всего можно ожидать, так-то... Может, он напиздел? Просто чтобы мне подлянку сделать. Может этот уебок Эда так же как и меня заставил? Принудил, тоже шантажировал чем-нибудь?

вот и дно, которое ты так ждал, Арс

Мне хочется позорно заскулить. Закричать в голос, до срыва связок, до хрипоты. Смысл сказанного доходит с каким-то трудом до меня, но когда я осознаю, то меня едва не скручивает. На языке мерзкой горечью отдает, и от этого тошнота подкатывает к горлу с новой силой.

Он выгораживает его. То ли случайно, то ли вполне осознанно. Однако очевидно, что мой рассказ не убедил его.

- Как ты считаешь? – Антон глядит на меня с надеждой, от которой хочется утробно завыть, - напиздел?

Во мне перемыкает что-то. Системы отказывают, достучаться до них не получается, а батарейки садятся окончательно. Пока подключаются резервные предохранители, Антон успевает подойти ко мне.

- Ну, что молчишь?

Чего он от меня ждет? Новой правды? Но я знаю лишь то, что сказал мне Шеминов. А Скруджи пять минут назад даже не стал это отрицать.

- Я... Антон, не думаю, что Стас врет.

- Почему? Он вообще мастер напиздеть с три короба.

- Вряд ли в тот раз он пиздел.

- Почему?

- Потому Скруджи только что подтвердил это. Он стоял прямо передо мной и даже не пытался что-то отрицать.

Шастун замирает на полуслове.

И гаснет окончательно.

- Не думай, что я пытаюсь Выграновского очернить как-то. Или Стаса, хотя его можно бы. Но все, что я тебе рассказал – чистая правда.

Он молчит как-то слишком обреченно. Он даже не злится, хотя имеет полное право и веские основания.

Он разочарован.

И огорчен.

- Антон, - между нами половина шага, но в тоже время – гребаная бесконечность, - послушай. Я вижу, как отчаянно ты стараешься выгородить его. Осознанно или нет, но ты изо всех сил пытаешься хоть как-нибудь обелить Эда, но ты не прав. Он не заслуживает этого с твоей стороны. То, что он сделал, то, как поступил с тобой – это уже даже не предательство. Он играл с тобой, с самого начала заставлял тебя следовать его правилам. Он изначально спланировал все это и шел к своей цели. А потом просто отдал тебя Шеминову, играя на твоем чувстве вины. Он не заслуживает тебя. Не заслуживает говорить с тобой, даже видеть тебя.

Тянусь вперед, мысленно молясь, чтобы Антон не отстранился. Внутри кипит, но сквозь алый туман уже проблескивает первый несмелый лучик.

мы преодолеем это

вместе

Я обнимаю Антона, но он не отвечает. Просто стоит, уткнувшись лицом мне в плечо. Слишком избитый, слишком израненный, чтобы реагировать. Ему больно, почти физически, потому что сердце внутри сейчас, наверняка, кровоточит. Ему нужен покой. Нужна защищенность. И свет. Потому что, сколько бы он не тянулся к солнцу, прошлое снова и снова настигает его и тянет на дно своими мерзкими щупальцами. Прижимаю Антона к себе, крепче и теплее, стараясь изо всех сил сказать этими объятиями в тысячу раз больше, чем словами. Такой хрупкий, но в тоже время невероятно сильный.

- Мы преодолеем это. Мы вместе.

- Я поговорю с ним.

слышишь звон, Арс?

а ведь это твое ебаное сердце

Шастун поднимает голову, но теперь в его глазах нет пустоты и потерянности. Теперь там уверенность и огонь.

он не греет

он меня сожжет

- Мне нужно с ним поговорить. Разобраться самому уже во всей этой бесконечной поеботине.

На этих словах Антон сжимает мои пальцы, а затем начинает быстро одеваться. Ступор отпускает через несколько секунд – я преграждаю ему путь в комнату, где еще вчера были сброшены его джинсы.

- Зачем тебе с ним говорить? Что хочешь услышать? Разве ты не понимаешь, что он травит тебя? Специально по капле травит, пока не добьет окончательно. Ты для него как живая игрушка, которой он вертит как захочет. Неужели ты не веришь мне, Антон? Думаешь, Стас заставил его? Тогда зачем он тебе врал про усыновление? Я не нашел никаких документов в приюте об иностранцах, забравших его. Потому что их и не было никогда! Потому что все вранье от начала до конца!

- В этом я и хочу разобраться, Арс! – Антон срывается на крик, и Месси, до этого высунувший морду из спальни, испуганно жмется к моим ногам, не сводя с Шастуна стеклянного взгляда, - во всей этой хуйне разобраться! В глаза его посмотреть и спросить – нахуя? Чем я его, блять, так разозлил, что он подложил меня под потных богатых жирдяев?! Если это все правда, то, сука, похлопаю ему и Оскара вручу за блестящую роль! Но я должен с ним поговорить. И выяснить все сам.

Он проходит в комнату мимо меня, чуть задев плечом. Я иду следом, молча наблюдаю, как он натягивает на себя футболку, потом очередную толстовку. Достает из шкафа носки и на секунду опускается на корточки, чтобы виновато почесать Месси за ухом.

- Мне надо понять, Арс. За что он так со мной. Если только ради бабла, не по принуждению, тогда я лично, сука, похлопаю им обоим. Их план сработал блестяще, блять. Без сучка, без задоринки.

Все, что я могу – это стоять и смотреть, как Антон, трясущими руками перебирает шерсть щенка. За Шастуном – всклоченная кровать и теплый кокон из простыни и одеяла, откуда десять минут назад он выполз, еще ни о чем не подозревая.

Десять, блять, минут.

Полгода на то, чтобы поверить в чудо.

На то, чтобы просыпаться вместе и не прятать глаза.

На то, чтобы сойти с ума и понять, что «утонуть в человеке» не такая уж и метафора.

Полгода, чтобы услышать самые главные слова и задохнуться в объятиях.

И десять минут на то, чтобы все это потерять.

Когда он поднимается, уже полностью одетый, то почему-то прячет глаза. Бледнеет, смотрит в пол и почему-то не уходит, просто стоит на месте. В голове у меня вдруг так неожиданно тихо и пусто, что я не сразу улавливаю это. А в следующую секунду просто иду к нему навстречу

потому что иначе не могу

- Иди тогда. Если решил, - глотай, глотай долбанный кислород, - но только перед этим пообещай мне кое-что, ладно?

Наши взгляды пересекаются, и он коротко кивает.

- Пообещай, что больше никогда не будешь жертвовать собой. Во имя кого бы то ни было. Ни Скруджи, ни меня. Н и к о г о. Обещаешь?

Антон выдерживает паузу, сверлит меня взглядом, потом вздыхает глубоко и снова кивает. Тишина так давит на уши, что хочется растормошить его, заставить говорить, разубеждать меня.

Но он только молчит, оставляя меня наедине с собственными демонами. Они уже почуяли кровь и теперь хищно скалят клыки в предвкушении легкой наживы.

- И еще, - нужно успеть, пока голос еще поддается мне, - запомни, ты всегда, слышишь, всегда сможешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось, в какое бы дерьмо ты ни вляпался – я рядом. За твоей спиной. И всегда помогу тебе.

Это не прощание. Это смазанный финал, от которого слишком веет обреченностью и переигранной драмой. Но мы не в фильме. Никто не щелкнет полосатым нумератором и не скажет "Снято!". И все, что мы говорим и делаем навсегда останется в этой комнате, которая еще хранит вчерашний запах перегара, сигарет и секса.

    Нужно просто отвернуться. Так легче станет, иначе отпустить его просто не смогу. Да и себе-то врать бессмысленно – легче теперь не станет. Станет только хуже, темнее, холоднее.

    Станет никак, потому что уже под кожей.

    Уже по венам вместе с кровью.

    - Арс, ты мне сейчас зачем это все говоришь?

    Его голос доносится словно издалека. Мы все еще в спальне, Месси скулит у ног, выпрашивая завтрак, а за окном, кажется, намечается очень солнечное воскресенье.

    - Я ж не на Луну лечу. И не на Марс. И не на... какие там еще планеты есть?

    - Юпитер.

    - Ну вот. И не туда тоже. Я выйду туда и обратно. Не злись, но мне, правда, нужно услышать все самому, понимаешь? Услышать и закончить уже с этим. Я... я творил из-за него жуткие вещи. И сейчас должен увидеть его сам.

    Мне так отчаянно хочется верить ему. Хочется верить и знать, что он вернется через несколько минут обратно. Мы сядем завтракать, он снова будет точить любимые печеньки, а потом будет упрашивать меня выгулять щенка, потому что самому жутко лень. Так хочется вновь окунуться во все это, закутаться, обернуться несколько раз, чтобы плотнее прижать к себе.

    не отпустить

    Но ебаная реальность пустила свои когти уже слишком глубоко. И вместо веры внутри сейчас только гнетущая неизвестность.

    - Не ходи, Антон. Ничего хорошего ты не услышишь. Только разбередишь еще сильнее. Станет хуже.

    И пусть звучит жалко. Пускай умоляющее, просящее - как угодно. Лишь бы остаться здесь, рядом.

    - Арс, ну перестань уже, блин, - он будто смущается, разом теряя весь свой запал и мгновенно превращаясь из сурового мстителя, которым он был секунду назад, в обыкновенного Антона, в которого я влюбился в прошлом сентябре, - лучше, пока меня не будет – выбери фильм. Там новый боевик вроде вышел вчера. Купи нам места. Но только не на последнем ряду, а то опять ничего не посмотрим.

    Наверное, сердце все-таки рвется. Потому что иначе ноющую, слишком сильную боль в груди по-другому не объяснить. Оно тянется, изо всех сил тянется навстречу Шастуну, толкается вперед, бьется и бьется о ребра, но только ранится, и расходится по швам, истекая кровью.

    Потому что в глазах Антона интерес. Такой живой и неподдельный, что взгляд режет меня прямо по живому, не замечая агонии и мучений.

    со мной он не был таким

    Антон целует меня в следующее мгновение. Касается губами сначала нежно, почти невесомо. Толкается языком, обводя контур нижней губы. Ласкает медленными движениями и обнимает за плечи.

    А я уже мертв внутри. Снаружи уже только оболочка, которая едва может поднять руки, чтобы обнять в ответ. Антон целует и целует, продолжая нести меня навстречу пропасти, забыв о тормозах. И когда он сбросит меня – оболочка разобьется. Потому что знаю – уйдет. Скруджи не обманул меня, потому что Антон уже загорается. Его подстегивает интерес, любопытство и что-то еще. Что-то подозрительно похожее на тягу. Его тянет к Выграновскому. Настолько сильно, что, даже узнав страшную правду, в его взгляде не отразилось ни капли злобы или ярости.

    - Не совершай ошибок, Антон. Никто не стоит твоей жертвы, помни, пожалуйста.

    - Ты так говоришь, блять, будто я ухожу на войну и уже не вернусь. Выбирай места, Арс. И перестань загоняться по ерунде.

    Он отстраняется, идет в прихожую и еще несколько минут возится с кроссовками. Упорно шнурует их, стараясь унять тремор в пальцах, но я вижу, что он очень взволнован. Месси бежит следом, думая, что его сейчас поведут гулять.

    - Попозже, дружище, - Антон любовно гладит щенка по голове, - покорми его, Арс. А потом я пробегусь с ним.

    секунда

    две

    три

    Мне нужно что-то ответить ему, но сил хватает только на короткий кивок. Ничего не осталось – слов, эмоций, воздуха и красок. Он все с собой забирает, набрасывает на плечи ярко-зеленую ветровку, потому что с утра еще довольно прохладно. Натягивает кепку и берет с полки телефон.

    - Я ненадолго.

    Ненадолго.

    Так говорят, когда уходят в магазин за углом.

    Когда идут вынести мусор в домашних шортах, чтобы потом снова завалиться в постель.

    Когда идут гулять с собакой перед вкусным ужином.

    Дверь за ним закрывается, а я все стою и стою в прихожей. Время словно тягучий песок медленно сочится сквозь онемевшие пальцы, но я не могу сдвинуться с места. Мир останавливается, замирает на закрывшейся двери, которая одним махом вдруг словно отрезает меня от Антона. Будто по разные стороны одной слишком бурной реки, которую нам уже вовек не преодолеть. Режет стремительно, так неожиданно и резко, что меня как будто оглушает. Я теряюсь в пространстве, еле-еле нащупываю рукой стену и бессильно сползаю по ней.

    Откуда-то с кухни слышится шорох и глухое поскуливание Месси, требующего внимания и еды.

    К вечеру я, наконец, перестаю ждать. Сидеть в комнате, цепляться за ускользающую надежду и набираюсь сил посмотреть в глаза прогорклой реальности, которая сверлит меня потемневшими окнами и тишиной.

    Тихо.

    Так тихо, что, кажется, даже слегка закладывает уши.

    И внутри у меня проклятая тишина. Не буря, не кипящая злоба, не ураган, сносящий к чертям остатки всего, чем так дорожил.

    того, что любил

    Так было бы легче. Разбить что-нибудь, расколотить на осколки, изранить руки в кровь и сорвать голос в агонии. Но внутри только ледяная пустота и мрак, который тянет и тянет к себе, обещая покой.

    В комнате все точно так же, как осталось с утра. Всклоченная кровать, распахнутая дверца шкафа, несколько учебников на столе и рюкзак, небрежно брошенный у порога.

    И больше ничего нет.

    Нет даже ни одной фотографии.

    «поговоришь со мной?»

    Наша первая встреча не задалась.

    «Давайте заключим договор? Про меня в своем отчете напишите, все, что посчитаете нужным. Что угодно. Что пидор, что меня лечить надо, что не поддаюсь дрессировке. Мне похую, честное слово. Только отцепитесь от меня»

И конечно, я понял сразу, что случай совсем не легкий.

«Антон, если ты скажешь, я уйду» «Уходите»

Но я даже на миг не мог представить, как это знакомство изменит всю мою жизнь.

«Я не люблю апельсины» «А что же ты любишь?» «Авокадо»

Не просто изменит.

«Неужели в детдоме не останется ничего, что бы ты вспоминал с радостью?» «Есть кое-что. Вернее, кто. Эд Выграновский. Его усыновили полтора года назад»

Перевернет.

«Посидите со мной, Арсений Сергеевич. Простите, что разбудил вас» «Ничего страшного. Объясни, что же произошло?» «Простите. Я бы позвонил Журавлю, но... позвонил вам»

Растормошит размеренный уклад.

«Меня опять хотят взять под опеку» «И что здесь такого?» «Всё»

Раскрасит в совершенно сумасшедшие

«Он все равно достал меня. Сделал то, о чем говорил. Превратил меня...» «В кого?» «В шлюху»

«Пообещайте мне» «Я обещаю. Обещаю тебе молчать»

«Почему вы так относитесь ко мне?» « Потому что ты стал дорог мне»

В немыслимые цвета.

«Антон в реанимации. Состояние очень тяжелое»

«Я обещаю тебе, что больше этот кошмар не повторится» «Вы не можете обещать этого» «Могу. И обещаю»

«Ты больше не вернешься в приют»

«Передавай Антошке привет от меня. И от Скруджи тоже»

«Он до сих пор любит Скруджи, этого скользкого урода, который и подсадил его на всю эту дрянь. Однолюб, Арс. Вот, что это значит»

«Я все помню, Арсений Сергеевич. Все, что было здесь в прошлый раз»

«Мне хорошо с тобой»

«Я хочу тебя»

И разрушит всё в итоге.

«И ты мне. Очень нужен»

«А ты любил Выграновского?»

«Я верю тебе»

«Я люблю тебя»

«Я тоже.

Тишина давит слишком сильно. Пластом ложится на грудь, льнет обманчиво-ласково, обнимает за шею, чтобы потом неспешно задушить. Мобильный Антона ожидаемо выключен. Я набираю ему только в семь вечера, но бездушный робот сообщает мне, что абонент недоступен.

«я ненадолго»

Ощущений нет, Боли, злости, горечи – вообще ничего нет.

пустота

Которая скоро сожжет меня изнутри. Расплавит, спалит, а потом развеет серым пеплом.

«он не твой»

К полуночи туман перед глазами начинает рассеиваться. Затекшие за день ноги едва шевелятся, и пока я бреду на кухню пару раз чуть не падаю. Вода не придает сил, не охлаждает, не бодрит. Просто льется по осипшему горлу в пустой желудок.

«он все еще любит меня»

Стакан летит в стену неожиданно даже для меня самого. Осколки разлетаются по сторонам, а на стене остается несколько недопитых капель, теперь красочно размазанных по обоям.

«Антон ведомый»

Дрожащие пальцы зарываются в волосы и тянут их слишком сильно. Но боли снова нет. Я сжимаю зубы до скрежета, дергаю пряди, бью себя по лицу – но ничего.

Ебаная пустота.

Она растет внутри, заполняет, расползается уродливой, смердящей жижей и забивает все рецепторы и легкие, сводит мышцы в тугую судорогу и стягивает нервы в ноющий клубок.

«Все ваши потрахушки для него только повод отвлечься. Он мой. И всегда был»

Забыться бы, хоть на мгновение. Выдохнуть и почувствовать хоть что-нибудь. Меня потом изорвет, потом изломает. Нахлынет одномоментно и смоет, оставив только горький привкус разочарования и обиды. А сейчас лишь тишина и собственное сердце, бьющееся в проклятом, томящемся ожидании.

В немом ожидании, что дверь все-таки откроется.

У него ведь есть свой ключ.

И не только от дверного замка.